Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Роберт Хайнлайн. Собрание сочинений - Дверь в лето

ModernLib.Net / Фэнтези / Хайнлайн Роберт Энсон / Дверь в лето - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Хайнлайн Роберт Энсон
Жанр: Фэнтези
Серия: Роберт Хайнлайн. Собрание сочинений

 

 


Роберт Хайнлайн
Дверь в лето

1

      Незадолго до Шестинедельной войны мы с Петронием Арбитром* [Ган (или Тит) Петроний Арбитр – римский литератор I в. н. э., автор «Сатирикона», состоял в ближайшем окружении императора Нерона] – это мой кот – зимовали на старой ферме в Коннектикуте. Сомневаюсь, чтобы мне снова захотелось провести там зиму. Все время со стороны Манхэттена дул порывистый ветер, а дом был сборный, из тех, что и в безветренную погоду горят не хуже оберточной бумаги. Если эта ферма сохранилась по сей день, она наверняка так заражена радиоактивными осадками, что ее не займет даже нищий, но в то время нам с Питом нравилось это место. Водопровода там не было, и поэтому арендная плата была вполне приемлемой. Кроме того, окна в столовой выходили на север, а при таком освещении удобно чертить.
      К минусам этого дома следует отнести обилие дверей: их было одиннадцать, даже двенадцать, если считать персональную дверь Пита. Эта дверь, собственно говоря, была дырой в окне нежилой спальни. Я вырезал ее по габариту питовых усов и прикрыл дощечкой. Надо сказать, что изрядную часть своей жизни я провел, открывая различным котам различные двери. Однажды я прикинул, что за свою историю человечество употребило на это занятие ни много, ни мало, как девятьсот семьдесят восемь человеко-часов. Могу показать вам расчеты.
      Обычно Пит пользовался своей дверью, но бывали случаи, когда он заставлял меня открывать ему человеческую дверь, особенно, если на дворе выпадал снег. Еще будучи пушистым котенком, Пит выработал для себя простую философию, согласно которой я отвечал за жилье, еду и погоду, а он – за все остальное. За погоду он взыскивал с меня особенно строго, а зимы в Коннектикуте хороши только на рождественских открытках. Этой зимой Пит регулярно инспектировал свою дверь, но не выходил через нее – ему не нравилось белое вещество, покрывающее землю, и он начинал приставать ко мне, требуя открыть ему большую дверь.
      Он был твердо убежден, что за одной из дверей обязательно должно быть лето. Это значило, что каждый раз я должен был обходить все одиннадцать дверей и держать каждую из них открытой до тех пор, пока он не убеждался, что за ней все та же зима, и не разочаровывался в своих поисках.
      Пит оставался в доме до тех пор, пока неумолимая гидравлика естества не выгоняла его на улицу. Когда он возвращался, на его лапах постукивали ледышки, словно башмачки на деревянной подошве. Он свирепо пялился на меня и отказывался мурлыкать до тех пор, пока не слизывал их… а потом прощал меня до следующего раза.
      Но он никогда не переставал искать дверь в Лето.
 

