Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Как это было: Объединение Германии

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Горбачев Михаил Сергеевич / Как это было: Объединение Германии - Чтение (стр. 6)
Автор: Горбачев Михаил Сергеевич
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


13 февраля в Оттаве проходила встреча министров иностранных дел 23 государств Европы, США и Канады. Там же министры СССР, США, Англии, Франции, ГДР и ФРГ договорились о создании «института 2+4» — для обсуждения внешних аспектов немецкого единства.

Я счел момент подходящим, чтобы публично обобщить свои подходы к объединению Германии и дал интервью газете «Правда». Мне представляется уместным напомнить о моих взглядах на эту проблему в тот период.

Вопрос: В редакцию продолжают поступать письма, в которых читатели просят разъяснений по вопросу об объединении Германии. Известно, что и на Западе на этот счет высказывается немало разных суждений, в том числе — и относительно итогов Вашей встречи с канцлером Колем. Что бы Вы могли сказать по этому поводу?

Ответ: Вопрос действительно очень важный, один из главных в современной международной политике. Я бы выделили тут два аспекта.

Первый — это право немцев на единство. Мы никогда не отрицали этого права. И хочу напомнить, что даже сразу после войны, которая принесла нашему народу и законную гордость победы, и ничем не измеримое горе, естественную ненависть к ее виновникам, Советский Союз выступал против расчленения Германии. Не нам принадлежит эта идея, и не мы несем ответственность за то, как потом, в условиях «холодной войны», стали развертываться события.

Добавлю к этому: даже после того, как появились два германских государства, Советское правительство совместно с ГДР продолжало отстаивать принцип единства Германии. В 1950 году СССР поддержал предложение ГДР о восстановлении общей германской государственности. 10 марта 1952 года Советское правительство выдвинуло план объединения Германии в едином демократическом и нейтральном государстве. Запад отверг и это предложение. В 1954 году на совещании министров иностранных дел в Берлине мы вновь предложили создание единой демилитаризованной Германии. И вновь получили отказ. Год спустя, 15 января 1955 года, Советское правительство выдвинуло предложение о создании единой Германии с избранным на свободных выборах правительством, с которым был бы подписан мирный договор. И это предложение осталось без ответа. В 1957 — 1958 годах не было даже рассмотрено выдвинутое ГДР и активно нами поддержанное предложение о создании германской конфедерации. В 1959 году последовало новое советское предложение на совещании министров иностранных дел четырех держав: заключить мирный договор с единой объединенной Германией, которая не входила бы в военно-политические группировки, но обладала бы определенным военным потенциалом. Результат — тот же.

Да и при заключении Московского договора СССР не исключал в перспективе преодоления раскола Германии. Свидетельством тому — принятие нашим правительством «Письма о германском единстве», которым Брандт и Шеель сопроводили подписание ими этого Договора.

Таковы факты.

Как видите, этот вопрос для нас не новый. Мы исходим из того — и об этом мне приходилось не раз и публично, и в контактах с немецкими политическими деятелями говорить, — что история так рассудила, что возникли два германских государства, и ей принадлежит рассудить, какой в конце концов будет государственная форма существования немецкой нации. И вот история заработала неожиданно быстро. В этих условиях мы еще раз подтвердили, что немцы сами должны определить, как, в какие сроки и в каких формах будет проходить их объединение. Об этом шла речь и в беседах с X. Модровом, и вскоре затем — с Г. Колем. Но это — лишь одна сторона проблемы, и в этих беседах не только об этом говорилось.

Вопрос: Что Вы имеете в виду?

Ответ: Прежде всего то, что объединение Германии касается не только немцев. При всем уважении к этому их национальному праву ситуация такова, что невозможно себе представить, чтобы немцы между собой договорились и потом предложили всем остальным одобрить уже принятые ими решения. Есть вещи фундаментальные, которые международное сообщество вправе знать и в которых не должно быть места для двусмысленности.

Далее. Должно быть изначально ясно, что ни сам процесс сближения ФРГ и ГДР, ни единая Германия не должны нести ни угрозы, ни ущерба национальным интересам соседей и вообще кому бы то ни было вовне. И конечно — исключается всякое посягательство на границы других государств.

