Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мельница желаний

ModernLib.Net / Фэнтези / Гурова Анна Евгеньевна / Мельница желаний - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Гурова Анна Евгеньевна
Жанр: Фэнтези

 

 


Анна Гурова
Мельница желаний

Пролог

 
 
      Солнце взошло в густом тумане, а потом с севера налетел такой колючий и студеный шквал, словно кто-то наслал его с самого Вечного Льда. Еще вчера море было зеленым, как летний луг, а теперь катились одна за другой тусклые угрюмые волны. Небо с утра затянуло слоистыми облаками. Солнце то проглядывало сквозь них расплывчатым пятном, то совсем скрывалось в мутной хмари. Одно хорошо — ветер оказался попутным. Поставили мачту, подняли парус — корабль побежал веселее.
      Корабль был двадцативесельный драккар, всей команды — четыре десятка рабов-гребцов из саамских племен да кормчий, наемник-варг, с двумя помощниками. Управившись с парусом, варги устроились на корме отдохнуть и перекусить. Каждый вытащил свои припасы — то, что догадался взять в поход. Гребцов же не кормили третий день. Все, в том числе и сами гребцы, понимали, что это значит: обратной дороги для них не будет.
      «Очень кстати пришелся попутный ветер, — подумал Бьярни, кормчий. — Еще такой денек, как вчера, и господам тунам пришлось бы самим садиться на весла».
      Он представил себе это зрелище и усмехнулся, убедившись, что туны не смотрят в его сторону.
      Корабельщики задумчиво съели по вяленой треске, зажевали кислым ржаным хлебом, и Аке, молодой помощник, тихо спросил:
      — Узнали, куда идем-то, дядя Бьярни?
      — Куда похъёльцы скажут, туда и пойдем, — ответил кормчий, суровостью тона намекая Аке, что лучше бы тому помолчать. Но помощник не унимался:
      — Недоброе здесь место — что небо, что море. Вы заметили, что уже почти полдень, а тени не двигаются?
      Бьярни промолчал, поскольку сказать ему на это было нечего. Сколько лет он уже служил тунам, а таких странных походов еще не случалось. Третий день, как они отчалили от берега, сразу взяв курс в открытое море, и с тех пор их окружали только волны, да касатки, да косяки рыбы. И плавучие ледяные горы, которым в это время года здесь появляться не положено. Бьярни знал все острова, бухты и проливы великого Гандвика, от единственной незамерзающей гавани Похъёлы до скал Норье и лесистых берегов южной Саксы, но куда они сейчас забрались, не понимал.
      И море незнакомое, и всё вокруг неправильно. Вчера целый день упорно дул встречный ветер, гребцы выбивались из сил, а к вечеру море заволокло туманом, и почти сразу всех потянуло в липкий, неодолимый сон. Слава Одноглазому, выручили туны — полночи пели руны, отгоняя белое марево и не давая никому заснуть. Около полуночи туман наконец разметало ветром — и на небе проглянули незнакомые звезды.
      — Туны небось знают, куда плыть, — повторил Бьярни. — Они нас отсюда выведут.
      — Ничего, без нас все равно не выберутся, — проворчал Олоф, надсмотрщик за гребцами, садясь рядом и доставая увесистый мешок со снедью. — Ветер-то попутный задул — ух, вовремя! Рабы едва веслами ворочают. До чего же квелый, никудышный народец эти саами, и взять с них нечего. Помню, позапрошлым летом ходили мы…
      — У тебя, говорят, ночью несколько гребцов погибло?
      — Вроде того. Кто сидел дальше всех от тунов и тумана нахлебался — уснул и не проснулся. Их так спящими и выбросили за борт. — Олоф оглянулся, понизил голос — А может, сначала кровь выпили, а выкинули уже потом. Не пропадать же добру.
      — Хватит повторять рабские выдумки, — с досадой сказал Бьярни.
      — Выдумки-то выдумками, однако… Я следил за тем, как бросали спящих гребцов, — у одного точно кровь спустили. Уж поверьте, я разбираюсь. Думаешь, почему туны с собой еды не взяли? — Олоф махнул рукой вниз, где чернели головы гребцов: — Вон она, их пища.