* * *

      Третьего декабря 1970 года я тоже искал ее.
      И преуспел в этом более, чем Пит.
      Снега в Южной Калифорнии едва хватало для лыжников, а в деловой части Лос-Анджелеса его и вовсе не было – снегу оказалось не под силу пробиться сквозь смог.
      Но в сердце моем царила зима.
      Я был здоров (если не считать могучего похмелья). Мне не хватало нескольких дней до тридцати лет – я был в самом соку. Ни полиция, ни спецслужбы, ни разгневанные мужья за мной не гонялись. Единственное, что меня беспокоило, так это неизлечимая забывчивость. Но в сердце моем была зима, и я искал дверь в Лето.
      Потом я узнал, что большинство дверей были вертушками, вроде той, перед которой я тогда остановился. Вывеска гласила: "Сан-Суси Гриль-Бар". Я вошел, выбрал место неподалеку от двери, осторожно поставил на пол саквояж и сел, поджидая официанта.
      – Уар-р-р? – спросил саквояж.
      – Потерпи, Пит, – ответил я.
      – Мяу!
      – Чепуха. И заткнись – официант на подходе.
      Пит заткнулся. Когда я поднял взгляд, официант уже застыл перед моим столиком.
      – Двойной скотч, стакан воды и бутылку имбирного эля.
      – Имбирного эля, сэр? С виски? – удивился он.
      – Есть он у вас или нет?
      – Почему же нет? Есть, конечно. Но…
      – Тогда тащите. Я не пить его собираюсь, а нюхать. И принесите блюдце.
      – Как Вам будет угодно, сэр, – он вытер столик. – Что Вы скажете насчет кусочка мяса, а? Сегодня хорошие эскалопы.
      – Послушайте, приятель, я заплачу за эскалоп, если вы обещаете не приносить его. Я заказал все, что мне нужно, и не забудьте о блюдце.
      Он заткнулся и ушел. Я объяснил Питу, что мы пришвартовались, и велел ему сидеть тихо.
      Вернулся официант. Бутылку с элем он поставил на блюдце, должно быть, для самоутверждения. Пока он откупоривал эль, я смешал скотч с водой.
      – Не угодно ли стакан для эля, сэр?
      – Как всякий истинный ковбой, я пью его из горлышка.
      Он молча позволил мне расплатиться, не забыв поставить в счет эскалоп. Когда он отошел, я налил в блюдце эль и шлепнул по саквояжу.
      – Ужинать, Пит.
      Саквояж был открыт: я не застегивал молнию, когда ходил с Питом. Он высунул голову, осмотрелся, прыгнул мне на колени и добрался до блюдца. Я поднял стакан и посмотрел на Пита.
      – За здоровье женского племени, Пит. Чтобы легко их находить и легко забывать.
      Пит только кивнул. Это было выше его понимания. Он приник к блюдцу и начал быстро лакать эль.
      – Если это вообще возможно, – добавил я и отхлебнул виски. Пит мяукнул. Ему было плевать на женский пол, он числился завзятым холостяком.
      За окном полыхала реклама. Сперва загорелась надпись: "РАБОТАЙТЕ, ПОКА СПИТЕ". Потом: "ЗАБУДЬТЕ ВАШИ ЗАБОТЫ". И, наконец, буквами, которые были вдвое больше первых "КОМПАНИЯ ВЗАИМНОГО СТРАХОВАНИЯ".
      Я машинально прочел все это. Об анабиозе я знал столько же, сколько все прочие – и много, и мало. Прочел популярную статейку и раза два или три находил в утренней почте рекламные проспекты страховых компаний. Обычно я выбрасывал их, не читая. Они трогали меня не больше, чем реклама губной помады.
      Во-первых, мне было нечем заплатить за анабиоз, а стоит он недешево. Во-вторых, чего ради человеку, увлеченному своей работой, умеющему делать деньги и решившему наделать их побольше, влюбленному, почти уже женатому, идти на полусамоубийство?
      Анабиоз был хорош для больных и умирающих. Если клиент мог заплатить, он засыпал в надежде, что медики следующего поколения вылечат его. Он спал, а доктора тем временем пытались одолеть его болезнь. Анабиоз был нужен и тем, кому во что бы то ни стало нужно было слетать на Марс. Человек спал, а его счет обрастал процентами. Он просыпался и покупал билет. Можно было понять и молодоженов, которые прямо из-под венца отправлялись в сонное царство страховой компании Запада и не велели будить себя до тех пор, пока счет не позволит им провести медовый месяц в межпланетном лайнере… Хотя, честно говоря, я подозревал, что это – рекламный трюк, и что молодые парочки выходили через черный ход офиса с новыми паспортами. Что за удовольствие провести первую брачную ночь наподобие мороженой макрели?!
      И конечно же, как все страховщики, Компания апеллировала к кошельку: "Работайте, пока спите". Она бралась из любой суммы сделать состояние. Предположим, вам пятьдесят пять лет, и ваш доход – двести монет в месяц. Почему бы вам не заснуть на несколько лет и, проснувшись в том же возрасте, получать в месяц уже тысячу монет? Они не пишут ни слова о блистательном мире будущего, они обещают больше – сохранение вашего возраста и тысячу в месяц. Естественно, каждая Компания доказывала потенциальным клиентам, что именно она поместит их капитал наилучшим образом. "Работайте, пока спите".
      Все это меня не касалось. Мне еще не стукнуло пятьдесят пять, и я не видел в 1970 году ничего слишком плохого.
      До сих пор, следует добавить.
      Сейчас я был в глухом ауте, нравилось мне это или нет (а мне это не нравилось). Вместо медового месяца я торчал во второразрядном баре и глушил скотч, чтобы забыться. Вместо жены со мной был возбужденный от эля кот, и я был не прочь заказать еще бутылочку.
      Но сломлен я не был.
      Я слазил в карман пальто и достал конверт. В нем лежали две бумажки. Одна – чек на сумму, которой у меня сроду не было, вторая – сертификат моего пая в "Горничные, Инкорпорейтед". Обе они были слегка помяты: я все время таскал их с собой.
      Почему бы и нет?
      Почему бы и мне не заспать все мои беды? Это лучше, чем завербоваться в Иностранный Легион; лучше, чем наложить на себя руки; это позволит мне забыть тех людей и те обстоятельства, из-за которых я сейчас напивался. Так почему бы и нет?
      Я не рвался к богатству. Конечно, я прочитал "Когда спящий проснется" Г.Дж. Уэллса, причем, еще до того, как страховые компании стали бесплатно раздавать эту книгу, – просто как один из классических романов. Я допускал, что такой способ обогащения может заинтересовать многих. Но я не знал, хватит ли моих денег на анабиоз, не говоря уже о том, чтобы отдавать их в рост. Гораздо больше меня занимало другое – проснуться в другом мире. Может быть, в лучшем, если верить рекламе… а может быть – в худшем. Но несомненно – в другом.
      Одно можно сказать наверняка: в том мире не будет ни Беллы Даркин, ни Майлза Джентри. А главное – не будет Беллы. Если бы она умерла, я мог бы вычеркнуть из памяти и ее, и все, что она сделала со мной… вместо того, чтобы мучиться, зная, что она всего в нескольких милях от меня.
      Прикинем, сколько нужно спать для этого. Сейчас, по ее словам, ей двадцать три года, хотя однажды она проболталась, что помнит президентство Рузвельта. (Ну ладно, пусть будет двадцать с хвостиком). Значит, если проспать лет семьдесят, она уже будет в лучшем мире. Для верности лет семьдесят пять. Правда, геронтология тоже не стоит на месте. О ста двадцати годах уже поговаривают, как о "естественной и вполне достижимой" продолжительности жизни. Значит, спать нужно лет сто, а я не знал, возможно ли это.
      Была у меня одна дьявольская задумка, подогреваемая скотчем. Нет нужды дожидаться смерти Белл, достаточно остаться молодым, когда она будет старухой. Чудесная месть любой женщине. Чтобы утереть ей нос, хватит и тридцати лет.
      Я почувствовал легкое, как пушинка, касание.
      – Мур-р-р! – возвестил Пит.
      – Пей, – ответил я, доливая в блюдце эль.
      Он вежливо подождал, потом принялся лакать, не подозревая, что отвлек меня от грязных планов мести. Как, черт возьми, поступить с Питом?
      Конечно, кошки не так преданны человеку, как, например, собаки, и быстро забывают своих хозяев. Иногда они сами уходят из дома. Но Пит не таков – я был его единственной опорой в этом изменчивом мире с тех пор, как взял его от кошки девять лет тому назад… Даже в армии я умудрился держать его при себе, хотя это и требовало дьявольской изворотливости.
      Он был еще вполне крепок, хотя шрамов на его теле хватало. При хорошем уходе он еще лет пять мог драть всех своих соперников и делать котят.
      Конечно я мог оплатить его содержание до тех пор, пока он не умрет (невообразимо!) или усыпить его (еще более невообразимо!), или просто бросить. С котами так: либо вы выполняете все свои обязательства по отношению к ним, либо бросаете беднягу на произвол судьбы, обрекаете его на одичание и навсегда разрушаете его веру в справедливость.
      Как, например, Белла бросила меня.
      Дэнни-бой, нечего и думать об этом! Ты можешь засохнуть, как ботва осенью, но кот тут ни при чем, он верит в тебя.
      В то мгновение, когда меня осенила эта истина, Пит чихнул – эль попал ему в нос.
      – Будь здоров, – сказал я, – и не спеши напиваться.
      Пит проигнорировал мой совет. Он был воспитан лучше, чем я, и хорошо знал это. Наш официант стоял у кассы и трепался с кассиром. Делать им было нечего – народу в баре было всего ничего. Похоже, официант услышал нас и кивнул в нашу сторону. Оба они вдоволь попялились на нас, потом кассир вышел из-за стойки и направился в нашу сторону.
      – Линяй, Пит, – тихо сказал я.
      Пит оглянулся и быстро нырнул в саквояж, а я немедленно задернул «молнию». Кассир подошел к нам и оперся на столик, раскорячившись, словно над унитазом.
      – Извини, приятель, – заявил он категоричным тоном, – но кота тебе придется унести.
      – Какого кота?
      – Того самого, который пил из этого блюдца.
      – Я не видел никакого кота.
      Он нагнулся, посмотрел под столиком.
      – Ты спрятал его в саквояж, – обвинил он меня.
      – В саквояж? Кота? – удивился я. – Это какая-то метафора, друг мой?
      – Что? Я и слова такого не знаю. У тебя в саквояже кот. Открой-ка "молнию".
      – У вас есть ордер на обыск?
      – Откуда? Брось дурачиться.
      – Это вы валяете дурака: хотите осмотреть мой саквояж без ордера на обыск. Четвертую поправку еще никто не отменял. Мы заплатили, и, будьте любезны, передайте официанту, чтобы он принес еще раз то же самое, или принесите сами.
      Он помялся.
      – Браток, не подумай, что я имею что-то против тебя, и поэтому пристаю. "Ни кошек, ни собак" – так сказано в инструкции, что висит у кассы. Мы стараемся не ссориться с санитарным управлением.
      – Тогда плохо ваше дело, – я поднял свой стакан. – Видите, след губной помады. Вам следует лучше следить за посудой и беречь здоровье посетителей.
      – Я не вижу никакой помады.
      – Большая часть ее уже стерлась. Но его можно отправить в санитарное управление, пусть посчитают там микробов.
      – Вы инспектор? – со вздохом спросил кассир.
      – Нет.
      – Тогда мы сможем поладить. Я не буду соваться в ваш саквояж, а вы не станете жаловаться в управление. Идет? Если вы хотите выпить еще, то подойдите к стойке и возьмите все, что угодно… с собой. А здесь – нельзя.
      Он повернулся и пошел к своей кассе.
      – А мы как раз и собирались уходить, – бросил я, проходя мимо него.
      – Надеюсь, я не особенно огорчил вас?
      – Ничуть. Но я хотел как-нибудь выпить здесь со своим конем. Теперь я передумал.
      – Как угодно. О конях в инструкции ничего не сказано. А скажите, ваш кот действительно пьет имбирный эль?
      – Четвертая поправка, не забыли?
      – Да я не хочу его видеть, просто мне интересно…
      – Ну, ладно, – сдался я. – Он любит эль с перцем, но если нет перца, пьет и так.
      – Это испортит ему почки. А теперь посмотрите-ка сюда.
      – На что?
      – Нагнитесь ко мне. Взгляните под потолок. Видите зеркала? Я знал, что с вами кот, потому что видел его.
      Я нагнулся и посмотрел на потолок. Тут и там среди декора блестели зеркала. Таким образом, кассир, не сходя со своего места видел весь зал.
      – Нам приходится поступать так, – сказал кассир, словно извиняясь, – люди могут натворить здесь черт знает что… если за ними все время не присматривать. Это очень скверный мир.
      – Аминь, брат мой, – ответил я и вышел.
 

* * *

      На улице я открыл саквояж и поманил Пита. Он охотно высунулся.
      – Ты слышал, Пит, что сказал этот человек? Это скверный мир. Хуже нету, если два друга не могут выпить без того, чтобы их не выследили. Давай-ка покинем его.
      – Сейчас?* ["сейчас" по-английски – «нау»; похоже на кошачье "мяу"] – спросил Пит.
      – Ты настаиваешь?.. Но если мы решимся, назад пути не будет.
      – Сейчас!
      – Принято единогласно. Осталось только перейти улицу.
 