Помимо незыблемости сложившихся в результате Второй мировой войны границ, что является самым существенным, есть и другие ее последствия. Никто не отменял ответственности четырех держав. И снять ее с себя могут только они сами. Мирного договора с Германией еще нет. И только он может в международно-правовом порядке окончательно определить статус Германии в европейской структуре.

На протяжении длительного времени безопасность, как бы то ни было, поддерживалась наличием двух военно-политических союзов — ОВД и НАТО. Пока только намечаются предпосылки для формирования принципиально новой системы безопасности в Европе. Поэтому сохраняется и роль этих союзов, хотя она существенно модифицируется по мере снижения вооруженного противостояния, ослабления военного компонента безопасности, усиления политических аспектов их деятельности. Следовательно, и воссоединение Германии должно происходить с учетом этих обстоятельств, а именно — недопустимости нарушения военно-стратегического баланса двух этих международных организаций. Тут должна быть полная ясность.

И последнее. Из сказанного вытекает, что процесс объединения Германии органически связан и должен быть синхронизирован с общеевропейским процессом, с его стержневой линией — формированием принципиально новой структуры европейской безопасности, которая придет на смену блоковой.

Вопрос: Известно, что в Оттаве министры иностранных дел договорились о механизме обсуждения германского вопроса с участием СССР, США, Великобритании, Франции, ФРГ и ГДР. Не могли бы Вы пояснить, как мыслится роль этого механизма?

Ответ: Действительно, речь идет об определенной форме обсуждения германского вопроса между шестью упомянутыми государствами. Кстати, идея такой процедуры родилась в Москве и в западных столицах одновременно и независимо друг от друга. О ней мы говорили с X. Модровом и потом с Г. Колем. И всякие ссылки на приоритеты вряд ли уместны.

Правовая ее основа связана с итогами войны, с ответственностью четырех держав за будущую роль Германии в мире. Вместе с тем она учитывает и огромные перемены, которые произошли с тех пор в Европе и в мире, в самих двух германских государствах, поэтому и включает их в формулу этого механизма, условно названного «2+4».

Задача состоит в том, чтобы всесторонне и поэтапно обсудить все внешние аспекты германского воссоединения, подготовить вопрос к включению в общеевропейский процесс и к рассмотрению основ будущего мирного договора с Германией. Причем эффективность таких консультаций, их авторитет зависят от степени доверия и открытости между всеми участниками. Разумеется, суверенные государства могут осуществлять любые контакты, в том числе и по германскому вопросу, на двусторонней и любой другой основе. Но мы исключаем такой подход, когда трое или четверо будут первоначально сговариваться между собой и выкладывать остальным участникам уже согласованную позицию. Это неприемлемо.

Вопрос: А нет ли в этой процедуре элемента дискриминации по отношению к другим странам, тоже участвовавшим в войне?

Ответ: Вопрос правомерный. Именно поэтому, не умаляя исторически обусловленного права четырех держав, мы связываем механизм «2+4» с общеевропейским процессом и вместе с тем понимаем особый интерес других стран, не обозначенных в этой формуле. А следовательно — и их законное право защищать свои национальные интересы. Прежде всего я имею в виду Польшу — незыблемость ее послевоенных границ, как и границ других государств, должна быть гарантирована. Такой гарантией может быть только международно-правовой акт.

Вопрос: Как Вы оцениваете определенную тревогу среди советских людей, да и со стороны других европейских народов, по поводу перспективы возникновения в центре Европы единого германского государства?

Ответ: И исторически, и психологически такое беспокойство понятно. Хотя нельзя отрицать, что немецкий народ извлек уроки из опыта гитлеровского господства и Второй мировой войны. В обоих германских государствах выросли новые поколения, которые смотрят на роль Германии в мире иначе, чем, скажем, на протяжении последних ста с лишним лет и особенно — в период нацизма.

И, конечно, важно, что не только со стороны общественности ФРГ и ГДР, но и на официальном, государственном уровне не раз перед лицом всего мира было заявлено: с немецкой земли никогда не должна исходить война. А в беседе со мной Г. Коль дал еще более обязывающую трактовку этой формулы: с немецкой земли должен исходить только мир.