      Аке недоверчиво фыркнул.
      — Быть того не может! Да я бы никогда к людоедам не нанялся!
      Бьярни и Олоф одинаково ухмыльнулись.
      — Пусть хоть друг друга жрут, лишь бы нам платили, — сказал надсмотрщик.
      Туны недаром набирали наемников только среди морского народа земли Норье. Слухи об отваге и жестокости варгов расходились по всему миру гораздо дальше, чем заплывали их драккары. Что на море, что на побережьях их боялись сильнее, чем злых чародеев-тунов. Темная страна Похъёла, где царит вечный холод и ночь длится полгода, слишком далеко, чтобы бояться ее по-настоящему. Алчность же варгов неутолима.
      — Ты не прав, — возразил надсмотрщику Бьярни. — Никто никого не жрет. Туны все ж не звери… хоть, конечно, и не люди. А не взяли припасов, потому что точно знают, куда и сколько нам плыть.
      Подумал и добавил:
      — Надеюсь.
      Наемники одновременно посмотрели на нос драккара. Там с самого рассвета стояли туны, неподвижные, словно изваяния. Не мигая, они смотрели вперед, в свинцовое море, изредка перебрасываясь словами на своем тайном языке. Как будто каждый миг чего-то ждали.
      Тунов было девятеро. Акка Лоухи, ее ближайшие родичи, ее охрана, ее придворный колдун с учениками. Все они принадлежали к одному клану и вместе на драккаре оказались наверняка не случайно. Недаром отплывали тайно — хотя какие тайны могут быть у одного туна от другого? Недаром говорят, что тун родится колдуном, как, к примеру, варг — воином, и охотником — лесной житель карьяла.
      Акка Лоухи, глава древнейшего в Похъёле рода Ловьятар, выглядела худой, высокой старухой. У нее было костистое лицо и не по годам острый взгляд хищной птицы. Жесткие сивые волосы прядями падали на спину из-под железного венца, в ушах покачивались оправленные в серебро аметистовые щетки; широкое ожерелье, защищающее не хуже доспеха, скрывало тощую грудь. Лоухи считалась в Похъёле ловкой интриганкой и опасной чародейкой. Охрана за ее спиной присутствовала скорее для пущей важности, а не по необходимости. На своем корабле та, кого уже потихоньку называли Хозяйкой Похъёлы, могла никого не опасаться.
      Колдун по прозвищу Филин, настоящего имени которого никто не знал, смотрелся рядом с ней дряхлой развалиной. Поредевшие волосы выбелила старость, а тонкие кости как будто гнулись под невеликой тяжестью его тщедушного тела. В худых птичьих лапках он держал кантеле, искусно изготовленное из высушенной человеческой руки. Струны были натянуты на скрюченные пальцы, словно бывший хозяин руки перед смертью запутался в железной паутине. Кантеле, разумеется, было чародейским; подобного ему не было ни у кого в Похъёле, и не было туна, который не мечтал бы заполучить его.
      Позади Лоухи застыли родичи-туны, свита и охрана. Одеты они были, на первый взгляд, неказисто — в косматые серо-сизые плащи от шеи до пят. Однако любой, кто хоть раз видел тунов вблизи, сразу понял бы, что это никакие не плащи, а мощные крылья. Похъёльские оборотни, распушив перья, наслаждались током ветра. Людям он казался смертоносно-холодным, тунам был — ласковым бризом. Все они были схожи между собой: длинные бурые или сизые волосы, схваченные железными обручами, пронзительные аметистовые или черные глаза, смуглая кожа с синеватым отливом, тонкие птичьи черты, почти безгубые рты. Маховые перья охранников украшали острые железные накладки, лица скрывали легкие клювоголовые шлемы, руки — когтистые латные перчатки. Рядом с Лоухи стоял мальчик-подросток, черноволосый, в иссиня-черных перьях. На плече у него висело кантеле в чехле — не костяное, а обычное.
      — Смотрите! Чайки! — воскликнул он первым, указывая куда-то в пустоту моря и неба. — Впереди земля!