* * *

      Регистраторша Компании Взаимного Страхования была отличным образцом функционального дизайна. Помимо обтекаемых форм, она могла похвастаться буферами, величиной с радарную антенну каждый. При ней было и все прочее, что нужно для ее основного предназначения. Тут я напомнил себе, что она будет уже бабушкой, когда я проснусь. И объявил, что желаю видеть сейлзмена* [сейлзмен – служащий, непосредственно работающий с посетителями и навязывающий им товары или услуги своей фирмы] .
      – Садитесь, пожалуйста, – сказала она. – Я посмотрю, кто из наших служащих сейчас свободен…
      Прежде, чем я успел присесть, она добавила:
      – Наш мистер Пауэлл готов принять вас; пройдите, пожалуйста, сюда…
      Кабинет "нашего мистера Пауэлла" внушал уверенность, что дела Компании идут как нельзя лучше. Мистер Пауэлл пожал мне руку, усадил в кресло, предложил сигару и попытался освободить меня от бремени саквояжа. Саквояж я ему не отдал.
      – Итак, сэр, чем мы можем быть вам полезны?
      – Мне нужен анабиоз.
      Его брови взлетели вверх. Жесты стали еще более предупредительными. Такому человеку можно было доверить все свое состояние.
      – Очень мудрое решение, – почтительно произнес он. – Я сам не прочь улечься в анабиоз, но… семейные обязанности…
      Он подобрался.
      – Наши клиенты, как правило, спешат. Если позволите, я не стану занимать ваше время рекламной болтовней… и провожу вас прямо на медицинский осмотр.
      – Минуту…
      – Да?
      – Один вопрос. Можете ли вы погрузить в анабиоз кота?
      Он удивился, потом огорчился.
      – Вы насмехаетесь над нами.
      Я открыл саквояж, и Пит высунул голову.
      – Моя половина, прошу любить и жаловать. Итак что вы ответите? Если «нет», то я обращусь в «Миссисипи». Их контора находится в этом же здании, не так ли?
      Он пришел в ужас.
      – Мистер… О, простите, как ваше имя?
      – Дэн Дэвис.
      – Мистер Дэвис, когда человек обращается к нам, мы берем на себя все его заботы. Я не могу вам позволить идти в "Миссисипи".
      – Каким же образом вы мне помешаете? Дзюдо?
      – Ну, пожалуйста, не надо! – он выглядел ужасно огорченным. – У нас порядочная фирма.
      – Вы имеете в виду, что «Миссисипи» непорядочна?
      – Я этого не говорил, мистер Дэвис. Позвольте вам объяснить…
      – Попробуйте.
      – …разницу. Возьмите и сравните образцы договоров – наш и «Миссисипи». Обратитесь к адвокату, а еще лучше – к семантику. Вы узнаете, что предлагаем и исполняем мы, и что обещают они, – он быстро оглянулся. – Я не хотел говорить… Надеюсь, Вы не будете ссылаться на меня… Они используют свои собственные формулировки вместо общепринятых.
      – Может они оставляют клиенту хоть какую-то лазейку?
      – Что? Дорогой мистер Дэвис, мы вкладываем средства клиентов в верные предприятия. Этого требует наш устав… А «Миссисипи» образует из них свой акционерный капитал.
      – Может быть, я и куплю их акции… Вам не кажется, мистер Пауэлл, что мы даром теряем время? Примет ваша Компания моего друга или нет? Если нет, то я и так у вас слишком засиделся.
      – Вы желаете, чтобы мы сохранили это существо живым при помощи гипотермии? И согласны заплатить за это?
      – Я хочу, чтобы вы погрузили в анабиоз нас обоих. И не называйте его "этим существом". Его имя – Петроний.
      – Простите. Я перефразирую свой вопрос. Вы готовы заплатить два взноса и вверить нам себя и э-э… Петрония?
      – Да, но не два взноса, конечно. Сколько-то я доплачу, но ведь можно же запихать нас в один «гроб». Разве честно брать с кота, как с человека?
      – Все это так необычно…
      – Да, конечно. Но мы еще поговорим о цене позднее… или я пойду в «Миссисипи». А сейчас я хочу узнать, сможете вы сделать так или нет.
      Он побарабанил пальцами по столу.
      – Минуточку… – он взял телефонную трубку. – Опал, соедините меня с доктором Берквистом.
      Больше я ничего не услышал – он врубил защитную систему. Минуту спустя он положил телефонную трубку и улыбнулся так, словно у него умер богатый дядюшка.
      – Хорошие новости, сэр! Я вовремя вспомнил, что первые успешные опыты анабиоза делались именно на котах. Техника и методика этой операции хорошо отработана. Вашего кота можно поместить в Морскую исследовательскую лабораторию в Анаполисе. Некоторые животные уже двадцать лет лежат в гипотермическом сне и ничего, живы.
      – А я думал, что МИЛ уничтожили, когда бомбили Вашингтон.
      – Только наземные сооружения, сэр, но не подземные этажи. Совершеннейшая техника сохраняет животных долгие годы. Они живы, не изменились и не состарились. Вы уже надумали, сэр, в какой эпохе вам угодно проснуться? – вдруг перебил он сам себя.
      – Хорошо, давайте обговорим и это…
      Вопросов было всего четыре: во-первых, сумма взноса; во-вторых, когда меня разбудить; в-третьих, куда вложить мои деньги и в-четвертых – что с ними делать, если я не проснусь.
      Я выбрал 2000 год – приятная круглая дата, до которой оставалось всего тридцать лет. Я боялся утратить чувство времени, если просплю дольше. За те тридцать лет, что я прожил, событий хватало: две большие войны и дюжина малых, падение тоталитаризма, Великая Паника, искусственные спутники, переход на атомную энергию… Однако, чем бы меня ни встретил двухтысячный год, я знал, что проспи я меньше, у Беллы не будет времени обзавестись шикарным набором морщин.
      Потом мы обсудили, куда лучше вложить мои деньги. Мне не хотелось вкладывать их в государственные облигации, инфляция могла превратить их в ничто.
      Я решил оставить свой пай в "Горничных Инкорпорейтед", а наличные поместить в перспективные отрасли. Одной из них я считал автоматику. Кроме того, часть денег я вложил в акции некоей фирмы из Сан-Франциско, производящей удобрения. Они экспериментировали с дрожжевыми культурами и съедобными водорослями. С каждым годом все больше людей покупают такую пищу, а мясо, похоже, дешеветь не собиралось. Остальные деньги я вложил в фонд Компании Взаимного Страхования.
      Теперь оставалось решить, что делать с деньгами, если я умру во сне. Компания уверяла, что мои шансы семь к десяти и была готова заключить пари на благополучный исход. Шансы были неравными, и мне, конечно, не хотелось выигрывать. Риск – элемент любого честного бизнеса (только шулера говорят о равных шансах), а страхование – риск узаконенный. Даже Ллойд – фирма старейшая и известнейшая – готова заключить любое крупное пари. Но не надейтесь на выигрыш – кто-то ведь должен платить портному "нашего мистера Пауэлла".
      Я распорядился, чтобы в случае моей смерти все до последнего цента отошло в фонд Компании. За это мистер Пауэлл чуть меня не расцеловал и рассыпался в уверениях, что семь из десяти – чудный процент. Вложив деньги в Компанию, я автоматически стал сонаследником (если выживу). Это было что-то вроде «русской» рулетки, с которой Компания, естественно, стригла купоны. Кроме того, это позволяло мне остаться при своих, если прогорят все остальные вложения. Мистер Пауэлл любил меня, как крупье любит чудаков, ставящих на зеро. Приведя в порядок мои дела, мы занялись Питом и сошлись на пятнадцати процентах обычного взноса. Для Пита составили отдельный контракт.
      Оставалось получить разрешение суда и пройти медицинское обследование. За свое здоровье я не беспокоился – теперь Компания будет спасать меня даже на последней стадии чумы, а вот судейские могли тянуть и тянуть.
      Но беспокоился я напрасно. У мистера Пауэлла наготове были все документы, общим числом девятнадцать штук. Я подписывал их, пока не свело пальцы, потом посыльный забрал бумаги и куда-то унес, а я отправился на обследование. Судью я так и не увидел.
      Обследование было самым обычным, если не считать того, что под конец доктор посмотрел мне в глаза и спросил:
      – Сынок, давно у тебя запой?
      – Запой? Отчего вы так думаете, доктор? Я не пьянее вас. – И в доказательство я довольно четко отмолотил скороговорку.
      – Брось придуриваться и отвечай прямо.
      – Ну, пожалуй, недели две. Или чуть дольше.
      – И, конечно, в силу особых причин? А раньше это часто с тобой бывало?
      – Честно говоря, ни разу. Видите ли… – и я стал рассказывать, что сделали со мной Белла и Майлз, и почему я решился на анабиоз.
      Он положил мне руку на плечо.
      – Ради бога, не надо. Я не психиатр. И у меня тоже хватает проблем. Меня интересует одно: станет твое сердце, когда тебя охладят до четырех градусов, или нет. Вот и все. И мне наплевать, из-за чего ты ложишься в анабиоз. Одним дураком меньше, если хочешь знать мое мнение. Но остатки профессиональной чести мешают мне санкционировать анабиоз человека, одурманенного алкоголем. Повернись кругом.
      – Что?
      – Повернись кругом. Я кольну тебя в левую ягодицу.
      Я повернулся – он кольнул. Пока я растирал место укола, он продолжил:
      – Теперь выпей вот это. Через двадцать минут у тебя в первый раз за весь месяц будет ясная голова… Итак, если у тебя есть хоть капля разума, в чем я сильно сомневаюсь, ты сможешь подумать и решить, что лучше: бежать от неприятностей или встретить их, как подобает настоящему мужчине.
      Я выпил лекарство.
      – Вот и все. Можешь одеваться. Документы твои я подпишу, но помни – я могу наложить запрет даже в последнюю минуту. Ни капли алкоголя, легкий ужин и никакого завтрака. Завтра в полдень я вновь осмотрю тебя.
      Он отвернулся, не попрощавшись. Я повернулся и вышел. Внутри все болело, как огромный нарыв. Мистер Пауэлл уже подготовил мои документы. Когда я взял его, он сказал:
      – Можете оставить его у нас и взять завтра в полдень. Этот комплект отправится с вами в будущее.
      – А другие?
      – Один мы оставим себе, другой направим в суд, третий, после того, как вы заснете, в пещеры Карлсбадского архива. Кстати, доктор сказал вам о диете?
      – Конечно, – сердито ответил я, перебирая документы.
      Пауэлл потянулся за бумагами:
      – Я положу их в сейф.
      – Нет, я возьму их с собой, на случай, если захочу, что-нибудь изменить.
      – Вам не кажется, дорогой мистер Дэвис, что вносить изменения уже поздно?
      – Не давите мне на психику. Я успею внести любые поправки, если приду пораньше.
      Я открыл саквояж и засунул документы в боковое отделение рядом с Питом. Я часто хранил там важные бумаги. Конечно, это не Карлсбадский архив, но тоже надежное место. Всякого, кто сунется туда, Пит встретит зубами и когтями.

