Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Издай и умри (№3) - Расклад рун

ModernLib.Net / Современная проза / Хайнс Джеймс / Расклад рун - Чтение (стр. 7)
Автор: Хайнс Джеймс
Жанр: Современная проза
Серия: Издай и умри

 

 


И тут возник тихий, едва различимый хнычущий звук, совпадавший с ритмом ее неистово бьющегося сердца.

Это я, подумала она, этот звук исходит от меня.

Носок туфли зацепился за что-то мягкое, но достаточно громоздкое, и Вирджиния упала лицом вниз. От неожиданности у нее перехватило дыхание. Поверхность, на которой она лежала, была холодная и ухабистая. Мгновение Вирджиния не двигалась, затем попыталась приподняться, упершись руками в землю. Под ладонями она почувствовала траву и грязь.

Вирджиния подтянула ноги и привстала на четвереньки, стряхнула грязь с рук. Хрипло дыша, оглянулась вокруг в тщетном стремлении разглядеть хоть что-то, хоть силуэт какого-нибудь дерева на фоне ночного неба. Но вокруг не было ничего. Был только ветер, дувший ей прямо в лицо, и шум незримых ветвей.

И тут где-то неподалеку от нее в темноте, наполненной лишь воем ветра, раздался громкий стук, будто на землю упало яблоко. Вирджиния затаила дыхание и прислушалась. Еще один глухой удар. Нет, решила она, такого тяжелого звука от яблока не бывает, наверное, камень. Затем еще один тяжелый удар, и на сей раз он прозвучал уже совсем не как падение чего-то, а как шаг, словно что-то тяжелое, но узкое ударяло по поверхности земли. Словно копыто…

Вирджиния затаила дыхание и зажала рот ладонью. Последовали еще два удара, потом еще один. Они явно приближались оттуда же, откуда дул ветер, и напоминали лошадиную иноходь, однако все-таки было в них какое-то отличие – ритм не тот. Звуки напоминали прыжки двуногого, а не четвероногого существа.

Вирджиния прикусила губу, чтобы не закричать. Опершись на костяшки пальцев одной руки, сняла сначала одну туфлю, потом другую и соединила их вместе. Звук шагов стал равномернее, хотя в нем чувствовалась некая осторожность. Вирджиния едва осмеливалась дышать, хотя какой-то ехидный голосок в глубинах ее сознания спрашивал, а что будет значить в подобной ситуации «отключиться». Она захихикала, чувствуя, что находится на грани истерики, однако сумела овладеть собой и вновь затаила дыхание, а стук приближающихся копыт сделался еще громче.

Вирджиния подскочила и изо всех сил швырнула одну туфлю куда-то налево, навстречу ветру, и услышала, что она упала на землю совсем недалеко от нее. Стучавший копытами, казалось, на мгновение растерялся, а затем поскакал туда, где упала туфля, – тук-тук-тук. Вирджиния, все еще держа вторую туфлю и стараясь дышать ртом как можно тише, начала медленно пятиться в противоположном направлении.

И застыла, услышав новый звук, раздавшийся оттуда, откуда раньше доходил стук копыт. Стук прекратился, на смену ему пришло долгое глубокое шипение, к которому добавилось нечто гортанное, напоминавшее похрюкивание. Вирджиния затаила дыхание. Затем стук копыт возобновился и вновь в направлении к Вирджинии. Она швырнула вторую туфлю и, зажав подол длинной юбки в кулак, бросилась бежать в противоположном направлении.

Ветер дул ей в спину, она чувствовала его ледяное дыхание у себя на затылке. Вирджиния бежала большими шагами, активно работая локтями, босые пятки больно ударялись о землю. Кровь стучала в висках, дыхание с хрипом вырывалось из груди и почти перекрывало оглушительный вой ветра в ветвях невидимых деревьев. На какое-то мгновение Вирджинию охватило ликование, ей вдруг почудилось, что она может выиграть эту гонку, и она чуть не закричала от радости. И тут услышала у себя за спиной глухие мерные удары двух копыт, преследовавших ее вместе с ветром, – они явно приближались. Шаги невидимого существа были короче ее шагов, но бежало оно значительно быстрее – тук, тук, тук, тук – и уже почти настигало Вирджинию.

Она помчалась еще быстрее, выше поднимая колени, еще активнее помогая себе локтями, буквально толкая себя вперед. Каждый удар пяткой о землю отдавался резкой болью вдоль всего позвоночника до самой макушки, в ступни вонзались мелкие камешки и веточки. Деревья вокруг покачивались, словно волны морского прибоя, и Вирджиния с ужасом подумала, что обязательно зацепится за корни или ударится головой о низкую ветку.

Ее преследователь теперь бежал намного быстрее – тук, тук, тук, тук, тук, – с каждым мгновением приближаясь.