      Остров возник, словно видение. Растаяла дымка, и вдруг появился он — огромная одинокая гора среди моря. Издалека была видна полоса белой пены — там, где скалистые берега встречались с волнами. Над пеной с криками летали чайки. Выше росли сосны, цепляясь корнями за каждый уступ. Над зеленой полосой сосняка высилась гора. Поросшая кустарником, словно древний ствол — мхом, она круто уходила вершиной в облака.
      — Ого, какая высокая! — задрав голову, с восхищением воскликнул мальчик-тун. — Жалко, что небо в тучах. Не увидеть, насколько она высока.
      — Ее вершины никто не видел, кроме богов, Рауни, — ответил колдун. — Она уходит к звездам.
      Если бы туны вздумали обернуться, их бы наверняка позабавило, как потрясены увиденным наемники-варги. Бьярни и Олоф трясущимися руками нащупывали амулеты, бормоча имена богов-покровителей. Аке на всякий случай упал на колени.
      — Хар Одноглазый! — наконец выговорил Олоф. — Это же Мировое Древо Иггдрасиль! Один из трех его корней, что растет из Мидгарда!
      Чуть ли не впервые в жизни варги по-настоящему перепугались. Среди смертных у них достойных соперников не было, но оскорбить богов — совсем другое дело! Боги варгов были кровожадные, злопамятные и мстительные — такие же, как они сами.
      Но тунам не было никакого дела до переживаний наемников. Они с удовольствием разглядывали остров, словно он уже стал их собственностью.
      — Вот она, перед нами — Звездная Ось, на которой крутится колесо мира, — с торжественным видом произнес Филин. — Здесь не бывает смены дня и ночи. Здесь не движется само Время!
      — Я уж и не надеялась, что мы сюда доберемся, — ехидно сказала Лоухи. — Думала — заблудимся, как в прошлый раз. И в позапрошлый.
      — Да если бы не мое магическое искусство, что провело нас меж двух миров невредимыми…
      — Да если бы не подсказки Алчущей Хорна, с которой я — именно я! — расплатилась своей кровью…
      — Жутковато здесь, правда? — невзначай перебил их мальчик. — У меня даже перья дыбом!
      Чародей и колдунья замолчали. Лоухи покосилась на Филина и язвительно улыбнулась.
      — Это божественное место, — кашлянув, объяснил колдун. — Оно не для смертных. Каждый шаг по этой земле — дерзкое вмешательство в замысел мироздания.
      — Правда, что оттуда даже днем видна Полярная звезда?
      — Ступица мирового колеса, — уточнил колдун. — Так оно и есть.
      — Везет же тебе, укко Филин — увидишь все собственными глазами! Взял бы меня с собой на остров, а?
      При этих словах Лоухи едва заметно вздрогнула. Но колдун не заметил этого. Он добродушно сказал мальчику:
      — Будь я уверен, Рауни, что от тебя будет хоть какая-то польза, я бы тебя взял. Но пока твоя игра на кантеле оставляет желать лучшего…
      — Ну что ж, я по крайней мере видел Мировую Ось с драккара, — беспечно сказал Рауни. — Сестренка лопнет от зависти, когда я вернусь и расскажу ей!
      Колдун похлопал мальчика по худому плечу и повернулся к Лоухи.
      — Приступим, — сказал он. — Давайте для начала попробуем подойти поближе к острову и выгрузить рабов.
      В прибрежных рифах кипел прибой. Едва взглянув на него, Бьярни заявил, что пристать к берегу нечего и пытаться. Обойдя остров, издалека высмотрели место, где берег полого спускался к воде, но добраться до него на драккаре не было никакой возможности.
      Филин тронул струны своего зловещего кантеле и тихо запел, но сразу же оборвал пение.
      — Бесполезно, — сказал он. — Я сам себя не слышу. Бросайте якорь.
      Корабль встал на якорь шагах в ста от берега. По приказанию колдуна Олоф поднял всех рабов с их скамеек у весел. Саами столпились в середине драккара — низкорослые, тощие, узкоглазые.
      — Всех за борт! — приказал Филин. — Пусть добираются вплавь!
      Олоф прикусил язык — так захотелось спросить: «А обратно-то как без гребцов пойдем?»
      Саами с ужасом глядели в свинцовую воду, полную плавающей ледяной крошки. Тун-охранник, с ног до головы в железе, сказал с насмешкой:
      — Волны невелики, вода теплая, берег близко. Доплывете! Прыгайте сами, не то поможем!
