Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Любовь и деньги

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Харрис Рут / Любовь и деньги - Чтение (стр. 2)
Автор: Харрис Рут
Жанр: Современные любовные романы

 

 


– Так я могу дать ребенку фамилию Бэнтри? – опять спросила Милдред, ласково коснувшись его руки. Она просто заболела от беспокойства, какую фамилию будет носить ее ребенок. Она худела, несмотря на увеличивающуюся в сроке беременность, ее постоянно мучила тошнота, – и это было не обычное утреннее недомогание, но следствие страха и чувства вины.

– Не знаю, – сказал Уилл, и на его неподвижном, мясистом лице выразилась борьба противоположных чувств, – я просто не знаю…

– Но ты об этом подумаешь? – настаивала Милдред, чувствуя отчаяние при мысли, что у ребенка не будет фамилии и он станет незаслуженно страдать по ее вине.

Уилл передернул плечами. Он чувствовал неловкость, но, несмотря на мольбы Милдред, он не хотел, чтобы его загоняли в угол и требовали решительного и определенного ответа. От тревоги и беспокойства у Милдред начались преждевременные родовые схватки, а она все еще не знала, какую фамилию будет носить новорожденный, и опасалась, что невинное дитя станет расплачиваться за ее грехи.

Когда Джулиан Болдуин позвонил Расселу Далену в его офис и сообщил ему, что Джойс наконец разрешилась от бремени и родила девочку, Рассел вышел из своей конторы в фирме «Ланком и Дален», что на углу Бродвея и Уолл-стрит, и сел в такси. Он сказал шоферу адрес Карнеги-хоспитэл и, пока такси ехало в указанном направлении, сидел на заднем сиденье и плакал, сраженный знакомым ему, убийственным чувством поражения.

По воле отца Рассел давно простился с мечтами о другой карьере и, как отец, отчаянно желал, чтобы родился мальчик, сын, который заполнил бы место, пустующее после смерти маленького Лютера, чтобы сын пожал все блага и преимущества положения и жертва Рассела не оказалась бы напрасной. Рассел хотел, чтобы его сын был напористым, не знающим поражений бизнесменом, каким ему самому никогда не быть. Ему хотелось иметь сына и гордиться им – и, что более важно, чтобы им гордился дед. Впервые в жизни Расселу хотелось сделать что-то такое, отчего его отец пришел бы в непритворное восхищение, что вызывало бы только чувство гордости и похвалу.

И это нечто должно было появиться в образе другого мальчика, сына и наследника всего даленовского состояния. А теперь, узнав, что новорожденное дитя – девочка, Рассел живо представил себе те язвительные замечания, которые будет отпускать отец из-за этой его неудачи. Он станет его обвинять, что Рассел не может родить ребенка с краником, скажет, что Рассел просто слабак, раз не может произвести на свет мальчика. Рассел поник головой при мысли обо всех этих скверных и унизительных упреках. Когда такси въехало на Мэдисон-сквер и Рассел проезжал мимо гостиницы «Рузвельт», повинуясь внезапному импульсу, он велел шоферу остановиться. Раньше ему не приходилось бывать в этой гостинице, он не знаком был с теми, кто в ней обычно останавливается. В этой гостинице можно было уединиться на некоторое время без всякой огласки. И Рассел решил немного выпить, чтобы взбодриться перед встречей с отцом. Однако он не удовольствовался одним бокалом и, немного погодя, снял небольшой номер, спустил не пропускающие света занавески и, заказав прислуге шесть стаканчиков виски, выпил их один за другим и отключился.

На следующее утро он проснулся во власти жарких эротических видений, героиней которых была Милдред, и нащупал сбоку липкое влажное пятно. Голова у него раскалывалась, желудок болел. Прошло почти шестнадцать часов, как Джойс родила, и теперь к греху неспособности произвести на свет мальчика он прибавил грех опоздания. Он по-прежнему опасался предстать перед отцом и того, в каком виде предстанет.