Все это так. Однако никто не имеет права игнорировать негативный потенциал, сложившийся в прошлом в Германии. И тем более невозможно не учитывать народную память о войне, о ее ужасах и потерях. Поэтому очень важно, чтобы немцы, решая вопрос об объединении, помнили о своей ответственности и о том, что необходимо уважать не только интересы, но и чувства других народов.

В особенности это касается нашей страны, советского народа. Он имеет неотъемлемое право рассчитывать и возможность добиваться того, чтобы от объединения немцев наша страна не понесла ни морального, ни политического, ни экономического ущерба и чтобы в конце концов был реализован давний «замысел» истории, которая определила нам жить рядом, протянула между нашими народами нити связей и глубокого взаимного интереса, перекрестила — иногда в трагических столкновениях — наши судьбы и которая в условиях новой эпохи дает нам шанс доверять друг другу и плодотворно сотрудничать».

После того как канцлер побывал в Вашингтоне, 28 февраля у меня состоялся телефонный разговор с Бушем. Из этого разговора мне стало совершенно ясно: Коль и Буш окончательно договорились о членстве объединенной Германии в НАТО. И это становилось, по сути, главным международным вопросом в дальнейшем процессе объединения Германии.

Во всех своих публичных выступлениях весной 1990 года и в переговорах с иностранными деятелями я держался той точки зрения, что нахождение объединенной Германии в НАТО неприемлемо. Я рассчитывал в этом опереться на позиции других европейских стран. Но, кроме согласия со мной правительства Модрова, такой поддержки я ни у кого не нашел, даже со стороны членов Варшавского Договора, включая Польшу. Несколько даже неожиданным было, когда министр иностранных дел Великобритании Хэрд на встрече со мной выставил те же аргументы, какие я уже неоднократно слышал от американцев. А именно: было бы лучше, если такая крупная держава в случае ее объединения не оставалась бы предоставленной самой себе. Выход Германии из НАТО означал бы практически крах этого союза, а значит, сделал бы невозможным сохранение американских войск в Европе. В этих условиях тем более невозможно оставлять Германию вне всяких союзнических рамок.

Логика была такая: европейские союзники Германии по НАТО побаиваются ее мощи. Гарантию своей безопасности они видят в присутствии американских войск. Но легитимность их присутствия опирается на НАТО. НАТО же без Германии обречено на исчезновение.

Наша же логика состояла в том, чтобы предельно синхронизировать германское объединение с общеевропейским процессом, с его институциализацией. Тогда Германия не оставалась бы «в одиночестве». А НАТО и ОВД пора коренным образом реорганизовать, превращая в преимущественно политические системы.

Но, увы, такой синхронизации добиться не удалось: германское объединение набрало уже невероятно быстрый темп. А после выборов в Народную палату ГДР 18 марта, на которых победил «Альянс за объединение Германии» (вместе с СДПГ почти 70% голосов), ГДР потеряла всякую способность сопротивляться объединению; на основе 23-й статьи Конституции ФРГ последняя ее просто поглощала.

Более того, правительство, которое возглавил Л отар де Мезьер, сознательно сделало ставку именно на такую форму объединения. Когда на встрече с ним в Москве 29 апреля 1990 года я критически высказался по поводу 23-й статьи, он мне возразил: «Мы по-другому оцениваем ситуацию. В своей предвыборной кампании мы прямо отдавали предпочтение этому пути к объединению и получили на это мандат наших избирателей.

…Наш подход учитывает то обстоятельство, что, скажем, при проведении референдума на эту тему шансы ГДР с ее 16 миллионами граждан добиться успеха не очень большие. Нам будет трудно убедить 60 миллионов западногерманских граждан в том, что они должны изменить свой Основной закон, при котором они, вообще-то говоря, жили довольно хорошо».

Еще до выборов я вновь встречался в Москве (6 марта) с делегацией Совета Министров ГДР во главе с Модровом. В ходе обмена мнениями Модров сообщил мне позицию своего правительства относительно сохранения прав жителей ГДР на собственность, которую они получили в результате конфискации ее у военных преступников и крупных помещиков в 1946 году.

Я хотел бы задержаться на этой теме, поскольку она стала впоследствии предметом очень острых споров в Германии. Я тогда никак не отреагировал на слова Модрова. Повторил только, что объединение поставит Германию, с точки зрения международного права, в равное положение с другими членами мирового сообщества.