2

      Машина дожидалась меня там, где я ее оставил: на стоянке на углу Першинг-сквер. Я бросил в счетчик несколько монет, выпустил Пита на сиденье, вывел машину через западный проезд и расслабился.
      Вернее, попытался расслабиться. Для ручного управления движение в Лос-Анджелесе слишком интенсивно, а автоматическому я не доверял. Мне давно уже хотелось перебрать машину по винтику, сделать ее по-настоящему безопасной. Проехав Уэстерн авеню, я перешел на ручное управление. Я был раздражен и хотел по этому поводу выпить.
      – Вижу оазис, Пит.
      – Блур-р-р?
      – Полный вперед!
      Лос-Анджелесу не грозит интервенция – захватчики просто не найдут здесь места для стоянки. Высматривая, где бы поставить машину, я вспомнил, что доктор не велел мне больше пить.
      Я заочно объяснил ему, что он может сделать со своими советами.
      Было бы удивительно, если бы он почти через сутки смог определить, пил я или нет. Конечно, я мог бы обмануть его дюжиной способов, но это было не в моих правилах.
      А ведь он был совершенно прав, черт побери, когда не захотел подписывать мои бумаги. Похоже, я только и жду случая, чтобы сыграть втемную.
      – Пора нам складывать пожитки.
      – Сейчас? – спросил Пит.
      – Чуть позже. Сперва зайдем перекусим.
      И тут я осознал, что пить мне не хочется, мне хочется поесть и выспаться. Док не обманул – я был абсолютно трезв и чувствовал себя лучше, чем когда-либо раньше. Наверное, подействовало лекарство. Мы зашли в ресторан. Себе я заказал цыпленка, а Питу – полфунта ветчины и немного молока, после чего выпустил его поразмяться. Здесь нам было хорошо, и Питу не надо было прятаться.
      Через полчаса я забрался в машину, почесал Питу шею под подбородком и закурил, предоставив автомобилю самому выбираться со стоянки.
      "Друг мой Дэн, – подумал я, – а ведь док был совершенно прав. Ты пытался утонуть в бутылке, и что же вышло? Голова в горлышко пролезла, а вот плечи застряли. Сейчас ты сыт, спокоен. Тебе хорошо, в первый раз за всю неделю. Чего ж тебе еще? А, может быть, док прав и насчет анабиоза? Ты что – дитя малое? Разве у тебя не хватает мужества пережить все неприятности? Зачем ты идешь на это? Только ради новых впечатлений? Или ты просто бежишь от себя самого, ползешь назад в лоно матери?"
      "Но я на самом деле хочу туда, – возразил я самому себе, – в двухтысячный год. Только подумай, парень, двухтысячный год!"
      "Ладно, как хочешь. Но стоит ли уходить из этого мира, не расплатившись по счетам?"
      "Ну хорошо! А как ты будешь расплачиваться? Белла после всего этого тебе не нужна. Что еще ты можешь сделать? Подашь на них в суд? Глупо. Если кто и выиграет от этого процесса, так это только адвокат".
      – Ну? – напомнил о себе Пит.
      Я посмотрел на его покрытую шрамами морду. Он-то не станет подавать в суд. Если ему не понравится фасон усов другого кота, Пит пригласит его выйти и разберется с ним, как мужчина с мужчиной.
      Похоже ты прав, Пит. Я как раз собирался навестить Майлза, оторвать ему руку и бить ею по голове, пока он не заговорит. Анабиоз подождет. Зато мы будем точно знать, кто придумал эту пакость.
      Неподалеку стояла телефонная будка. Я дозвонился до Майлза и попросил его никуда не отлучаться.
 