      Мальчик-тун тоже был удивлен. Он провожал глазами рабов, словно кто-то высыпал в море мешок доброй еды.
      — Мама, мы потратили столько сил, чтобы добраться сюда, — обратился он к Лоухи. — Как мы восстановим их на обратном пути?
      — Если ты голоден, охоться — море полно пищи, — резко ответила Хозяйка Похъёлы. — Или ты хочешь стать безумным утчи и скитаться по Вечному Льду до самой смерти?
      Рауни виновато потупился. Лоухи смягчилась.
      — Если мы добьемся успеха, будем дома еще до заката! В серых волнах, в белой пене среди скал мелькали головы плывущих саами. Лоухи проводила их равнодушным взглядом и повернулась к колдуну. Только она и Филин знали, что предстоит делать.
      — Ты подготовил Вместилище?
      Филин подал знак. Ученик принес объемистый кожаный мешок и с поклоном передал ему.
      — Что там у тебя? — с любопытством сунулся Рауни. — Голова деда?
      Колдун с невозмутимым видом развязал тесемки мешка и достал… ручную мельницу-сампо. Небольшую деревянную колоду с расписной крышкой и вертящейся ручкой. Женщины из племени карьяла мелют в таких ячмень и рожь — при их скудных урожаях ручных жерновов вполне достаточно. Маленькая мельница смотрелась удивительно неуместно в руках туна, на драккаре среди моря, и уж тем более — возле запретного острова, откуда уходит в небо Мировая Ось.
      — Ты что, издеваешься? — оскалившись, зашипела Лоухи. — Что это за посудина?
      Филин ухмыльнулся:
      — А я думал, ты оценишь мою шутку. К тому же это не только шутка. Я позаботился о твоем удобстве и безопасности…
      — Ах ты, старый дурак! Где череп моего отца? Я же дала тебе его, чтобы ты всё подготовил, куда ты его дел?!
      — Сама ты старая дура, племянница, — не остался в долгу Филин. — Ты что, не помнишь своего папашу? Не знаю и знать не хочу, почему ты решила сделать из его черепа Вместилище, но все же в роли Хозяйки Похъёлы мне приятнее ты, а не он или его дух.
      — Ты о чем, укко Филин? — не понял Рауни. Колдун не ответил. Лоухи же все поняла и мысленно сразу с ним согласилась, но, конечно, не подала и виду, а сказала с досадой:
      — Представляю, какой лупоглазой гагарой я буду выглядеть перед хозяйкой клана Кивутар, когда вернусь в Похъёлу с дурацкой карьяльской мельницей вместо могущественного предка-помощника!
      — Вот именно, — со значением сказал колдун. — И хлопот у тебя будет значительно меньше.
      Он деловито взглянул на уходящую в облака гору и передал кантеле своему ученику.
      — Оно мне там не понадобится, — сказал он в ответ на удивленный взгляд Рауни. — Здешние воды меня то ли не слышат, то ли не понимают, а тело Мировой Оси пением рун не проймешь. Тут нужна магия посильнее!
      Второй ученик с поклоном протянул ему серебристый топорик в кожаном чехле. В тот же миг Филин завершил превращение, сжал топорик и мешок с сампо в мохнатых когтистых лапах — и взмыл в воздух. Огромная пернатая тварь, отдаленно похожая на полярную сову, описала круг, пролетела над бурунами и благополучно опустилась на пологий берег острова.
      Как только лапы колдуна коснулись песка, он вернул себе прежний, более удобный облик. Саами — те, кому удалось преодолеть рифы, — уже выбрались на сушу. Собравшись в кучу, они поглядывали на оборотня-туна и тряслись от холода — сил на то, чтобы бояться, у них уже не осталось. Колдун на них и не глядел. Ему, наоборот, было жарко. Житель ледяного края земли, он только начинал чувствовать холод, когда теплокровные существа уже замерзали насмерть.