Он вызвал горничную, заказал молочно-ванильный коктейль, кока-колу, черный кофе и пузырек с аспирином, свое обычное средство против похмелья, и, все еще во власти сна, внезапно, под влиянием минуты, решил позвонить Милдред. Он чувствовал себя виноватым в том, что грубо покинул ее, ему хотелось с ней поговорить и узнать, хорошо ли все прошло в Сент-Томасе. Ему хотелось также увериться, что она не сердится и не затаила против него никакого зла.

– Милдред в больнице, – ответила язвительно Луиза Нил, узнав голос прежнего, непостоянного поклонника дочери, – и рожает сейчас вашего ребенка.

Рассел был потрясен, услышав так грубо и откровенно объявленную новость. Он же послал Милдред чек, чтобы она сделала аборт! Расселу пришло уведомление, что деньги адресату вручены. Она их получила сразу же. И на этом основании он решил, что Милдред приняла меры, чтобы избавиться от беременности. Но вот теперь ему сообщают, что аборта она не сделала. Ему говорят, что она рожает. И что он будет отцом еще одного ребенка. Бремя этого открытия потрясло Рассела, и множество вопросов зароилось у него в голове.

Как же Милдред могла все решить по-своему, совершить столь безответственный поступок, давая жизнь ребенку, который должен будет расти без отца? Ведь Милдред знала, что он женат. Она знала, что, как бы страстно он ни был к ней привязан, он – Дален и, следовательно, будет не в состоянии развестись ради нее с женой. Неужели ей безразлично ее доброе имя? Неужели ей все равно, что ждет ребенка в будущем? Каким образом она думает содержать малыша? Как вырастит его одна? Какую фамилию ему даст?

Рассел знал, что Милдред упряма, и все-таки ни на минуту не поверил тогда ее угрозам оставить ребенка. Ему никогда еще не приходилось слышать о женщине, которая бы бросила вызов общественному мнению и родила вне брака. Да и не было таких. Он, Рассел, просто не мог себе представить такую возможность! И решение Милдред казалось ему эгоистичным и безрассудным. Он недоумевал: кого она хотела таким образом наказать? Его? Себя? Их ребенка?

А теперь – понял Рассел – у него двое детей. Один ребенок будет носить имя Даленов, он сможет его воспитывать и дать ему все на свете, – это дочь, которую он будет любить, хотя она только девочка. И вдруг внезапная мысль возбудила внезапную, безумную надежду. Немыслимо… Невероятно… но, может быть, Бог услышал его молитвы!

Рассел принял душ, быстро оделся, заплатил за номер, нанял такси, чтобы добраться до гаража, и сел в свой собственный «бьюик». Использовав последний талон на бензин, он заполнил бачок и направился к Триборо-Бриджу, взяв курс на Новую Англию. К тому времени, как он очутился в крошечной благотворительной больнице, он успел себя убедить, что, хотя не удалось родить сына с Джойс, это могло получиться с Милдред.

Рассел еще не принял окончательного решения, но подумал, что, если у Милдред родилась девочка, он предложит бывшей любовнице несколько тысяч долларов. А если это мальчик, он полагал, что надо будет развестись с Джойс и жениться на Милдред. А потом привезти мальчика на Парк-авеню как своего сына и наследника. Он еще не обдумал во всех подробностях, как это сделать, но был уверен, что задуманное можно осуществить. В этом заключалось одно из преимуществ, какими располагали Далены: они были способны осуществить почти все.

– Где отделение для матерей? – спросил Рассел в регистратуре.

– На втором этаже. Налево.

Рассел кивнул и улыбнулся. Может быть, подумал он, все еще устроится к лучшему.