Я не могу бежать быстрее, подумала Вирджиния. Я уже на пределе.

Сердце готово было выскочить из грудной клетки, между ребер возникла острая режущая боль, пятки горели от вонзившихся в них камешков. Копыта были уже прямо у нее за спиной, и теперь преследователь делал гораздо более широкие шаги. Тук. Тук. Тук. Волна воздуха, которую всколыхнул бегущий за ней, коснулась уха Вирджинии. Прямо за спиной она снова услышала хриплое похрюкивание, напоминавшее выдох из утробы какого-то страшного и злобного чудовища. И тут же ее шеи коснулось горячее дыхание.

– Ка… – произнесла она или попробовала произнести. Сил говорить не было, но все же она попыталась.

– Ка… Ка… Карсвелл! – с хрипом вырвалось у нее. – Сукин сын!

И с этими словами она на всей скорости врезалась в стену.

13

Вирджиния открыла глаза и увидела смутный силуэт человека, наклонившегося над ней на фоне ослепительно яркого света.

– Здесь больно? – спросила фигура, касаясь ее носа.

Боль была немыслимая. Вирджиния вскрикнула и потеряла сознание.

Когда она снова пришла в себя, то обнаружила, что лежит на больничной каталке в коридоре приемной отделения интенсивной терапии, стены которой были выкрашены в приятные пастельные тона. Голова раскалывалась. В том месте посередине лица, где должен был находиться нос, ощущалось жуткое онемение.

Вирджиния попыталась встать; чья-то рука помогла ей подняться и сесть на каталке, свесив ноги.

– Вас накачали болеутоляющими, – произнес тонкий голосок. – Только, пожалуйста, не делайте глупостей.

– Бивели? – спросила Вирджиния. Казалось, голос ее принадлежит кому-то другому. Женщина убрала руку с плеча Вирджинии, и перед ее глазами появилось громадное, круглое, блестящее лицо Беверли.

– Ну, теперь вы выслушаете меня?

– Что случилось? – хотела спросить Вирджиния, но у нее получилось «Что счиось?»

У Вирджинии было такое ощущение, будто она смотрит на мир сквозь маску. Она слышала, как изо рта у нее с шумом выходит воздух.

– Дворник нашел вас на полу вашего кабинета. – Беверли прищурилась и улыбнулась. – Кажется, вы врезались в свою собственную дверь.

– Я сломала нос? – «Я сомава вос?»

– Нет, хотя расквасили вы его довольно прилично. Вирджиния подняла руку, пытаясь коснуться лица, но Беверли схватила ее за запястье.

– Не прикасайтесь к лицу! – крикнула она. – Вы что, с ума сошли?!

К Вирджинии возвращались воспоминания о том, что случилось с ней предыдущим вечером, и она изо всех сил старалась не верить им. Она постаралась высвободиться из крепко сжимавших ее руку пальцев Беверли.

– Ну, как вы теперь сможете объяснить все то, что с вами произошло? – спросила ее Беверли с горящими глазами. – То, что человек способен разбежаться в комнате размерами восемь на пятнадцать футов до такой скорости, чтобы размозжить себе физиономию о собственную дверь? Ответьте-ка мне.

Вирджиния отвернулась, у нее возникло непреодолимое желание взглянуть в зеркало.

– Этот сукин сын, – пробормотала она, а вышло: «Тот фукин фын».

– Не понимаю ни одного слова из того, что вы говорите, дорогая, – сказала Беверли, глядя на Вирджинию, словно на упрямого ребенка. – Но прошлый раз, когда мы беседовали с вами, как мне помнится, вы все списывали на силу внушения.

– Ублюдок! – прошептала Вирджиния, отвернувшись.

– Ну-с, и что же мы собираемся теперь делать? Вирджиния взглянула на Беверли.

– Я привлеку его к ответственности, – выкрикнула она. – Я донесу на него декану.

– Пекану?

– Декану. – Вирджиния боли не чувствовала, но говорила сильно в нос. – Де-ка-ну.

– И что же вы собираетесь ему сказать? – спросила Беверли, стараясь подавить улыбку. – Что Карсвелл заставил вас врезаться в стену? Что он устроил настоящий ураган в вашей комнате? Что он заставил ваши собственные простыни напасть на вас?

Вирджиния бросила на Беверли злобный взгляд. И злило ее не столько то, что Беверли обходилась с ней как с непослушным ребенком, но прежде всего то, что она сама начинала себя чувствовать таким ребенком, несчастным и попавшим в крайне постыдную ситуацию. Вирджинии захотелось что-нибудь разбить, однако вместо этого она ухватилась за край каталки и крепко его сжала, услышав звук своего громкого и хриплого дыхания. Дышала она через рот.

– Что же, по вашему мнению, я должна сделать?