      Все, кто оставался на драккаре, прилипли к левому борту, не отрывая глаз от колдуна. Вот он поднимается по склону среди сосен, идет к основанию горы — или Корня Мирового Древа? — повесив сумку с сампо на плечо и доставая на ходу топорик из чехла, а саами тащатся за ним, как на привязи. Молодой варг Аке затаил дыхание: наконец-то он увидит легендарное страшное колдовство тунов, о котором столько слышал! А Бьярни уже догадался, что затеяли проклятые оборотни, и теперь быстро обдумывал, не сигануть ли ему в воду с другой стороны драккара, пока не началось. Но вот что-то блеснуло среди сосен — это колдун приготовил топор. Взметнулось лезвие… и топорик глубоко вонзился в замшелую скалу!
      Варги вздрогнули и зашептали жаркие молитвы Хару Одноглазому и всем его небесным слугам, убеждая их, что они в этом святотатстве не замешаны и оказались здесь чисто случайно.
      Топорик поднимался и падал снова и снова. По морю далеко разносился звон металла о камень. Вскоре колдун наклонился и поднял с земли вырубленный им кусок Мирового Древа размером с кулак. Подняв его над головой, он показал его оставшимся на корабле родичам, достал сампо, снял крышку и положил камень внутрь. Потом Филин повернулся к драккару и торжествующе поднял сампо над головой.
      Лоухи перевела дыхание.
      — А боялись-то! А готовились! — пробормотала она и вдруг осеклась, впившись пальцами в борт.
      — Смотрите, что это с птицами?! — в тот же миг воскликнул Рауни.
      В самом деле, чайки точно сошли с ума. С пронзительными криками они летели к острову, как будто Мировая Ось притягивала их, — и падали грязно-белыми комками. Не долетая до земли, птицы сыпались в волны, разбивались о скалы, повисали в кронах сосен. Аке вскрикнул и ткнул пальцем в воду: одна за другой у борта кверху брюхом всплывали рыбины.
      — Ставим парус и уходим отсюда!
      Бьярни вскочил, готовясь бежать к мачте, но, как на стену, наткнулся на взгляд Лоухи.
      — Нет, — отрезала Хозяйка Похъёлы. — Пусть он закончит начатое!
      Остров умирал, как будто кто-то высасывал из него жизнь. За считаные мгновения пожелтела вечнозеленая хвоя сосен. По телу скалы — или по стволу Иггдрасиля? — пробежала дрожь. Покатились камни, посыпалась сухая хвоя. Рабы-саами один за другим начали падать на землю, словно из них вынимали кости. Лоухи впивалась ногтями в борт и ломала их, сама того не замечая, но ее зоркие птичьи глаза не упускали ничего. Она и заметила, что смерть словно очертила круг, который быстро смыкался, и центром этого круга был старый Филин. С каждым умирающим саами смерть двигалась чуть медленнее, как будто спотыкаясь о живые души, и колдуну хватило времени сделать то, что нужно. Филин крутанул ручку сампо и торопливо воскликнул:
      — Защищен!
      И в тот же миг наступление смерти прекратилось.
      Филин стоял на пятачке зелено-бурой осенней травы в окружении мертвых сосновых стволов, на сером берегу, заваленном иссохшими трупами жертв, и неуверенно, радостно улыбался. Руки его дрожали, но не выпускали спасительную мельницу.
      Вдруг свет померк, и с неба на колдуна обрушилась крылатая тень — хлестнула по лицу перьями, словно плетью, вырвала сампо из ослабевших рук. Колдун раскинул руки, привычно превращаясь в летучую тварь… но не смог оторваться от земли, только захлопал впустую одним крылом. Второе так и осталось до локтя — омертвевшей человеческой рукой.
      — Лоухи! — взвыл он, еще не понимая до конца, что пропал. — Меня задело! Мне отсюда не выбраться!
      — И прекрасно, — пробормотала Лоухи, опускаясь на палубу драккара с сампо в когтях.
      — Помоги мне! — пронзительно закричал Филин. Перья у него встопорщились от ужаса. — Вытащи меня отсюда!
      Лоухи, не обращая на него внимания, вернула себе человекоподобный облик и хладнокровно приказала Бьярни и Аке:
      — Поднимайте парус. Мы отплываем. С острова доносились вопли бешенства:
      — Двуличная дрянь! Поверить не могу — напала на родного дядю! Ни один тун так не поступил бы! Тебя бросят в Прорубь, старуха! Живьем отправишься во врата Хорна, к Алчущей в пасть! Все кланы Похъёлы выступят против тебя, преступница!