Роды, хотя и случившиеся на несколько недель раньше срока, прошли без осложнений, и Милдред лежала на кровати усталая, но счастливая. Она держала на руках завернутого в одеяльце ребенка, когда на пороге палаты, к ее большому удивлению, возник Рассел Дален. Милдред много страдала, прежде чем ей удалось заставить себя забыть его, и вот, когда ей это почти удалось, он вдруг объявился снова! Рассел приветственно взмахнул рукой и только что хотел поздороваться, когда вдруг Милдред зажала рот рукой и сдавленно воскликнула:

– О Господи!

– Что такое? – удивился Рассел.

И Милдред, не говоря ни слова, молча на что-то показала.

Рассел обернулся и увидел за спиной человека – сильного, мускулистого мужчину в шерстяной охотничьей рубашке в черно-красную клетку и тяжелых полевых сапогах. Начинался охотничий сезон, и Уилл Бэнтри собирался отправиться на канадскую границу, но сначала хотел убедиться, что с Милдред все в порядке.

– Убирайся отсюда! Ты уже наделал достаточно неприятностей! – громко сказал Уилл. Он почти кричал. Он узнал Рассела, как всякого, кто когда-либо приезжал в Уилком. На пути в больницу Уилл немного подкрепился перед встречей с женщиной, на которой хотел жениться, и – с ребенком, который родился не от него. Он схватил Рассела за руку и стал выталкивать его из комнаты.

– Я просто хотел увидеться с Милдред и ребенком, – объяснил Рассел, вырвавшись и сделав несколько шагов вперед. – Я хотел дать вам некоторую сумму… для ребенка, – прибавил он, храбро отстаивая свою позицию. Он адресовал свои слова Милдред, но имел в виду и Уилла, надеясь его умаслить.

– Мы в твоих деньгах не нуждаемся, – зло усмехнулся Уилл. Он был членом профсоюза. У него была хорошая работа, ему достаточно платили, и он заключил выгодный страховой договор. Уилл был вполне обеспечен, чтобы содержать жену и детей, и гордость не позволяла ему принимать подачки.

– А что, если мы спросим об этом Милдред? – сказал Рассел на том правильном столичном языке, который звучал для Уилла Бэнтри как оскорбление.

– А что, если ты сейчас отсюда уберешься? – передразнил Уилл этот высокомерный тон, которым разговаривают сильные мира сего. Он двинулся к Расселу и заломил ему руку за спину, дав при этом тычка в направлении двери. Рассел опять вырвался.

– Но это мой ребенок, – упрямо настаивал он, хотя одеяльце было розового цвета и, значит, этот ребенок тоже девочка, и Рассел уже пожалел, что вообще приехал сюда, в Массачусетс. – Я хочу помочь.

Но этого как раз нельзя было говорить. Это опять напомнило Уиллу, что Милдред была с изъянцем и родила не от него.

– Помочь? Милдред и так от тебя в прибытке, – зарычал Уилл почти как зверь. Он запаха виски, исходившего от него, Рассела, у которого еще не прошло похмелье, затошнило.

– Убирайся и не смей сюда больше соваться.

– Я хочу видеть своего ребенка, – ответил Рассел, вваливаясь опять в палату.

– Никогда, – сказал Уилл. Отступив на полшага, oн стал в позицию и ударил Рассела в челюсть. Рассел отлетел к стене, ударился о раковину, задел графин с водой, и тот упал на пол и разбился. Милдред начала кричать, и Рассел, кому еще никогда не угрожали физической расправой и поэтому он не умел защищаться, беспомощно осел на пол, а Уилл с поднятыми кулаками и опущенной вниз головой снова пошел на него.

В ужасе, что мужчины могут задеть кровать и как-нибудь повредить младенцу, Милдред выкатилась из кровати с ребенком на руках и упала на пол, и в этот момент, услышав шум и грохот, в палату вбежали няня и санитар. Санитар схватил Уилла сзади и оторвал от пола, а няня вцепилась в Рассела, оттащила его от Уилла и быстро выставила из комнаты.

– Еще раз увижу – убью! – крикнул Уилл, сумев вырваться из рук санитара. Он бросился вслед за убегавшим по коридору Расселом. Тот бежал к припаркованной машине.