* * *

      Отец дал мне имя Дэниель Бун Дэвис* [Дэниель Бун (1734—1820) – один из первых поселенцев в Кентукки, входил в число инициаторов захвата индийских земель; стал персонажем фольклора; в широком смысле – фронтирер, т. е. человек, который на «ты» с дикой природой, сам себе хозяин]. Так он еще раз продемонстрировал свое свободолюбие. Я родился в 1940 году. Тогда все в один голос говорили, что времена индивидуалистов прошли, и будущее принадлежит массам. Отец не верил этому, и мое имя стало для него одним из символов независимости. Он умер, когда корейцы промывали ему мозги, и до конца остался верен своим убеждениям.
      Во время Шестинедельной войны я обзавелся степенью магистра, специальностью инженера-механика и армейской робой. Я не гонялся за чинами: кроме имени, отец наделил меня непреодолимым отвращением ко всякого рода приказам, муштре и дисциплине. Я хотел просто отслужить свой срок и убраться из армии. Во времена холодной войны я служил неподалеку от Нью-Мехико в звании техника-сержанта арсенала, набивал атом в бомбы, а между делом размышлял, чем бы мне заняться на гражданке. Потом меня перевели в Оклахома-Сити, в службу снабжения, где я добывал свежие продукты для наших "джи-ай".
      Пит странствовал со мной. У меня был приятель Майлз Джентри, призванный из резерва. Незадолго до призыва у него умерла жена, оставив ему Фредерику, свою дочь от первого брака. Они жили неподалеку, в Альбукерке, и маленькая Рикки (мы никогда не называли ее полным именем) с удовольствием заботилась о Пите. Благодарение кошачьей богине Бубастис* [автор, наверное, имеет в виду древнеегипетскую богиню радости и веселья Баст, чьим священным животным была кошка; Бубастис – город, центр культуры богини Баст], Майлз и Рикки возились с Питом все уик-энды, и я был совершенно свободен семьдесят два часа в неделю.
      Первые сообщения об анабиозе поразили меня, равно как и всех прочих. Оказалось, что за полминуты человеческое тело можно охладить почти до нуля. Правда, перед Шестинедельной войной это казалось лишь лабораторным трюком. Занимались этим военные, а у них всегда хватает и людей, и денег для исследований. Напечатайте миллиард долларов, наймите тысячу ученых и инженеров, позвольте им ставить любые эксперименты, и они выдадут все, что вам будет угодно, даже невозможное. С помощью анабиоза (или, если угодно, стасиса, гибернации, замедления метаболизма) можно было складывать людей хоть в штабеля, а потом размораживать их по мере надобности. Человеку дают легкий наркотик, гипнотизируют, и охлаждают до четырех градусов Цельсия. Главное при этом – избежать образования в крови ледяных кристаллов. Когда человека нужно разбудить, температуру поднимают, и через десять минут он встает, как поднятый по тревоге, разве что немного обалдевший. Правда, при быстром размораживании можно повредить нервные клетки. Поэтому оптимальное время для пробуждения – около двух часов, а ускоренное размораживание – это, как говорят в армии, "запланированный риск".
      Вся штука заключалась в том, что планировать приходилось свой риск, а не риск противника – тот расчету не поддавался. Так же и с анабиозом. Но война закончилась, и я, вместо того, чтобы погибнуть или попасть в плен, был демобилизован из армии и занялся коммерцией на пару с Майлзом. Где-то в это же время страховые компании стали предлагать анабиоз всем желающим.
      Мы с Майлзом завели небольшую фабрику на краю пустыни Мохауве (раньше это здание принадлежало ВВС) и начали делать «Горничных». Я ведал техникой, Майлз – деловыми вопросами. Да-да, это я изобрел «Горничную» и всех ее родичей: "Оконного Вилли" и прочих, хотя на их ярлыках и нет моего имени. Служа в армии, я часто задумывался, что может сделать один инженер? Работать на Standard Oil или на Dupont, или на General Motors? И тридцать лет выслуживать пенсию? Вы проглотите кучу деликатесов на званых обедах, вдосталь налетаетесь на самолетах, но никогда не будете хозяином самому себе. Есть еще государственная служба – там прилично платят, там нет никаких тревог, там хорошие пенсии, ежегодные отпуска. Что до меня, то я хотел отдохнуть от всех обязанностей, тем более, что после армии мне полагается оплачиваемый отпуск.
      Чем бы таким заняться, что не требует шести миллионов человеко-часов до выпуска на рынок первой модели? Все в один голос говорили, что времена велосипедных мастерских, времена Генри Форда и братьев Райт безвозвратно прошли, – но я не верил этому.
      К тому времени автоматика применялась уже достаточно широко. Сложные химические реакторы обслуживались всего двумя операторами. Машина могла выдавать билет в одном городе, а в шести других знали, что это место занято. Стальные кроты грызли уголь, а горнякам оставалось лишь присматривать за ними издали. Именно поэтому я долбил электронику, кибернетику и прочее все время, пока числился в платежной ведомости Дяди Сэма.
      Вопрос: какова конечная цель бытовой автоматизации? Ответ: максимально облегчить домашнюю работу. Я и не пытался рассчитать ее "научную организацию". Женщинам нужно совсем другое – хорошо обставленная удобная пещера. Существующее положение домохозяек не устраивало. И в самом деле, домашнее хозяйство велось самым допотопным образом. Только раз я встретил хозяйку, обходившуюся совсем без прислуги, все прочие нанимали дюжих деревенских девиц, и они четырнадцать часов в сутки драили полы, питались объедками с хозяйского стола, получали плату, которую презрел бы даже помощник ассенизатора, да еще и радовались, что нашли "хорошее место".
      Именно поэтому мы назвали наше чудище «Горничной», как бы напоминая об этих полурабынях, дочках иммигрантов, которыми бабки пугают внучат. Основой конструкции был пылесос, а продавать наших «Горничных» мы собирались по цене, позволяющей им конкурировать с обыкновенной метлой.
      Наша «Горничная» (первая модель, а не полуразумный робот, которого я сконструировал потом) должна была драить полы весь день напролет и без всякого надзора.
      Они мыли, терли, всасывали пыль, полировали – словом, делали все, что было заложено в их убогую память. Они драили полы – и только. Более сложные действия были выше их сил. Весь день они ползали, отыскивая пыль и грязь, кружили по чистым полам в поисках пятен. Как хорошо вышколенная прислуга, они не совались в те комнаты, где были люди – уезжали в другие, пустые, разве что хозяин догонит ее и выключит, чтобы похвалиться перед гостями. Временами она уползала в свое стойло – подзарядить аккумуляторы. Потом мы стали встраивать «вечные» силовые агрегаты.
      Короче говоря, различие между первой моделью «Горничной» и пылесосом было минимальным, но она работала без надзора, и это обеспечивало сбыт.
      Основные узлы схемы я содрал с "электрических черепах", о которых в конце сороковых писали в "Сайентифик Американ"; цепи электронной памяти позаимствовал из «мозга» управляемой ракеты (здесь мне крупно повезло: из-за строжайшей секретности их даже не запатентовали); рабочие узлы – из дюжины разных механизмов, включая полотер, каким пользуются в казармах, аптечный миксер и манипуляторы, которыми на атомных заводах берут все «горячее». Таким образом, ничего принципиально нового в ее конструкции не было: я просто собрал вместе уже известные узлы и детали. Такое «изобретательство» должно опираться на юриста, хорошо знающего патентное дело и умеющего находить всяческие лазейки в патентном праве.
      Настоящая изобретательность требовалась при налаживании производства: мы собирали «Горничных» из частей, которые заказывали по каталогу. Исключение составляли только несколько эксцентриков и одна печатная плата. Плату нам поставляли по контракту, а эксцентрики я делал сам из отходов военной автоматики, брошенных в сарае, который мы гордо именовали фабрикой. Поначалу мы с Майлзом подбирали все, что могло нам сгодиться: запчасти, инструменты, краски. Нынешняя модель с мозгом стоит 4317 долларов девять центов, а первые «Горничные» обходились нам всего лишь в тридцать девять долларов. Товар мы отправляли перекупщику в Лос-Анджелес по шестьдесят долларов за штуку, а он продавал их уже по восемьдесят пять. Мы шли на это, чтобы обеспечить сбыт до той поры, пока не сможем торговать сами. Надо сказать, нам не всегда хватало денег даже на еду, а прибыль, естественно, начала поступать не сразу. Вскоре «Лайф» поместил о «Горничных» целый разворот… и здорово помог сбыту нашего чудища.
      Белла Даркин появилась, когда нам с Майлзом надоело печатать письма на «Ундервуде» выпуска 1908 года. Мы зачислили ее письмоводителем, машинисткой и библиотекарем, взяли напрокат электрическую пишущую машинку, накупили ленты и копирки, а я разработал эскизы бланков. Пока наше дело налаживалось, мы с Питом ночевали прямо в мастерской, а Майлз и Рикки ютились в соседней хибарке. Мы объединились, чтобы выжить. Потом Белла получила долю в нашем деле и должность секретаря-казначея. Майлз был президентом и генеральным менеджером Компании, а я – главным инженером и председателем технического совета… с правом на пятьдесят один процент прибыли.
      Честно скажу, почему я сохранил контроль над делом. Я не акула, просто мне хотелось остаться хозяином самому себе. Майлз был моим управляющим, и я ему вполне доверял. Но более шестидесяти процентов начального капитала и все сто процентов изобретательства и инженерной смекалки принадлежало мне. Майлз бы не смог построить «Горничную», а я смог. Но я не смог превратить ее в деньги. Я и сам со временем надеялся стать деловым человеком, а пока ограничился тем, что сохранил контрольный пакет акций и предоставил Майлзу полную свободу во всем, что касается бизнеса… как потом выяснилось, слишком уж полную.
      "Горничную", модель №1, раскупали как пиво на стадионе, а я тем временем улучшал конструкцию, совершенствовал узлы и донимал поставщиков. Потом мне пришло в голову выпускать и другие машины, все для той же работы по дому. Вам известно, что домашний труд составляет, по меньшей мере, половину всей работы в мире. Правда, женские журналы все время писали то о "научной организации домашней работы", то о "функциональных кухнях", но это был сплошной детский лепет, а иллюстрации показывали вещи, лишь немного улучшенные со времен Шекспира. Революция, заменившая карету самолетом, почти не затронула домашнего хозяйства.
      Я всегда был уверен, что домохозяйки – самая реакционная публика. Фактически они представляют из себя живые механизмы для стряпни, стирки, чистки, мойки и ухода за детьми.
      Однажды я подумал, сколько трудов надо положить, чтобы вымыть грязные окна или кафель. Оказалось, что простое электростатическое приспособление отлично очищает любую гладкую силикатную поверхность – оконные стекла, кафель, умывальники, унитазы и прочее. Так родился "Оконный Билли". Просто чудо, что никто не придумал его раньше меня. Я придерживал его, пока не сделал настолько дешевым, что не купить его было бы просто глупостью, учитывая почасовую плату мойщикам окон.
      Майлз требовал пустить «Вилли» в производство и продажу, но я придерживал его и по другой причине – он должен был легко ремонтироваться. Генеральный недостаток всех бытовых приборов – и старых и современных – то, что они ломаются именно тогда, когда больше всего нужны. И это не говоря уже о том, что потом приходится платить ремонтнику по пять долларов за каждый час возни с прибором. А на следующей неделе сломается мойка, а следом за ней морозной субботней ночью – обогреватель.
      Мне хотелось, чтобы мои приборы работали без перебоев, чтобы хозяйкам не надо было мучиться с ними.
      Но все приборы с подвижными частями, даже мои, рано или поздно ломаются, а если у вас их полон дом, то один или два из них наверняка сломаны.
      Военные уже давно решили эту проблему. Нельзя же проигрывать битву или всю войну, терять миллионы жизней только потому, что полетела какая-то деталька с палец величиной. Они придумали кучу уловок – контроль надежности, тройные цепи и все такое прочее. В нашем случае годилась только одна из них – принцип блоков.
      Сама идея проста до идиотизма: не ремонтировать, а менять. Мне хотелось, чтобы каждую деталь «Вилли» можно было легко заменить. Для этого прилагался комплект запчастей. Одни детали будут выбрасывать, другие – отсылать в ремонт, но сам «Вилли» не простоит ни минуты сверх того времени, которое потребуется на замену детали.
      Тут мы впервые поссорились с Майлзом. Если бы я не держал контрольный пакетик, «Вилли» так и остался бы обычным электрическим недоноском, подверженным регулярным поломкам, словно человек – приступам острого аппендицита. Майлз утверждал, что «Вилли» вполне созрел для продажи.
      Помирила нас Белла Даркин. Уступив ей, я позволил Майлзу пустить «Вилли» в продажу, хотя он еще был далек от совершенства. Должен признаться – Белла вертела мною, как хотела, а я, дурак, подчинялся ей.
      Она была не только безупречным секретарем и делопроизводителем. Ее формы могли бы вдохновить Праксителя, а ее духи действовали на меня, как валерьянка на Пита. Хорошие машинистки – большая редкость, и когда одна из лучших соглашается на мизерный оклад в заштатной фирме, невольно возникает вопрос: почему? Но мы даже не спросили, где она работала раньше. Мы были рады случаю избавиться от кучи бумаг, связанных со сбытом наших "Горничных".
      Я с негодованием отвергал все, что не нравилось Белле. Очертания ее бюста совершенно подавили мой разум. Она милостиво выслушала, как одинока была моя жизнь до нее, и нежно ответила, что и сама хотела бы узнать меня поближе, ибо испытывала ко мне схожие чувства.
      Вскоре после примирения с Майлзом я сделал ей предложение, и она согласилась разделить мою судьбу.
      – Дэн, милый, у тебя есть все задатки великого человека… и мне кажется, что я смогу помочь тебе развить их.
      – Ну конечно!