Я и тогда, и потом считал, что упомянутый Модровом вопрос — внутреннее дело самих немцев. Во всех своих заявлениях этого времени я считал необходимым подчеркивать: во внутренние дела мы не вмешиваемся. Другое дело, что я и тогда, и сейчас считаю несправедливым и политически нецелесообразным лишение бывших граждан ГДР той собственности, которую они получили от советских военных властей по окончании войны. Кстати, эти акты были потом закреплены законодательством суверенного государства — Германской Демократической Республики.

Но, повторяю, этот вопрос для меня был и остается чисто внутренним, немецким. И никогда — в переговорах ни с Модровом, ни с Колем, ни с тем же де Мезьером — вопрос не ставился в контекст объединения как непременное условие. Модров 7 марта 1990 года с письмом на эту тему обратился ко мне и к Колю. Ответом на письмо с нашей стороны было заявление Советского правительства 28 марта.

Там подробно излагалось, каким образом и на основе каких принципов осуществлялась передача собственности по окончании войны. Было сказано, что Советский Союз выступает против попыток поставить имущественные отношения под вопрос в случае возникновения единой Германии, что Советское правительство разделяет позицию правительства ГДР — о необходимости строгого соблюдения защищенности социально-экономических прав и интересов миллионов граждан ГДР.

Формулы, как видите, недвусмысленные. Но все они исходят из того, что ГДР будет отстаивать эти позиции в переговорах с представителями ФРГ. А мы, Советское правительство, фиксируем свою поддержку гэдээровской позиции. Но нигде в документе даже намека нет на то, что, если власти ФРГ отвергнут такую позицию, мы пойдем на срыв всего процесса объединения. Такая постановка вопроса просто абсурдна. В одном из интервью по поводу таких обвинений, будто я позже, перестав быть президентом, «забыл о своем требовании», об «условии», якобы предъявленном Колю, и т. п., я сказал: здесь путают Божий дар с яичницей, то есть ставят в один ряд исторически несопоставимые вещи.

Переговоры на эту тему шли между самими немцами. 15 июня 1990 года было принято Совместное заявление правительств ФРГ и ГДР об урегулировании открытых имущественных вопросов. Председатель Совета Министров и министр иностранных дел ГДР де Мезьер и министр иностранных дел ФРГ Геншер проинформировали 12 сентября 1990 года Шеварднадзе об этом Заявлении в своем письме. Там сказано буквально следующее: «Изъятия имущества, проведенные на основе прав и верховенства оккупационных властей (в 1945 — 1949 гг.), являются необратимыми. Правительства Советского Союза и Германской Демократической Республики не видят возможности пересмотреть принятые в то время меры. Правительство Федеративной Республики Германии, учитывая историческое развитие, принимает это к сведению. Оно придерживается мнения, что за будущим общегерманским парламентом должно быть оставлено право принять окончательное решение о возможных государственных мерах по компенсации.

В соответствии с п. 1 ст. 41 Договора между Федеративной Республикой Германии и Германской Демократической Республикой об установлении единства Германии от 31 августа 1990 г. (Договора об объединении) упомянутое совместное заявление является составной частью этого Договора. В соответствии с п. 3 ст. 41 Договора об объединении Федеративная Республика Германии не будет принимать правовых актов, которые противоречили бы процитированной выше части совместного заявления».

Шеварднадзе в качестве министра иностранных дел СССР принял это письмо к сведению. Не более того. И никаких официальных решений в Москве на этот счет никто не принимал, что совершенно понятно.

Как видно из процитированного документа, договоренность об имущественных отношениях, о которых идет спор, состоялась между самими немцами, и ни в какие документы, подписанные официальными лицами Советского Союза, эти положения никогда не включались.

Чтобы поставить последнюю точку на этой теме, хочу еще раз напомнить о следующем: кроме вышеупомянутой фразы Модрова в беседе со мной 6 марта, этот вопрос не поднимался никогда ни канцлером Колем, ни Геншером, ни де Мезьером, сменившим 12 апреля Модрова на посту премьера ГДР. Естественно, сам я, по названным выше соображениям, никогда не ставил и не мог ставить его, тем более в качестве условия своего согласия на объединение Германии. Все претензии на этот счет я категорически отвожу.