– Я тебе правду сказал! Убью!

Когда Рассел на четвереньках вполз в автомобиль, Уилл подбежал к своему грузовичку и схватил лежавшее на сиденье охотничье ружье. Когда Рассел включал зажигание, Уилл быстро прицелился и выстрелил. Пуля ударилась о задний бампер, и с него осыпалась блестящая краска. Когда Рассел с трудом, повернув вправо, выехал на шоссе, три агента службы безопасности, срочно вызванные дежурными по этажу, подбежали к стоянке и прижали Уилла к земле.

Милдред спасла жизнь своему ребенку, но это едва не стоило ей жизни собственной. То, что она упала с постели на пол чуть не сразу после родов, вызвало кровотечение, и чтобы вырвать ее у смерти, потребовалось полдюжины переливаний крови. Спустя две недели, когда она вышла с ребенком на руках из больницы, она первым делом поехала в окружную тюрьму. Взяв часть денег из тех, что Рассел прислал на аборт и которые она положила в банк на счет ребенка, она внесла залог за Уилла, и его выпустили на поруки. На остальные деньги она наняла адвоката – защищать Уилла на суде, и на основании ее свидетельских показаний суд прекратил процесс, но предупредил Уилла: не пить во время охотничьего сезона.

Когда местное должностное лицо из муниципалитета сочетало их узами гражданского брака, Уилл поклялся любить, уважать и защищать ее, а Милдред дала клятву любить, почитать и подчиняться. Но обещания, которые они дали друг другу перед брачной церемонией, были еще торжественнее.

Уилл обещал дать ребенку Милдред свою фамилию и воспитывать как своего собственного. Милдред обещала никогда и никому не говорить, что ребенок не от него. Она обещала также больше никогда не видеть Рассела Далена и никогда не принимать от него ни гроша.

– Я глава семьи и сам буду платить по всем счетам, – сказал Уилл, не признаваясь даже самому себе, как глубоко он ненавидит и презирает красивого любовника Милдред, выходца из верхних слоев общества, человека, которому всегда все в жизни подавалось на серебряном блюде, человека, который завладел всем, чем сам Уилл не обладал никогда. Включая и невинность Милдред.

В следующие два года у Милдред родилось еще двое детей, Джон и Кевин. И всю свою отцовскую любовь Уилл сосредоточил на этих, его собственных, детях, а Лана росла в атмосфере язвительного неприятия и уничтожающего презрения.

– Что я не так сделала? Почему он так меня ненавидит? – снова и снова спрашивала она у матери, пока росла. Она не могла понять, почему отец не обращает на нее никакого внимания, а если обращает, то лишь затем, чтобы обругать или унизить, и самым оскорбительным образом.

– Ничего, – ответила Милдред, верная своему обещанию. – Ничего плохого ты не сделала. – И еще она не могла объяснить Лане, что имеет в виду Уилл, когда, напившись, все время грозит кого-то убить.

– Да-да, я тогда не настолько был пьян, я действительно хотел убить, как сказал, – повторял он снова и снова, словно бросая кому-то вызов. – Если я хоть когда-нибудь еще раз его увижу – убью.

– Кого? – спрашивала Лана в ужасе от ярости, обуревавшей отца. – Кого он собирается убить?

Уилл грозил всем и каждому: хозяину, бригадиру, посыльному, поклоннику Милдред добрачных времен, вдове-соседке, чья собака лаяла всю ночь, той «шлюхе» из управления электроэнергией, которая обещала отключить электричество, если он не будет оплачивать счета в срок. А иногда, хотя и непонятно почему, его гнев становился настолько страшен, что Лана опасалась, уж не ее ли он на самом деле имеет в виду. Не ее ли хочет убить!

– Не бери в голову, – обычно отвечала на это Милдред. – Как только он протрезвеет, он обо всем этом забудет.