Беверли широко улыбнулась. Ее лицо осветилось так, словно на него упал луч прожектора, – оно мгновенно утратило постоянно присущий ему болезненный блеск. Глаза радостно засияли. На какое-то мгновение Беверли показалась Вирджинии той самой женщиной, какой, по ее словам, была до того, как страшное горе наложило на нее неизгладимый отпечаток. Вирджиния испугалась, что Беверли придет в голову запеть от радости. Вместо этого Беверли положила руки на плечи Вирджинии. Нижняя губа подрагивала от переполнявших ее чувств. В глазах стояли слезы.

– Хорошо. – Вирджиния похлопала ее по руке. – Все хорошо.

Беверли шмыгнула носом, сделала шаг назад, подняла свою громадную сумку, стоявшую у стены, порылась в ней и выудила оттуда еще один экземпляр истории колдовства Карсвелла. Переплет книги порвался, и из нее выглядывало множество бумажных закладок.

– Полагаю, в тот экземпляр, который я вам оставила, вы так и не заглянули.

Лицо Беверли вновь приобрело нездоровый блеск и привычную одутловатость, и она уставилась на Вирджинию пугающе пристальным взглядом. Вирджиния отрицательно покачала головой.

– Ну а я заглянула. – Беверли открыла книгу там, где лежала одна из закладок, и прижала фолиант к своему обширному лону. – Я знаю эту жуткую книгу почти наизусть, однако не стану утомлять вас подробностями. Главное состоит в том, что вы должны вернуть ему руны, и он должен принять их по своей воле. Вы должны вручить ему их лично сами и на том же физическом объекте, на котором он дал их вам. Я, к примеру, не смогу передать их ему вместо вас. И вообще никто не сможет. Он должен взять их из ваших рук. Вам не удастся переслать их ему по обычной или электронной почте, послать факсом или подсунуть под дверь.

Беверли продолжала объяснения, а Вирджиния впервые за все время поняла, что они находятся в общественном месте. Она бросила взгляд в глубь коридора и увидела медсестру и врача в зеленых халатах, о чем-то беседующих над папкой с бумагами. А за ними разглядела длинную, ярко освещенную комнату, разделенную на несколько частей занавесками, и сквозь шум в голове расслышала нечленораздельное бормотание больничной системы внутреннего оповещения.

– Беверли, – сказала она. – Я вовсе не напугана.

– Что? – переспросила Беверли. – Вы меня слушаете?

– Нет, – ответила Вирджиния. – Я больше не боюсь.

Она поднялась, оттолкнув Беверли. Стоять было тяжело, но, ухватившись за край каталки, Вирджиния смогла удержаться на ногах.

Она находилась в общественном месте с забинтованным носом, громадным бандажом на физиономии, с кровью на свитере и в компании толстой женщины, растерянно взирающей на нее. Но ощущение того, что за ней следят, полностью исчезло. Мимо в инвалидной коляске проехал задыхающийся бледный мужчина; его катил широкоплечий медбрат. Вирджиния наблюдала за ними без малейшего напряжения. Всего несколько часов назад ей отчаянно захотелось бы узнать, почему этот мужчина задыхается, что заставляет его из последних сил ловить воздух ртом. Она была совершенно уверена, что, куда бы ни был устремлен взгляд больного, на себе она почувствовала бы другой взгляд – того, что стояло прямо за ней, внимательно, с алчностью кровожадного хищника всматриваясь ей в спину, в одну точку прямо между напряженными лопатками.

Может быть, все дело только в лекарствах, которыми ее накачали, но впервые за много-много недель Вирджиния почувствовала, как расслабилась ее спина. Кроме Беверли, никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Тень, стоявшая между ней и всем остальным миром, исчезла.

– Его больше нет! – Вирджиния рассмеялась, протянула руку и схватила край книги, которую держала Беверли. – Я больше не боюсь!

– Конечно, нет! – прошипела Беверли, выхватывая книгу из рук Вирджинии. – Я же вам говорила, что так и будет. Именно так почувствовал себя Джон за десять дней до смерти. Темная тень уходит, вы больше не ощущаете преследования. А затем, через десять дней, вы умрете.

– Но это абсурд! – воскликнула Вирджиния, смеясь. – Это просто…

– Паранойя? – Беверли подошла ближе, остановившись всего в нескольких дюймах от нее. – Подумайте о том, что происходило с вами на протяжении последних трех месяцев, – прошипела она. – Ну, если вы полагаете, что все последнее время вас мучили галлюцинации, то почему вы уверены, что они не начнутся снова? Просто так, снова на пустом месте?

Она щелкнула пальцами.

– Потому что даже если вы не верите во все это, – продолжала Беверли, – Карсвелл верит. Он ведь прекрасно знает, что он с вами сделал. И с его точки зрения, вы уже мертвы.