Однако вернусь к главной теме.

5 мая начались переговоры по формуле «2+4» в Бонне. Участники изложили свои позиции по внешним аспектам строительства немецкого единства. Согласована была повестка дня работы этого «института» из четырех пунктов: 1) границы; 2) военно-политические вопросы с учетом подходов к приемлемым структурам безопасности в Европе; 3) Берлин; 4) окончательное международно-правовое урегулирование и ликвидация прав и ответственности четырех держав.

Согласован календарь следующих встреч в рамках «2+4»: июнь — в Берлине, июль — в Париже, сентябрь — в Москве. Решили пригласить Польшу на парижскую встречу (по вопросу о границах).

Попытки Шеварднадзе на встрече в Бонне отстоять предписанную ему в директивах Политбюро позицию по вопросу о невхождении единой Германии в НАТО никто не поддержал.

Приближалось 45-летие Победы в Великой

Отечественной войне. Мне предстояло выступать в Кремле на торжественном собрании, посвященном этой дате, с которой едва ли не у каждой советской семьи были связаны глубокие переживания. Я решил именно в этот день объяснить народам СССР нашу политику в отношении Германии и обрисовать перспективу, на которую эта политика дает нам возможность рассчитывать. Вот что я, в частности, сказал тогда:

«Мы с сочувствием относимся к понятному желанию немцев ГДР и ФРГ жить единой семьей. Настала пора перевернуть эту послевоенную страницу в истории Германии.

Убежден, что выражу общее мнение, сказав: советские люди за сотрудничество с этой новой Германией. Сохранение и расширение экономических связей, взаимодействие двух наших великих народов на почве науки и культуры, политический диалог между ними могут многое дать цивилизации и послужить одной из опор хельсинкского процесса.

Но нужны надежные гарантии, что при объединении двух германских государств не будут нарушены интересы нашей безопасности, как и других народов, стратегическая стабильность в Европе и мире.

Сейчас начаты переговоры по формуле «2+4», идут и двусторонние контакты с правительствами США, Великобритании, Франции, ГДР, ФРГ, а также Польши, Югославии, Италии, некоторых других государств. Среди важных тем, стоящих перед «шестеркой», — германский мирный договор, который окончательно подвел бы черту и под Второй мировой, и под «холодной войной».

Он должен дать уверенность в том, что с немецкой земли впредь будет исходить только мир. Договор призван определить военный статус Германии и ее место в общеевропейской структуре безопасности, зафиксировать ее обязательства в том, что касается нерушимости послевоенных границ.

Подчеркну: нам чужда мысль о документе, дискриминирующем Германию, затрагивающем национальное достоинство немцев. Новый Версаль неуместен, как не нужно и перелицовывание сепаратных соглашений 1952 — 1954 годов. Нет, это должен быть акт мира в точном и полном смысле слова».

Могу добавить к этому то, что я сказал Хорсту Тельчику, помощнику канцлера, приехавшему в Москву по его поручению 14 мая:

«Сейчас мы вышли на магистральный путь развития советско-германских отношений. А ведь за спиной у нас 27 миллионов погибших советских людей, 18,5 миллиона раненых, контуженых, десятки миллионов осиротевших и потерявших здоровье. Вся нация была потрясена до основания. То же можно сказать и о немцах.

Поэтому оба наших народа призваны строить свои отношения в будущем так, чтобы их ничто не омрачало. На мой взгляд, за многие столетия сегодняшняя ситуация — самая благоприятная для старта в новое будущее отношений между Германией и Россией».

Мое выступление в канун Дня Победы было воспринято в стране с пониманием. Никаких признаков несогласия в народе, тем более протестов, не было. Правда, антиперестроечная сталинистская оппозиция уже взяла на вооружение против меня и германскую тему. Однако это не поколебало моей решимости довести дело до конца.

Предстояла давно согласованная поездка в Вашингтон, где мы с президентом Бушем должны были обстоятельно обсудить большой круг вопросов, включая подготовку договора по ядерным СНВ. Понятно, что не мог быть обойден и германский вопрос в контексте общеевропейского процесса.