Но дело в том, что напивался он все время и все время бывал нетрезв, ч Лана дала себе клятву, что она уйдет из дома при первой возможности. Она уйдет и никогда не вернется. Но она отплатит ему за пренебрежение и обиды. Она заставит его ее заметить и восхищаться ею. Она заставит весь мир ее заметить и ею восхищаться.

Диди и Лана. Богатая девушка. Бедная девушка. Представительница благоденствующих кругов и Мятежница. Казалось, они никогда бы не должны встретиться, познакомиться. Однако их соединили любовь и деньги. Их соединили не один, а двое мужчин – обаятельный, нравственно нестойкий отец, которого они обе будут любить и на которого им нельзя будет положиться. Другой мужчина был блистательный незаконнорожденный, новый Мидас, со способностью превращать в золото все, до чего он коснется, человек, которого они обе полюбят, но которым ни одна из них не сможет завладеть полностью. Человек, который навсегда изменит их отношение к любви, деньгам и к самим себе. Это был человек ниоткуда, по имени Слэш Стайнер.

III. ЧЕЛОВЕК НИОТКУДА

Он не помнил свою мать, и никогда не знал отца, и не был уверен, когда у него день рождения. Он так никогда и не узнал, что Эдит, его мать, была танцовщицей и актрисой, которая с Американской театральной компанией колесила по армейским базам во время второй мировой войны. Эдит была девушкой приятной во всех отношениях, которая никому не могла отказать. Она спала с директором компании, потому что он был старше ее и умнее, а также потому, что мог способствовать успеху ее карьеры. Она спала с конферансье – потому что тот был очень красивый и она просто не могла устоять, и спала также с актером-дублером, который одновременно был сценаристом, рекламным агентом и фотографом труппы, – просто потому, что он ей нравился.

Все это происходило задолго до того, как были изобретены противозачаточные пилюли. Молодые незамужние женщины, без всякой охоты, но должны были тогда пользоваться защитными колпачками, и Эдит на собственном опыте и к своему смятению узнала, что спринцевания из кока-колы, которые рекомендовали в закулисных разговорах приятельницы, были не вполне надежны. Итак, отцом мог быть любой из троих, и никто из троих не чувствовал себя ни в малейшей степени ответственным за случившееся.

– От кого, от меня? – спрашивал каждый с разной степенью удивления, отрицания, безразличия.

В понедельник, слава Богу, свободный от утренних спектаклей, Эдит родила мальчика весом семь фунтов и три унции. Родила в больнице, расположенной вблизи ветхих меблирашек, в которых остановилась труппа на пути в Сиэтл, направляясь на Северо-Запад тихоокеанского побережья. Ребенок был таким крепышом, так хорошо сложен, что даже больничные нянечки, привыкшие иметь дело с новорожденными, восклицали от восхищения. С первых же часов своей жизни он обладал притягательной силой, которой нельзя было противостоять.

– Я знаю одну пару, которая бы с большой радостью усыновила его, – сказала Эдит палатная нянечка, – и они дадут вам за него тысячу долларов. – Тысяча долларов была целым состоянием. Только кинозвезды и гангстеры, насколько было известно Эдит, могли похвастать такими деньгами.

– Продать мое дитя? Ни за что на свете! – ужаснувшись, ответила Эдит. – Я его оставлю, я его воспитаю сама.

– Это будет нелегко, – предупредила нянечка, суровая женщина с практической хваткой. – Тысяча долларов – большие деньги, – заметила она как бы мимоходом, не упомянув, однако, что получит кругленькую сумму в сто долларов комиссионных, если сумеет убедить Эдит отдать желающей чете новорожденного мальчика.

– Нет, это вовсе не большие деньги, – яростно возразила Эдит, – это ничто по сравнению с моим ребенком.