      — Угу, как же, — промурлыкала Лоухи, любовно поглаживая сампо. — Пусть попробуют. А вы что вытаращились? — повернулась она к растерянным ученикам Филина.
      — Но, акка… — беспомощно пробормотал ученик. — Это же ваш дядя!
      — Мировому Древу нужна жертва. Настоящая, а не две дюжины жалких рабов. Живая плоть, чтобы залечить рану. Иначе оно нас не отпустит, останемся здесь все!
      Последние слова прозвучали угрозой, и ученики Филина покорно замолчали. Охранники Лоухи оставались спокойными: они были предупреждены. Бьярни переглянулся с Аке, оба пожали плечами и пошли ставить парус. Сквозь грохот прибоя уже едва долетали крики брошенного колдуна. Но у тунов тонкий слух, и Лоухи прекрасно все расслышала — к своему большому неудовольствию.
      — Проклинаю тебя и твое потомство! На беду себе ты украла у меня сампо! Пусть не принесет оно твоему роду ничего, кроме погибели! От карьяла сампо пришло, к карьяла и уйдет! Недолго тебе им владеть, Лоухи!
      — Тьфу на тебя! — Хозяйка Похъёлы сделала ограждающий жест. — Раскаркался!
      Между тем пятно живой травы под ногами колдуна начало понемногу уменьшаться. Филин бросил последний отчаянный взгляд на драккар — на нем уже выбирали якорь — и повернулся лицом к горе. Из последних сил он проковылял несколько шагов по мертвой земле и прижался всем телом к скале, откуда сам же только что вырубил кусок, закрывая собой рану. Через несколько мгновений он умер и окаменел, а тело его слилось с корой Мирового Древа и вскоре бесследно растворилось в ней.
      Парус был поднят, и варги старались повернуть корабль на обратный курс. Лоухи, устроившись на носу, изучала сампо.
      — Ишь как придумал, — бормотала она. — Значит, покрутишь — и оно исполняет. Ну-ка, попробуем.
      Лоухи встала, повернула ручку и громко приказала:
      — Попутный ветер!
      Парус колыхнулся, наполняясь ветром. Варги засуетились, спеша его закрепить. Хозяйка Похъёлы захихикала.
      — И в самом деле удобно! Это, конечно, не с папашиным черепом пререкаться. Молодец, старый хрыч! Эй, варги, бегите на корму, держите рулевое весло крепче — сейчас полетим!
      Корабль накренился, разворачиваясь, и ринулся вперед, к югу — домой.
      Рауни, о котором все забыли, тихонько подобрался к ученику Филина и выдернул у него из рук костяное кантеле:
      — Дай сюда!
      Тот, потрясенный гибелью учителя, даже не сопротивлялся.
      — Кажись, миновало нас, — радостно сказал Аке под вечер, когда на горизонте замаячила полоска знакомых гор.
      Чего он только не навыдумывал себе, пока плыли назад! Ждал мести богов — не то море слизнет драккар, не то рухнет с небес ветка Мирового Древа… Однако пронесло.
      — Иггдрасиль огромен, — сказал Бьярни. — Даже Хар Одноглазый не заметил, что мы отковырнули от него кусочек.
      Он ошибался. Перемены уже начались. Что-то творилось в небе, сдвигалось потихоньку нечто гигантское и ужасающе далекое, настолько далекое, что даже искушенные в колдовстве туны ничего не заметили.

Глава 1 РОСОМАХА, ОБОРОТЕНЬ И РЕБЕНОК

      «Когда Укко решил разделить тьму и свет, он взял огненный плуг и пропахал через все небо борозду с восхода на закат, определяя грань, которую не положено переступать мраку. Лемех плуга Укко разрезал мир надвое, и единство путей пресеклось: одни дороги светлые, другие идут во тьму.
      Верхний мир — Голубые поля, отделенные от прочих мест бороздой-радугой. Правят там трое: отец Укко, матерь Ильматар и дед Унтамо, бог-Сновидец, властитель того, что скрыто.