      – Тише, дорогой. Но я не собираюсь замуж. Ты сейчас на взлете, и мне не хочется обременять тебя детьми и надоедать тебе. Я намерена работать с тобой, помогать тебе налаживать твое дело. А потом мы поженимся.
      Я горячо возражал, но она оставалась непреклонной.
      – Нет, дорогой, перед нами – долгий путь. Вскоре "Горничные, Инкорпорейтед" станет такой же великой, как General Electric* [товарный знак многих видов электрооборудования, в том числе для домашней бытовой техники]. Когда мы поженимся я хочу забыть о бизнесе и целиком посвятить себя твоему счастью. Но сначала я должна поработать для твоего благополучия, для твоего будущего. Верь мне, дорогой.
      Что я и сделал. По случаю помолвки я хотел подарить ей шикарное обручальное кольцо – она не позволила. Тогда я передал ей часть моих акций. После долгих уговоров она согласилась принять их. Теперь я не уверен, что это была моя идея.
      После этого я начал работать еще усерднее, непрестанно думая о механизации мусорных ведер и посудных моек. И все были счастливы… все, кроме Пита и Рикки. Питу было просто наплевать на Беллу, как и на все, что он не одобрял, но изменить не мог, а вот Рикки была по-настоящему несчастна.
      Моя вина. Лет с шести она была "моей девушкой", со встрепанными волосами и огромными серьезными глазами. А я собирался "жениться на ней, когда она вырастет, чтобы вместе заботиться о Пите". Я полагал, что это всего лишь игра, что мы оба понимаем это, что я нужен маленькой Рикки только для того, чтобы Питу было хорошо. Но кто может понять детскую душу?
      Что касается детей, я не сентиментален. Большинство из них – маленькие чудовища, не поддающиеся цивилизации, пока не вырастут. Но маленькая Фредерика напоминала мне мою сестру, не говоря уже о том, что она любила Пита и заботилась о нем. Мне кажется, она любила меня за то, что я на нее никогда не кричал (в те времена я сам еще обижался, как ребенок) и совершенно серьезно принимал все ее фантазии. Рикки была прелесть. У нее было спокойное достоинство, начисто исключавшее визг, хныканье, лазание по коленям. Мы дружили и вместе заботились о Пите. Ей, кажется, нравилось быть "моей девушкой", и она хорошо вела свою партию в нашей игре.
      Сам я не играл так увлеченно с тех пор, как мама и сестренка погибли под бомбежкой. Но одного я не учел – я всегда был серьезен, и Рикки это знала. Когда появилась Белла, ей было десять лет, а когда я сделал Белл предложение – почти одиннадцать. Наверное, я один знал, как она ненавидела свою соперницу. Внешне это почти не проявлялось: Рикки просто не хотела с ней разговаривать. Белла называла это «застенчивостью», и Майлз, как мне казалось, тоже так считал.
      Но я-то знал, в чем дело, и несколько раз пытался объясниться с Рикки. Вы когда-нибудь пробовали обсуждать с подростком тему, на которую он не желает говорить? Честное слово, вы будете надрывать глотку в Эхо-Каньоне, но и в этом будет больше смысла. Наконец, я уверил себя, что все это пройдет, как только Рикки узнает, какая Белла милая и хорошая.
      Пит был другого мнения и, если бы не любовное ослепление, я заметил бы это – ясный признак того, что мы с Беллой никогда не поймем друг друга. Она «любила» Пита – конечно же, конечно же! Она обожала котов, любила тонзуру, проклюнувшуюся на моем темени, восхищалась моими заказами в ресторане, словом, обожала все, что относилось ко мне.
      Но любить котов трудно, ибо при этом нужно угождать им. На свете есть коты и есть все прочие, причем большинство из прочих терпеть не могут котов. Если они и говорят, из вежливости или по какой-то другой причине, что любят котов, то все равно не умеют с ними обращаться, а ведь кошачий протокол гораздо строже дипломатического.
      Он основывается на чувстве собственного достоинства и взаимном уважении – равно как и гонор латиноамериканцев, на который можно покуситься, только рискуя жизнью.
      Коты не принимают шуток, они ужасно эгоистичны и очень обидчивы. Если кто-нибудь спросит меня, за что я люблю котов, я, скорее всего, не смогу вразумительно ответить. Это все равно, что объяснять человеку, не любящему острых сыров, почему он должен любить лимбургер. И все-таки я могу понять китайского мандарина, который отрезал рукав халата, покрытого бесценной вышивкой, только потому, что на нем спал котенок.
      Однажды Белл попыталась доказать, как она любит Пита. Она играла с ним, словно с левреткой… и он оцарапал ее. Затем, как и всякий благоразумный кот на его месте, он поспешил слинять – и правильно сделал, ибо иначе я был бы вынужден отшлепать его, а он никогда не знал от меня такого обращения. Бить кота – хуже, чем бесполезно. Его можно воспитать только терпением, но никак не побоями.
      Я смазал царапины йодом и попытался объяснить Белл, в чем ее ошибка:
      – Мне очень жаль, что так случилось, ужасно жаль! Но если ты будешь продолжать в том же духе, приготовься к новым царапинам.
      – Но я просто играла!
      – Да… но поставь себя на его место. Играть с ним нельзя, он не собачонка. И похлопывать нельзя, только гладить. Нельзя делать резких движений в пределах досягаемости его лап. Даже когда ты его гладишь, он должен тебя видеть… а ты должна гладить, чтобы ему при этом было приятно… Если он не пожелает, чтобы его ласкали, он все-таки потерпит немного из вежливости (коты очень вежливы), но лучше оставить его в покое, прежде чем его терпение иссякнет, – я немного помедлил.
      – Ты ведь не любишь кошек?
      – Что?! Фу, какие глупости! Конечно же, люблю. Правда, мне редко приходилось общаться с ними. Она у тебя обидчивая?
      – Он. Пит – «он», кот-самец. Нет, он не обидчив, с ним всегда хорошо обращались. Но ты должна научиться вести себя с ним. И никогда не надо над ним смеяться.
      – Никогда? Почему?
      – Потому что в котах нет ничего смешного, хотя порой они бывают довольно комичны. Они не понимают юмора, и смех обижает их. Он не станет тебя царапать за это – просто спрячется, причем в самое неподходящее место. Но со временем обида проходит. Очень важно знать, как начать знакомство с котом. Когда Пит вернется, я научу тебя этому.
      Но в тот день мне не пришлось учить ее. Пит так и не вернулся. Больше Белла ни разу не прикоснулась к нему. Она говорила с ним и вообще вела себя так, будто любила его, но держалась поодаль. Пит тоже соблюдал дистанцию. Я не придавал этому особого значения – не мог же я из-за такой чепухи сомневаться в женщине, которую любил больше жизни.
      Проблема Пита снова встала, когда мы с Беллой стали обсуждать, где мы будем жить. Она еще не назвала дня нашей свадьбы, но мы, тем не менее, тратили массу времени, обсуждая всяческие детали. Я хотел завести небольшое ранчо неподалеку от нашей фабрики, а Белла предпочитала квартиру, пока мы не сможем купить виллу в Бель-Эр.
      – Дорогая, это непрактично, – уверял я. – Мне хотелось бы жить рядом с фабрикой. Кроме того, где в городской квартире держать кота?
      – Да-да, хорошо, что ты вспомнил об этом. Насколько я разбираюсь в котах, мы сумеем его перевоспитать, и он будет вполне счастлив в нашей квартире.
      Я уставился на нее, не веря своим ушам. Перевоспитать моего старого драчуна? Превратить его в придаток мебели?
      – Белла, ты сама не понимаешь, что говоришь.
      – Мамочке лучше знать, – промурлыкала она и выложила обычный набор доводов, которые приводят люди, видящие в котах лишь деталь интерьера. Это, мол, для его же блага. Это ничуть ему не повредит. Она знает, как я люблю Пита, и никогда не решилась бы посягать на него. Она хочет только одного – чтобы всем было хорошо…
      – "Хорошо" по-твоему, или как? – перебил я ее.
      – Что ты имеешь в виду, дорогой?
      – Может быть, тебе заодно хочется перевоспитать и меня? Чтобы я был послушен, ночевал дома, никогда с тобой не спорил. Мне это не повредит, я стану даже немного счастливее.
      – Ты порешь чепуху, – краснея, сказала она и отвернулась.
      – Равно, как и ты!
      Больше она об этом не вспоминала. У Беллы была привычка доказывать свою правоту красноречивым молчанием. Чем-то ее манеры напоминали кошачьи… может быть, поэтому она была для меня столь неотразима.
      Я был рад случаю замять этот вопрос. У меня родилась идея "Умницы Фрэнка"; «Вилли» с «Горничной» уже начали давать кое-какую прибыль, но мне приспичило полностью автоматизировать домашнее хозяйство, набить дом электрической прислугой. Конечно, это можно назвать и роботизацией, хотя здесь это определение будет неточным – ведь я не собирался строить механического человека.
      Мне хотелось создать машину, которая могла бы делать по дому абсолютно все: чистить, готовить, а также более сложные вещи – менять подгузники или заправлять бумагу в пишущую машинку. Вместо «Горничных», "Оконных Вилли", "Нянек Пепси", «Гарри-на-побегушках» и "Огородных Гансов", дающих, правда, стабильный доход, я хотел осчастливить мир машиной, которая, как слуги-китайцы, известные моему поколению лишь понаслышке, могли бы делать все, хотя и стоили бы чуть меньше хорошего автомобиля.
      Такая машина ознаменовала бы Второй Освободительный Манифест, полное освобождение женщины от векового домашнего рабства. Мне хотелось опровергнуть старинное суждение насчет того, что домашнюю работу вовек не переделаешь. Нудная, механическая, эта работа оскорбляла меня как инженера.
      И вот, призвав на помощь всю мою фантазию, я спроектировал "Умницу Фрэнка". Он вобрал в себя все лучшее из прежних моих разработок и не требовал ни одной нестандартной детали. Конечно, такая работа – не для одного человека и, если бы не опыт «Горничной», "Вилли" и прочих, я бы с ней никогда не справился.
      Опыта у меня, к счастью, хватало, о качестве пока заботиться не приходилось. Правда, агрегаты нужно было скомпоновать очень плотно, совсем как в управляемой ракете.
      Что же входило в обязанности "Умницы Фрэнка"? Любая домашняя работа, обычно выполняемая людьми. Он не умел играть в карты, заниматься любовью, есть или спать, но должен был прибирать за картежниками, застилать постели, следить за детьми (по крайней мере, за их температурой и дыханием) и звать кого-нибудь, если они нездоровы. Не было нужды «учить» "Фрэнка" отвечать на телефонные звонки – такой прибор уже был в продаже – и открывать входные двери – ибо они, как правило, оснащались фотоэлементами и ответчиками.
      Чтобы «Фрэнк» мог хорошо выполнять свои обязанности, ему нужны были глаза, уши, руки и мозг… достаточно большой мозг.
      "Руки" можно было взять от «Горничной», то есть заказать компании, снабжающей атомщиков. Правда, мне хотелось бы сделать их лучше – снабдить обратной связью со множеством степеней свободы, увеличить чувствительность. «Глаза» можно было заказать там же, но их следовало изменить, чтобы «Фрэнк» не двигался на ощупь и не таранил все стенки.
      В качестве «ушей» я планировал использовать дистанционное управление телевизором. Мне хотелось, чтобы «Фрэнк» управлялся не только кнопками, но и голосом.
      Просто удивительно, сколько транзисторов и печатных плат можно впихнуть в столь ограниченный объем.
      "Фрэнку" нужна была законченная форма, и я дал ему страусиную шею, а руки сделал длинными, как кузнечные щипцы. Еще мне хотелось научить его ходить по ступенькам лестницы.
      Необходимый для этого узел имелся в инвалидных креслах – следовало только проследить, чтобы вес «Фрэнка» не превышал веса среднего паралитика, и чтобы его габариты не слишком выпирали за пределы колесной базы. Управлять этим узлом должен был сам "Фрэнк".
      А вот с мозгом было сложнее. Можно изготовить сочленения наподобие человеческих суставов или даже лучше. Можно создать тонкую координационную систему – и механические руки смогут делать маникюр, скрести полы, разбивать яйца, или, наоборот, брать их, не разбивая. Но механизм – не человек, его мозг не засунешь промеж ушей.
      К счастью, Фрэнку не нужен был мозг человеческого уровня. Я создал послушного робота, годного только для нудной домашней работы.
      Здесь пригодились лампы Фрезена, "лампы памяти", как их иногда называли. Они применялись в межконтинентальных ракетах и системах регулирования уличного движения, как например, в Лос-Анджелесе. Объяснять их устройство нет нужды: наверное, даже в лабораториях "Белл Корпорейшн" не все разбираются в этом. Коротко, суть их действия сводится к тому, что вы можете вмонтировать лампу в тот или иной механизм, «показать» ему какое-то действие, а лампа «запомнит» его и в дальнейшем сможет управлять этой операцией уже без участия человека. Лампы Фрезена годились и для станков, и для управляемых снарядов, и для "Умницы Фрэнка". Нужно только вмонтировать в него некоторые вторичные цепи и его "здравый смысл". Конечно, это не тот здравый смысл, каким обладаем мы с вами (по-моему, у машины вообще не может быть ничего подобного). Это просто регулирующая цепь, «говорящая» машине: "Следи за этим в таких-то пределах, когда увидишь это – делай по инструкции". А инструкцию можно усложнить до предела – лампы Фрезена и цепи "здравого смысла" справятся с любым действием – лишь бы не было взаимоисключающих пунктов. Словом, как у имбецила, делающего на заводе картонные коробки.
      Итак, надо лишь научить «Фрэнка» мыть посуду и вытирать со стола. Дальше он сам справится с этим так, чтобы не бить тарелки.
      Рядом с первой лампой можно воткнуть вторую – и он сможет пеленать младенца, причем никогда не сунет ребенка в мойку.
      Квадратная голова «Фрэнка» легко вмещала сотню ламп Фрезена, и каждая из них ведала какой-то одной хозяйственной операцией. Следовало подстраховать цепи "здравого смысла" общей предохранительной цепью – это на тот случай, если «Фрэнк» столкнется с чем-нибудь экстраординарным. Но и тогда ребенок и посуда будут в полной безопасности.
      Оставалось взгромоздить «Фрэнка» на каретку инвалидного кресла – и он был готов. Он походил на помесь осьминога с вешалкой для шляп… но, боже мой, как он полировал столовое серебро!
 