И Эдит храбро возила с собой новорожденного из Сиэтла в Бойз, из Шайенна в Омаху, потом в Де Мойн, в Чикаго и в Филадельфию. Однако в Нью-Йорке, не в состоянии танцевать, репетировать, паковать и распаковывать вещи, стирать пеленки, составлять питательные смеси и четыре раза в сутки кормить грудью и при этом никогда не опаздывать на спектакли, Эдит со слезами на глазах признала свое поражение в борьбе с реальной действительностью. Так как она стыдилась того, что собиралась сделать, она тайком завернула свое драгоценное дитя в одеяльце и села в поезд, идущий в Лонг-Айленд-Сити, где, по слухам, был прекрасный сиротский приют святого Игнатия для мальчиков. Хотя заведение находилось под патронажем католической церкви, в приюте святого Игнатия принимали мальчиков всех рас, цветов и конфессий. Черных, белых и желтых, католиков, протестантов и иудаистов – ведь Бог любил их всех, – и так же поступали священники и монахини, состоявшие в штате приюта. Принимавшая мальчика монахиня спросила, как его зовут.

– Бой[1] Доу, – ответила Эдит. Ей очень понравилось это необычное словосочетание на голубом браслетике, который младенцу надели на ручку сразу же после рождения. Желая скрыть свое незамужнее положение, она в госпитале назвалась миссис Эдит Доу и даже подумывала оставить это имя для сцены. Прежде она не знала, что новорожденным надеваются такие браслетики, и не предполагала, что у нее родился мальчик. Она была уверена, что это будет девочка, и хотела назвать ее Сарой, в честь божественной Бернар. Когда ей сказали, что она родила сына, и спросили, как она решила его назвать Эдит ответила, что еще не знает и надо подумать.

Но в ту минуту, когда Эдит увидела на крошечном браслете надпись «Бой Доу», она решила, что лучше не придумаешь. «Имя» было коротким и, значит, просто идеальным для афиш. Оно легко запоминается, а это всегда по нраву публике и его легко произносить. И Эдит решила использовать надпись как имя, назвав мальчика «Бой». Когда она накопит достаточно денег, она тоже сменит свою фамилию на «Доу». Может быть, под другой фамилией ей повезет больше.

– Как? – переспросила монахиня, не веря своим ушам. – Ведь это же не имя!

– Нет, имя. Его зовут Бой! – настаивала Эдит таким тоном, что монахиня даже испугалась. – Я не хочу, чтобы моего ребенка звали как-нибудь обыкновенно.

Обыкновенно или нет, но монахиня никогда не слыхивала о таком имени раньше. Хотя она явно не одобряла подобный выбор, она была слишком нерешительна, чтобы дать мальчику имя, которое выбрала сама – Малахия, в честь святого, и в графе «имя», заполняя анкету, поставила резкую диагональную черточку, предоставив другим сестрам или даже священнику право назвать мальчика по-христиански. Но этого так никто и не сделал, потому что, уходя, Эдит со слезами на глазах обещала, что вскоре вернется и заберет сына.

– Неужели я смогу оставить своего прекрасного Боя Доу? – спросила она себя, в последний раз прижав его к груди и целуя, перед тем как поспешить на спектакль в восемь тридцать. – Я вернусь за ним. Обещаю.

– Пусть его назовет мать. Это ее право, – решили все в приюте святого Игнатия, тронутые слезами Эдит и поверив ее словам. Из-за войны многие семьи распались, и часто родители были вынуждены оставлять своих детей на время в приюте святого Игнатия. И они возвращались за своими детьми, как только предоставлялась возможность, и все верили, что однажды, как только появится и у нее возможность, Эдит тоже вернется.

Несмотря на искренность обещания, Эдит не вернулась, и Бой рос, не имея ни семьи, ни родственников. У пего не было ни дядей и тетей, ни кузенов и кузин, ни бабушек и дедушек, ни родных сестер и братьев, которые бы его навещали или брали домой на каникулы. Ни один родственник, даже самый отдаленный, никогда им не интересовался. Он никогда не получал ни писем, ни посылок. Его никогда не звали к телефону и никогда за ним не приезжал автомобиль, чтобы увезти его даже на самую короткую послеобеденную прогулку.