      Чертоги Укко — за Полярной звездой, на вершине Мировой Горы, там, где начинается небесный свод. Иные племена полагают, что небесный свод поддерживает ясень, уходящий корнями в Хель, но карьяла доподлинно знают, что Звездное Древо, упавшее поперек всего неба, тот самый ясень и есть, а небесный свод держится на Мировой Горе, именуемой еще Небесная Ось.
      Вся нечисть осталась за бороздой, и в Голубые поля ей не пробраться: сам Укко охраняет свои чертоги, а многие боги ему в этом деле помогают. Среди них главные: Ахто, бог моря, Тапио, лесной хозяин, и Таара, бог небесного огня. Им подчинены многие другие: Киви-Киммо, бог стремнин и порогов, Мелатар, озерная царица, и прочие, коим несть числа.
      И через Нижний мир прошла Борозда. На границе Хеля возник черный поток Манала — непреодолимая граница страны мертвых. Правит там Калма-Смерть, а дочь ее — Хозяйка Похъёлы.
      И Средний мир разделил Укко. Невидимой чертой отгородил он темную страну Похъёлу, неназываемую и страшную, источник всяческой мерзости. А проходит та черта ровно посередине мира — как раз там, где живет народ карьяла».
Карьялская легенда «Разделение света и тьмы».

      — Красавец воин, лесной цветочек!
      Жду я встречи с тобой, как нива —
      урожая, как весна — лета!
      Где ты, краса лесов зеленых?
      Уж снег растаял, и травы расцвели и снова увяли —
      А я все по лесам блуждаю
      И от разлуки с тобой в тоске рыдаю!

      Так напевал-приговаривал охотник, легким духом скользя через лес увядающего лета, сквозь влажную дымку раннего утра. Охотник был из племени северных карьяла, по имени Ильмо — стройный, ловкий юноша лет двадцати. Его темно-рыжие волосы были завязаны в хвост, на загорелом лице блестели яркие серые глаза. На шее, поверх затертой кожаной безрукавки, висел новенький оберег из полированного можжевельника с громовой стрелой Таара. В руках Ильмо держал взведенный самострел. Пока с губ слетали слова охотничьего заговора, взгляд рыскал по сторонам, не упуская малейшего движения в предутреннем тумане. Ильмо искал зашедшего в его охотничьи угодья лося, быка-одиночку. Он знал, что лось где-то совсем рядом — след был совсем свежий. Но сырой сумрачный лес вокруг был тих, только ранняя пташка одиноко чирикала где-то в ветвях.
      — А я бы ничего не пожалел для тебя, любимец полян, — пропел Ильмо слова древней охотничьей руны. — Отвел бы тебя в мое жилище, под резную кровлю, посадил в красном углу — там и кушанье готово, и половицы вымыты. И красавицы наряды надели, оловом и жемчугом лоб и запястья украсили…
      Лось, если он и затаился где-нибудь поблизости, никак себя не выдавал. Таковы их повадки в конце лета. Замрет, как камень, спрячется не хуже перепела, и трижды пройдешь мимо лося, не заметив его, пока он сам на тебя не кинется. Ильмо же того и добивался.
      — Приказал бы я женщинам тебя раздеть и кафтан твой теплый на жердях развесить. И головушка твоя, чай, устала носить костяной венец, так я бы помог тебе его снять…
      Упрямый лесной бык не отзывался. Ильмо глянул под ноги, увидел как раз то, что надо — сухую ветку, — и нарочно наступил на нее. Ветка сломалась с громким треском. Тут же совсем недалеко, в рябиновой рощице, раздалось глухое угрожающее мычание. Ильмо застыл на месте. Подумав мгновение, он наклонился к земле, сложил ладони у рта и проревел по-лосиному, вызывая «соперника» на бой. После чего поднял самострел на уровень лосиной груди и приготовился.
      Лось не шевелился. «Хочет подпустить меня еще ближе», — подумал Ильмо и тихо, как хийси, стал красться вперед. В воздухе кисло пахло ягодами. За рябинами маячило что-то темное.
      — Приди ко мне, жеребчик Тапио! — позвал Ильмо, понемногу надавливая на спусковой крючок самострела.