В порядке подготовки моего визита 18 мая в Москву приехал Джеймс Бейкер.

С первого же захода в разговоре я понял, что он приехал доказывать целесообразность и неизбежность вхождения единой Германии в НАТО. Я сразу же и в довольно жесткой форме обратил его внимание на противоречивость позиции американской администрации в этом вопросе:

«Ваша позиция на этот счет противоречива. Я не знаю, чем Она питается. Может быть, вы боитесь объединения Европы? Я не раз говорил и здесь, и в Европе и могу подтвердить сейчас: мы понимаем необходимость присутствия — не обязательно военного — Соединенных Штатов во всех европейских процессах. Вы можете из этого исходить. Но вот вы говорите: обе Германии являются миролюбивыми, демократическими странами и нет оснований видеть какую-то опасность в происходящем. Вы говорите, что мы преувеличиваем опасность. Но если это так, если вы не считаете это важным фактором, то почему не согласиться с тем, чтобы объединенная Германия была членом Варшавского Договора?

Или другое: вы говорите, что немцам можно доверять, что они доказали это. Но если это так, зачем включать Германию в НАТО? Вы отвечаете: если Германия не будет в НАТО, это может создать проблемы в Европе. Выходит, вы не доверяете Германии.

…Мы хотели бы рассчитывать на серьезный подход с вашей стороны. И когда видим элементы игры с нами, нас это беспокоит. Разве это нужно? Разве можно допустить, чтобы наши отношения превратились в какую-то возню? Мы видим, что порой у вас возникает искушение воспользоваться ситуацией».

Бейкер заверял меня, что политика его администрации не направлена на то, чтобы оторвать Восточную Европу от Советского Союза. «Прежде, — признал он, — у нас была такая линия. Но сегодня мы заинтересованы в том, чтобы построить стабильную Европу и сделать это вместе с вами».

Он говорил мне, что их желание иметь объединенную Германию в НАТО объясняется тем, что, если она не будет твердо укоренена в европейских институтах, могут возникнуть условия для повторения прошлого. Общеевропейские структуры в рамках СБСЕ пока еще, как он выразился, прекрасная мечта, а НАТО существует. Если Германия не будет в НАТО, то она займется обеспечением своей безопасности иным путем, захочет получить ядерную безопасность. Он ссылался также на принцип Хельсинкского договора, согласно которому каждое государство имеет право выбирать, в каком союзе оно хочет быть или не быть нигде. И если, мол, Германия захочет войти в Варшавский Договор, что вы предлагаете, то мы, США, хотя и против, но препятствовать не будем. Сейчас же, продолжал госсекретарь, налицо факт совершенно определенного и решительного желания Коля и нового правительства ГДР, чтобы объединенная Германия вошла в НАТО в качестве полноправного члена. За это выступают и ваши союзники по Варшавскому Договору. При этом Бейкер заверял меня, что Вашингтон не принуждал ни Венгрию, ни Чехословакию, ни Польшу выступать с таких позиций. Это их совершенно свободно выраженное мнение.

В конце концов Бейкер изложил заранее подготовленную администрацией США программу, которая как бы компенсировала вступление единой Германии в НАТО — те самые знаменитые его «9 пунктов». Должен сразу сказать, что в них были и разумные предложения, приемлемые для нас. Кстати, некоторые из них вошли потом в договоры об объединении Германии.

Бейкер гарантировал, что США добьются от Германии сокращения и ограничения численности бундесвера и, конечно, отказа производить, создавать или приобретать ядерное, химическое и биологическое оружие. Впрочем, это и так было ясно, Коль неоднократно клялся мне, что так и будет.

Бейкер обещал, что на определенный переходный период на территории, которую сейчас занимает ГДР, не будет войск, подчиненных НАТО, что на этот период советские войска могут оставаться там на тех же основаниях, на каких они сейчас там находятся.

Бейкер обещал начать постепенно реконструкцию НАТО, придавая ей все больший характер политической организации. И будет осуществлен пересмотр военной доктрины НАТО.

Он сообщил, что есть уже твердая договоренность и американцы будут стоять на этом непоколебимо — о том, что единая Германия будет включать в себя только территорию ГДР, ФРГ и Берлин. Никаких территориальных притязаний с ее стороны не последует.