У него, единственного из всех мальчиков в приюте святого Игнатия, не было совсем никого. Ни родителей, которые временно были не в состоянии его содержать, ни семьи, которая в один прекрасный день вернула бы его себе, ни единого родственника, пусть самого далека го и живущего за тридевять земель, которому было бы небезразлично, жив он или умер. Бой жил одинокой и замкнутой жизнью, и казалось, что в будущем ему предстоит жить так же одиноко и отчужденно от других. Казалось, что судьба против него и в жизни его ожидают одни неприятности.

От природы он был наделен повадками лидера и выделялся среди всех красивой внешностью, врожденным даром слова, умением себя подать и унаследованным от матери драматическим ощущением жизни. Когда ему исполнилось пять лет, отец Хью, директор приюта святого Игнатия, согласился с монахинями, что пора ему выбрать имя, взамен клички «Бой». Ведь у него нет ни друзей, ни родственников и нет даже имени.

– Пусть, по крайней мере, – сказал патер Хью, собрав предложения других священников и монахинь насчет того, как назвать, – пусть у Боя будет то, что имеет каждый человек – настоящее подобающее имя.

Монахини предлагали назвать его Джоном или Малахией, священники – Питером или Полом, но Бою ни одно из этих имен не понравилось. Он сказал, что уже выбрал имя, какое ему хочется. Он указал на диагональную черточку в анкете и сказал:

– Я хочу, чтобы меня назвали Слэш,[2] – так сказал он, и его серые глаза даже потемнели от сознания важности принятого им решения. Он сам придумал себе имя, и оно ему очень нравилось, «Слэш» звучало как «непобедимый», «неуязвимый», «непревзойденный». Имя «Слэш» означало для него все, о чем можно мечтать.

– Слэш? – спросила усатая сестра Беатриса, не веря своим ушам. – Никогда не слышала о таком имени! И никто не слышал.

– И это не христианское имя, – заметил отец Тимоти, и его круглое румяное лицо стало красным, как свекла, от негодования. Отец Тимоти не терпел ни малейшего отступления от общепринятого. – Это имя даже языческим нельзя назвать.

– Ты не можешь носить имя «Слэш», – сказал отец Пол более спокойным тоном, желая уговорить мальчика отказаться от своего возмутительного желания. – Никто на свете еще не слышал о таком имени!

– Вот и порядок, – сказал Бой со своей загадочной улыбкой, в которой даже тогда было что-то таинственно-соблазнительное. – Пусть услышат.

И такова была сила его воли и убежденности, что все, в конце концов, не исключая сестры Беатрисы и отца Тимоти, стали называть его Слэш. И очень быстро забыли, что когда-то его звали иначе, так замечательно подходило ему новое имя.

Эдит могла бы гордиться. Такие имена публика всегда запоминает. А как замечательно оно бы читалось с афиши!

Главной темой разговоров в приюте святого Игнатия было усыновление. Мальчики-сироты бесконечно говорили о своем желании усыновиться. Ничего на свете им так не хотелось, как войти в обыкновенную настоящую семью. Раз в месяц наступал день, которого все они ждали с нетерпением и ради которого жили: в этот день в приют приходили предполагаемые родители – познакомиться с предполагаемыми сыновьями. Вымытые, гладко причесанные и все ангельского поведения, мальчики изо всех сил старались понравиться, и каждый надеялся, что выберут именно его.

– Но я не желаю, чтобы меня выбирали, – заявил Слэш, – я сам выберу.

И это было лишь одно из его наглых заявлений.

– И свой первый миллион я сделаю еще до тридцати лет.

Слэш впервые заявил об этом сразу же, как ему исполнилось восемь. Этот день рождения прошел, как и все предыдущие в его короткой и мрачной жизни – без поздравительных открыток, телефонных звонков, подарков в нарядной обертке, праздничных выходов куда-нибудь с семьей, друзьями или родственниками.