* * *

      Увидев первого «Фрэнка», Майлз для начала велел смешать ему мартини, посмотрел, как «Фрэнк» расправляется с грязной посудой (не прикасаясь к чистой), открывает и закрывает окно, сметает пыль с книжных полок.
      – Многовато вермута, – сказал Майлз, пробуя мартини.
      – Именно так, как я люблю. Можно научить его мешать коктейли по-твоему, а можно и так, и эдак. Мозги у него еще чистые. Он "Умница".
      Майлз отпил еще глоток.
      – А когда его можно будет пустить на конвейер?
      – Лет десять повозимся, – ответил я и, прежде, чем он застонал, добавил:
      – Упрощенную модель можно подготовить за пять лет.
      – Вздор! Ты получишь все, что нужно, но через полгода модель должна быть на конвейере.
      – Черта с два! Это моя модель, и она не пойдет в продажу недоработанной. Она должна стать шедевром, должна делать все, что способны вместить лампы Фрезена, а не только прибирать за кошками и умывать детей. «Фрэнк» сможет даже играть в пинг-понг, если захочет покупатель, и если он сможет заплатить за расширенную программу.
      Я посмотрел на «Фрэнка». Он методично вытирал пыль со стола, причем каждую бумагу он возвращал именно туда, откуда брал.
      – Правда, играть с ним будет неинтересно – он никогда не промахивается. Хотя мы можем научить его слегка мазать – введем в мозги специальную цепь. Ммм… да, именно так. Покупателям это понравится.
      – Год. Один год, Дэн, и ни дня сверх этого. Я найду кого-нибудь, чтобы он помогал тебе.
      – Майлз, – сказал я, – когда ты поймешь, что всеми конструкциями в нашем деле заправляю я? Когда «Фрэнк» будет готов, наступит твой черед… но ни секундой раньше.
      – И все-таки вермута многовато, – ответил Майлз.
 