      В ответ раздался шум, треск, фырканье и глухой стук копыт. Ильмо выстрелил — и отскочил в сторону, чтобы раненый лось не затоптал его. Однако никакого лося он не увидел. Черные стволы рябин качались, осыпая землю листьями, а вдалеке затихал глухой перестук копыт.
      Ильмо перевел дыхание и опустил самострел. Лось сбежал! Охотник так удивился, что даже досада отступила. Желая разобраться, он направился к тому месту, где прятался в засаде лось, и там долго рассматривал изрытую копытами землю. Вскоре Ильмо нашел причину: отпечатки копыт лося пересекали совсем свежие отпечатки лап росомахи. Странное дело! Судя по всему, увидев эту росомаху, лось ошалел от страха и кинулся прочь, как будто встретил голодного медведя. Следы лося вели к востоку. Росомаха же побежала на север, к оврагам и ельнику-корбе.
      Несколько мгновений Ильмо стоял, раздумывая. Лося, пожалуй, сейчас не догнать. А вот найти росомаху можно и даже нужно. Если вредоносная тварь решила обосноваться в этих краях, она и впредь будет пакостить, портить охоту. Ильмо закинул самострел за спину и пошел по ее следу на север.
      В овраге царил зеленоватый полумрак, еловые лапы терялись в тумане. Черничник, едва слышно хрустевший под ногами в березовом лесу, сменился ярко-зеленым мхом, сырым и упругим. Следы на нем мгновенно разглаживались и исчезали. Из-под ног выпрыгивали крошечные лягушата с прозрачными, будто паучьими, ножками. Вились стайки комаров; учуяв тепло, они бросались вслед охотнику, а потом возвращались. Ильмо перешагнул через беззвучный темный ручей, протекавший по самому низу оврага, и стал подниматься наверх. Когда он достиг края оврага, ему в глаза ударило ослепительное утреннее солнце. Каждая капля росы превратилась в жидкое золото, как будто какой-то бог опрокинул над оврагом ковш хмельного меда.
 
— Корба светится на солнце,
Темный лес вдали синеет.
Лес меня зовет и манит.
Край медвяный поджидает.
Дух стоит в лесу медовый,
Запах как от сладкой браги
Ласковой хозяйки леса…
 
      За оврагом начиналась корба, большой темный ельник. Огромные полузасохшие ели с замшелыми стволами стояли, переплетаясь колючими лапами. Под ними чернела голая земля, усыпанная серой хвоей и сухими ветками. Ничего там не росло, только тонконогие белые поганки. Именно туда уходили следы проклятой росомахи.
      Ильмо помрачнел, коснулся «громовой стрелы» на шее и принялся бормотать заклинания против мертвецов. Нехорошее место была эта корба, даже солнечным утром лучше обойти ее стороной. Люди говорили: стоит остановиться ненадолго между седых стволов и прислушаться, как из-под земли начинают бормотать, жаловаться голоса мертвецов, которых забрал себе Тапио, хозяин леса: унесенных зверями, заблудившихся, утонувших в болоте, замерзших зимой… Послушаешь их подольше — да и не выйдешь из ельника вовеки. Недаром говорят, что первая ель проросла из Маналы, царства мертвецов.
      Спереди донесся шорох, скрип и затем — долгое шипение, похожее на гусиное, но громче и злее. Ильмо застыл, прижался к липкому от смолы бурому еловому стволу, быстро снял со спины самострел и снова взвел его. Что за зверь мог так шипеть? Уж точно не росомаха!
      Впереди между елями виднелся просвет — должно быть, прогалина. Ильмо, держа самострел наготове, осторожно двинулся вперед. И снова замер — слева зашуршала хвоя, затрещали мелкие ветки. Кто-то, не таясь, быстро шел через корбу. Шипение умолкло. Шаги прошелестели неподалеку от затаившегося охотника как раз в сторону прогалины. Несколько мгновений было тихо, потом вдруг раздался громкий треск, а сразу вслед за ним — отчаянный женский крик.
      Ильмо, мгновенно забыв о своем намерении незаметно подкрасться к шипящей твари, кинулся напролом через ельник. Но, выскочив на прогалину, застыл в растерянности: ничего подобного он в жизни не видел!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4