Кухарка, сестра Энни, сделала в его честь шоколадный торт с глазурью, украшенный восемью маленькими голубыми свечками. Отцы-воспитатели подарили ему книгу с картинками, изображающими жития святых. Но эти добрые поступки не в силах были смягчить глубокое чувство заброшенности, которое он испытывал, чувство, которое, казалось, ничто не могло излечить. За исключением, наверное, его замечательных коллекций. Это были мраморные шарики, бейсбольные карточки и марки, – то, чего так всегда жаждали приютские мальчики. И у Слэша этих ценностей было больше, чем у кого бы то ни было.

– Когда-нибудь, – сказал он отцу Хью, – у меня будет и денег больше, чем у всех.

Отец Хью сделал внушение Слэшу – об опасности поклонения мамоне, но Слэш даже не слышал, о чем он говорит. Мечта иметь очень много, больше, чем другие, много, много больше, была единственной, что могла заполнить глубокую внутреннюю пустоту, залечить рану, причиненную одиночеством, утолить боль, которая преследовала Слэша всегда и повсюду, даже во сне. Слэш точно знал, чего ему хочется: не только выбиться в люди, но и подняться выше других. Даже тогда, в самом раннем детстве, Слэш ненавидел бедность. Он не желал есть второсортное мясо, носить поношенную одежду, ненавидел дешевое мыло, пахнущее содой, жесткие, грубые простыни, на которых приходилось спать.

Избавление от приюта и путь наверх явились вместе с Белл и Ричардом Стайнер. У них не могло быть собственных детей, и Стайнеры решили усыновить сироту. Так как у приюта святого Игнатия была превосходная репутация и он был недалеко от их лонг-айлендского дома, они поехали в приют.

Уже в первое их посещение Слэш обратил внимание на норковое манто Белл и узнал, что Ричард Стайнер был бухгалтером, но прежде мечтал о карьере адвоката, однако не имел средств окончить юридический колледж. Он также мечтал, как стало известно Слэшу, иметь сына, чтобы тот осуществил все, что не удалось отцу.

– Мой родной отец был адвокатом, – с гордостью сказал Слэш Ричарду. И хотя Ричард Стайнер досконально знал, что личность отца мальчика неизвестна, эта отважная и печальная ложь тронула его сердце. – И я тоже мечтаю стать адвокатом, – добавил Слэш.

– А когда я добьюсь успеха, я куплю вам «кадиллак» – к вашему норковому пальто, – пообещал Слэш Белл.

Еще Слэш сказал Стайнерам, что его родители тоже были евреи. Мальчики были шокированы этим сообщением, по Слэш не понимал почему.

– А что, если так и было? – пожал Слэш плечами. – Ведь точно никто не может знать.

Белл и Ричард Стайнер усыновили Слэша, и он вырос в солидном буржуазном семействе, в тихом и живописном пригороде Лонг-Айленд-Сити.

Слэш никогда не скрывал, что он приемный сын, его также совершенно не занимало, кто его настоящие родители.

– Они мной не интересовались. Почему же я должен интересоваться ими? – очень логично рассуждал он, не испытывая при этом никакой враждебности к неизвестным родителям. Даже в детстве его не интересовало прошлое, которое он не мог изменить. Его внимание было страстно поглощено настоящим. Он желал быть первым во всем, быть в курсе всех текущих событий и тенденций. Он чувствовал волшебно-притягательную силу всего нового. История ему была скучна. Все для него заключалось в настоящем. «Теперь» – это было все. «Тогда» для него не имело значения.

Слэш был пластичен в движениях, но спорт его не интересовал. Он хорошо учился, и его любили, хотя он держался слишком сдержанно и был чересчур занят самим собой, чтобы пользоваться настоящей популярностью. Все замечали его отличие от других. Он был единственным школьником, который подписывался на «Уоллстрит джорнэл» и «Рейсинг форм», и все в школе были просто потрясены, когда он написал выпускное сочинение на тему, позаимствованную из заголовков «Вэрайети».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25