* * *

      Я дорабатывал «Фрэнка», стараясь, чтобы он возможно меньше походил на разбитый мотороллер, и хозяйка могла бы похвастаться им перед соседями. Между делом я совершенствовал схему и даже выучил «Фрэнка» почесывать Пита под челюстью и поглаживать его так, как коту это нравилось. Честное слово, для этого потребовалась схема потоньше, чем у атомщиков. Майлз не подгонял меня, хотя и заходил иногда посмотреть, как движутся дела. Работал я, как правило, по ночам, после неизменного ужина с Беллой. Спал до полудня, потом ехал на фабрику, подписывал накопившиеся бумаги, посещал мастерскую. Потом снова подходило время вести Беллу в ресторан. Из кожи я не лез, помня о том, что творческая работа и так кого хочешь превратит во вьючную лошадь. К утру от меня так и несло потом, даже Пит не мог этого вынести.
      Однажды, после ужина, Белла спросила:
      – Ты сейчас пойдешь в свою лабораторию?
      – Конечно. Почему бы и нет?
      – Это хорошо. Там нас должен ждать Майлз.
      – Да?
      – Он хочет провести собрание всех акционеров.
      – Собрание всех акционеров? Зачем ему это?
      – Это ненадолго. В самом деле, дорогой, последнее время ты совсем не в курсе дел фирмы. Майлз собирается подвести итоги и обговорить наш образ действий на будущее.
      – Да, я занят только проектированием. А что еще я могу сделать для фирмы?
      – Ничего, дорогой. Майлз говорит, что это не займет много времени.
      – А в чем дело? Он что, сам не может решить?
      – Майлз не говорил мне, зачем. Пожалуйста, дорогой, давай, допивай свой кофе – и пойдем.
      Майлз уже и в самом деле ждал нас. Он торжественно пожал мне руку, словно мы месяц не виделись.
      – В чем дело? – спросил я.
      Вместо ответа он повернулся к Белл.
      – Вы подготовили повестку дня?
      Одно это должно было насторожить меня, ведь, по ее словам, она не знала, о чем собирался говорить Майлз. Но это меня не насторожило. Я верил ей, черт меня побери! Она подошла к сейфу, набрала шифр и открыла дверцу.
      – Кстати, дорогая, – сказал я, – прошлой ночью я не смог его открыть. Ты что, изменила шифр?
      Она перебирала бумаги.
      – Разве я тебе не говорила? – спросила она, не оборачиваясь. – На прошлой неделе кто-то пытался взломать его, и полиция посоветовала сменить шифр.
      – Ясно. Тогда сообщи мне новый, если не хочешь, чтобы я тебе названивал среди ночи.
      – Конечно.
      Она закрыла дверцу сейфа и положила на стол досье.
      – Давайте начнем, – предложил Майлз, прочистив горло.
      – Хорошо, – ответил я. – Дорогая, наши… впрочем, ты знаешь все эти формальности лучше меня… Среда, 18 ноября 1970 года, девять часов двадцать минут пополудни. Присутствуют все акционеры – следуют имена – Д.Б.Дэвис, председатель технического совета и главный инженер. Что осталось нерешенным от прошлого совещания?
      Ничего такого не было.
      – Чудесно. А теперь, Майлз, выкладывай, в чем дело.
      Майлз снова прокашлялся.
      – Я хочу проанализировать торговую политику фирмы и предложить программу развития. Кроме того, нужно обсудить наше финансовое положение.
      – Финансовое положение? Не мели чепухи. Оно превосходно и с каждым месяцем становится все лучше. В чем дело, Майлз? Ты что, не готов к докладу? Выкладывай все как есть простыми словами.
      – Наша новая программа требует расширения основного капитала фирмы.
      – Какая еще новая программа?
      – Постой, Дэн, сейчас ты все узнаешь. Пусть Белла прочитает ее нам.
      – Ну… ладно. Пусть.
      Короче говоря, Майлз, как и все юристы, обожал длинные обороты. Он хотел:
       a) изъять «Фрэнка» из моего ведения, передать его на конвейер и без задержки пустить в продажу…
      – Нет! – остановил я Беллу, прежде чем она дошла до пункта b).
      – Подожди минутку, Дэн. Как представитель правления и главный управляющий, я имею право высказываться до конца. Повремени со своими замечаниями и позволь Белле дочитать.
      – Хорошо… Но учти, с первым пунктом я не согласен.
      Из пункта b)вытекало, что нам не следует разбрасываться. Мы взялись выпускать вещи не менее перспективные, чем автомобили, но то, что мы уже сделали – только начало. Нам следовало увеличить акционерный капитал и соответственно расширить производство, чтобы выйти на общенациональный, а затем и на мировой рынок.
      Я забарабанил пальцами по столу. Мне до смерти не хотелось становиться главным инженером большой фирмы. Тогда у меня, чего доброго, отнимут чертежную доску, а если я закуплю усовершенствованные паяльники, профсоюзы объявят забастовку. Уж лучше было оставаться в армии и дослуживаться до генерала. Но возражать я не стал.
      Пункт c)пояснил, что для этого требуются отнюдь не гроши, а миллионы. Предполагалось стать дочерней корпорацией при "Мэнникс Энтерпрайзис" – передать им наши акции, активы и "Умницу Фрэнка". И хотя мы оставались при своих прежних должностях (Майлз – главным управляющим, а я – главным инженером) и приобретали акции "Мэнникс Энт.", нашей свободе приходил конец: оба мы снова должны были работать на кого-то, в данном случае – на акционеров.
      – Это все? – спросил я.
      – Ммм… да. Бери слово и высказывайся.
      – Значит, нам предоставляется право сидеть за рулем и распевать спиричуэлс.
      – Не надо шутить, Дэн. Все идет так, как должно идти.
      – А я и не шучу. Эти должности и привилегии – побрякушки для невольника, чтобы он не проклинал свою судьбу. Ну, ладно, а что буду делать я?
      – Руководить.
      Я выдвинул контрпредложение: все мы устраняемся от производства. Джек Шмидт, продававший нашу продукцию, был хорошим человеком и принимал наш заказ без единой рекламации: мне самому надо было копаться в схемах, совершенствовать их, находить неисправности. Без этого я чувствовал себя вялым, и жизнь мне была не мила. Потому-то я и работал по ночам. И от всего этого придется отказаться, наступить себе на горло ради того, чтобы стать в один ряд с General Motors и Consolidated. Ведь я не смог бы разорваться: изобретать и в то же время руководить производством.
      Мое предложение сводилось к тому, что нам следует не разрастаться, а сократиться. Мы продадим кому-нибудь лицензии на «Горничных» и "Оконного Билли", а сами будем отгребать процент с продажи. Когда «Фрэнк» будет готов, мы и его продадим таким же образом. Если "Мэнникс Энтерпрайзис" купит наши лицензии и таким образом захватит рынок – Бог им в помощь! Тем временем, мы изменим свое название и станем "Исследовательской Корпорацией Дэвиса и Джентри". Работать будем, как и прежде, втроем, разве что я найму себе одного-двух механиков, а Майлз и Белла будут подсчитывать прибыли.
      – Нет, Дэн, – Майлз покачал головой. – Допустим, лицензии дадут нам некоторую прибыль. Но мы получим гораздо больше, если будем производить товар сами.
      – Черт побери, Майлз, мы не будем производить товар сами, и все тут! Ты хочешь продать наши души "Мэнникс Энт.", а чего ради? Только из-за денег? Но ведь человеку нужна только одна яхта, только один бассейн, да и то не каждый день, а время от времени… Не пройдет и года, как все это у тебя будет, раз уж тебе так хочется.
      – Мне не хочется.
      – Так что же тебе нужно?
      Он посмотрел мне в глаза.
      – Дэн, ты хочешь изобретать. Мой план обеспечит тебе все возможности для этого – людей, приборы, деньги – словом, все, о чем мечтает любой изобретатель. А я хочу вести большое дело. БОЛЬШОЕ дело. У меня такое призвание, – он быстро взглянул на Беллу. – Я не хочу до самой смерти торчать здесь, посреди пустыни Мохауве. Не хочу быть управляющим при изобретателе-одиночке.
      Я вытаращился на него.
      – Раньше ты говорил по-другому. Хочешь выйти из дела, старик? Ну, что ж… Мы с Беллой не будем тебе мешать. Я могу наскрести денег и выкупить твою долю. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь чувствовал себя прикованным к тачке.
      Досадно, конечно, но если Майлз хотел уйти, у меня не было права его удерживать.
      – Нет, из дела я выходить не хочу. Ты слышал, что я предлагаю. Это для нашей же пользы. Пойми меня.
      Наверное, вид у меня был озадаченный.
      – Значит, ты настаиваешь на своем? Хорошо, Белла, запиши, что я голосую против. Может быть потом мы вернемся к этому вопросу. Желаю счастья, Майлз.
      – Давайте проголосуем, как положено, – ответил он упрямо. – Записывайте, Белла.
      – Хорошо, сэр. Итак, Майлз Джентри голосует пакетом акций… – она зачитывает номера серий, – и подает свой голос за…
      – За.
      Белла что-то пометила в своей книге.
      – Дэниель Б.Дэвис голосует пакетом акций… – опять цифры, словно она читала телефонный справочник, – и подает свой голос…
      – Против, и это решает дело. Мне очень жаль, Майлз.
      – Белл С.Даркин голосует пакетом акций… – снова цифры. – И я голосую за.
      У меня отвисла челюсть.
      – Но, детка, ты не можешь так поступить, – наконец, выдавил я. – Конечно, это твои акции, но ты понимаешь, что…
      – Подведем итог, – пробурчал Майлз. – Большинство высказалось «за». Предложение принято. Запишите это.
      – Да, сэр.
      Несколько минут я молчал, не зная, что сказать. Потом кричал на нее, убеждал, говорил, что она поступила нечестно – ведь я подарил ей эти акции, вовсе не намереваясь упустить контроль над нашим делом. Это был просто подарок от чистого сердца. Если она способна на такой фокус, тогда пусть объяснит, как быть с нашим браком…
      Она посмотрела мне в глаза. Лицо было совершенно чужим.
      – Дэн Дэвис, если после того, что вы здесь наговорили, вы еще думаете, что между нами возможны какие-то отношения, то вы еще больший болван, чем я предполагала. – Она повернулась к Джентри. – Подвезешь меня домой, Майлз?
      – Конечно, дорогая.
      Я начал было что-то говорить, потом замолчал, повернулся и вышел, позабыв свою шляпу. Давно было пора уйти. А может быть, следовало убить Майлза, раз уж я не мог пальцем тронуть Беллу…
      Естественно, мне было не до сна. В четыре часа утра я встал с кровати, позвонил в бюро перевозок, согласился заплатить сверх тарифа, и в пять часов тридцать минут был у ворот фабрики вместе с грузовиком. Я хотел подвезти его к главному входу, чтобы погрузить «Фрэнка» тельфером – ведь в нем было добрых четыреста фунтов.
      На воротах висел замок.
      Обдираясь о колючую проволоку, я перелез через забор. Запертые ворота меня не беспокоили – в мастерской была сотня инструментов, и каждым из них я мог отпереть ворота. Но и на двери мастерской был новый замок.
      Я огляделся, прикидывая, сломать ли мне его или просто снять дверь с петель, и тут мне крикнули:
      – Эй, ты! Руки вверх!
      Рук я не поднял, но обернулся.
      Средних лет мужчина нацелил на меня шпалер преизрядного калибра.
      – Кто ты такой, черт побери?
      – А вы?
      – Я – Дэн Дэвис, главный инженер этого бардака.
      – А… – он немного обмяк, но гаубицы своей не отвел. – Да, вы соответствуете описанию. Но если у вас есть какой-нибудь документ, покажите его мне.
      – Какого черта? Кто ты такой?
      – Я? Вы меня не знаете. Я – Джо Тодд из Мохаувской Компании Охраны и Защиты. Работаем по частной лицензии. Ну вы-то должны знать нашу контору: ваша фирма – наш постоянный клиент. А я дежурю этой ночью.
      – Вы? Тогда у вас, наверное, есть ключ от этого замка. Отоприте его. Я хочу войти. И спрячьте вашу мортиру.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3