Бейкер заверял меня, что американская администрация предпримет все возможные со своей стороны усилия, чтобы быстрее превращать СБСЕ в постоянный институт, который стал бы краеугольным камнем новой Европы.

Девятый пункт его программы содержал заверения в том, что при объединении Германии будут должным образом учтены экономические интересы Советского Союза.

Я высказал позитивное отношение к общей направленности этой программы из 9 пунктов, но считал, что вопрос не закрыт, что перед моей встречей с президентом США в Вашингтоне надо еще все основательно обдумать.

Бейкер стал заверять меня, что никакого насилия над немцами, с тем чтобы они вступали в НАТО, нет и не будет, они вправе выбирать. И если они выберут что-то другое, а не НАТО, Соединенные Штаты с этим примирятся.

Я понимал, что в поведении администрации есть элементы игры и Бейкер в эту игру ловко играл. Я, кстати, прямо ему об этом сказал. Он потом в своих мемуарах признал, что для него главной целью было убедить меня в неизбежности вхождения Германии в НАТО.

Однако были и реалии. Я их тоже отлично видел. Германию нельзя было действительно оставлять в ситуации, аналогичной той, в какой она оказалась после Версаля. Всерьез рассчитывать на то, что Германия войдет в Варшавский Договор, тоже было невозможно. И, конечно, наиболее важным моментом было то, что Германия, в лице пока еще обоих правительств, стояла за вступление в НАТО.

Тем не менее я решил предпринять последнюю попытку, отложив ее на разговор с Бушем через две недели. Не то чтобы я боялся вступления Германии в НАТО. Я был убежден, что «холодная война» не вернется ни при каких обстоятельствах и военной угрозы для нашей страны с Запада уже не существует. Однако в политике еще сохранялись подходы, в которых большое значение придавалось балансу вооруженных сил. И, конечно, наиболее существенным был психологический момент — восприятие НАТО в сознании советских людей.

25 мая, накануне моего визита в Вашингтон, в Москве побывал Миттеран. На встрече с ним в Киеве в начале декабря 1989 года наши позиции по германскому вопросу практически совпали. Оба мы выступали за постепенное сближение ГДР и ФРГ в рамках европейского процесса.

Важно было знать позицию президента Франции теперь, в изменившейся обстановке. Он пользовался огромным международным авторитетом, а для его страны то или иное решение германского вопроса имело жизненное значение. Учитывал я также и то, что у нас с Франсуа Миттераном сложились доверительные отношения. Мы говорили предельно откровенно, дипломатические экивоки давно уже исчезли из нашего с ним общения. Я рассказал Миттерану о нашей полемике с Бейкером незадолго перед тем в Москве и задал вопрос:

— Что же будем делать дальше?

— В данной ситуации, — сказал Миттеран, — существуют объективные реалии, которые невозможно обойти. Ваша аргументация с Бейкером была очень искусна с диалектической точки зрения, в плане умения вести беседу. Но ведь Ваш собеседник мог ответить Вам, что он не занимается политической фантастикой. Действительно, ФРГ — член НАТО, и именно она — если называть веши своими именами и отбросить дипломатическую оболочку происходящего — поглощает ГДР.

— Но ведь мы не говорим о поглощении, — возразил я.

— Но и я никогда не говорю о поглощении! Просто сейчас, в беседе с Вами, я называю реалии их именами… Каждое поколение живет для себя. Поэтому главная задача высших политических руководителей заключается в том, чтобы обеспечить преемственность истории. Но нынешнее поколение более не хочет считать себя связанным грузом прошлого.

— Мы безусловно за движение вперед, — согласился я. — Но есть такие вещи, которые не могут стать предметом политического торга. Это надо понимать. В нашем случае это 27 миллионов погибших и 18 миллионов искалеченных.

— Надо понимать также, — продолжал Миттеран, — что ускорение процесса объединения Германии, начавшееся в ноябре прошлого года, опрокинуло высказывавшиеся на этот счет возражения. До этого на встречах в верхах Европейского Союза Коль не осмеливался даже заикнуться об объединении. Но уже в апреле этого года можно было считать, что объединение произошло, по крайней мере в умах.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11