Беверли сделала шаг назад, прижимая к груди небольшую книжку в красном переплете. Смех Вирджинии оборвался, теперь она наблюдала за собственными мыслями так, словно они принадлежали не ей, а кому-то другому. Она вдруг поняла, что ее разум и чувства поменялись местами. В течение трех последних месяцев чувства говорили ей, что она находится в опасности, разум же пытался убедить в том, что все это не более чем страшный сон. Теперь все было наоборот. Вирджиния тяжело вздохнула, чувство беспомощности возвращалось.

– Карсвелл ни за что не позволит мне приблизиться к нему, – произнесла она, чувствуя, что силы вновь ее покидают. – И даже если мне удастся приблизиться к нему, он все равно от меня ничего не примет.

– Конечно, не примет, – воскликнула Беверли. – Незачем и время тратить на подобные рассуждения.

– Поэтому ровно через десять дней, – устало подвела итог Вирджиния, – я упаду с дерева и сверну себе шею.

Даже несмотря на продолжавшееся воздействие транквилизаторов, Вирджиния пожалела об этом своем последнем замечании, однако Беверли сделала вид, что не обратила на него внимания.

– Нет ни одного проклятия, которое невозможно было бы как-то преодолеть, – провозгласила Беверли, бросив хмурый взгляд на книгу, которую держала в руках. – Всегда есть способ остановить его действие или даже обратить его вспять. Просто нужно знать этот способ.

Беверли как-то жутко хихикнула.

– Он должен взять руны у вас, – прошептала она, – но ему совершенно не обязательно знать, что это вы их ему передаете, и ему не обязательно знать, что вы ему передаете.

– Не поняла.

– Вам придется замаскироваться. Вирджиния издала стон.

– Послушайте меня внимательно! – произнесла Беверли с ликованием в голосе, затолкала книгу Карсвелла в сумку и стала искать в ней что-то еще. – Вы высокая, худая и стройная, – продолжала она, вытаскивая из сумки сантиметр, – и у вас не очень большие сиськи.

– Сиськи? – переспросила Вирджиния, пораженная такой вульгарностью.

– Кроме того, у вас на лице есть небольшое пятно от излишнего загара, морщинки вокруг глаз. Подобные особенности вашей внешности могут нам очень пригодиться…

– Морщинки! – Вирджиния инстинктивно подняла руки к вискам. – Какие морщинки?

– Вам вполне подойдет один из костюмов Джона, – сказала Беверли и жестом заправской портнихи измерила длину руки Вирджинии. – Придется немного ушить манжеты, но у него были очень узкие плечи…

– Вы хотите сказать, что намерены… – изумленно произнесла Вирджиния. – Неужели вы серьезно думаете?…

Беверли опустилась на колени и стала снимать мерку с ноги Вирджинии.

– Волосы мы вам покрасим, – сказала Беверли. – Немного театрального клея, аккуратная бородка…

Она подняла свое лунообразное лицо и взглянула на Вирджинию.

– Поднимите юбку, дорогая. Мне нужно измерить длину внутреннего шва.

Вирджиния отскочила от нее, прижимая юбку к ногам.

– Полный идиотизм! – крикнула она. – Мне никто не поверит! А особенно Карсвелл.

Беверли опустилась на колени с сантиметром в руках.

– Он поверит вам только в том случае, если вы действительно этого очень сильно захотите. – Ее глаза ее светились непонятной уверенностью в собственной правоте. Она процитировала по памяти: «Представление о том, что существует некая «врожденная», «естественная» физическая основа того, что мы называем гендером, по сути своей есть эссенциалистское представление. Все категории социального порядка, будь то класс, раса или тендер, являются социальными конструктами. Тендер во всех своих проявлениях есть не более чем игра по определенным правилам».

Произнеся ученую тираду, Беверли лукаво улыбнулась.

– Я читала вашу диссертацию. Стиль кошмарный, однако суть я уловила.

– Минуточку, минуточку, – затараторила Вирджиния. – Постойте. Вы упрощаете сложное теоретическое положение…

– Может быть, может быть. – Беверли отмахнулась своей пухленькой ручкой. – Но свои доводы вам лучше оставить для ученого совета. А кстати, где моя сумка?

Вирджиния носком ноги подвинула сумку к Беверли, сама же осталась на достаточном расстоянии от нее.

– Беверли, – сказала Вирджиния, стараясь произносить каждое слово возможно более четко и ясно, – у нас все равно ничего не получится. Я ведь даже не знаю, где он сейчас находится.

Беверли засунула руку в сумку по самый локоть и стала шумно копаться в ней. Из сумки полетели ручки, листки бумаги для заметок, какие-то помятые клочки, клей, старый грязный карандаш.

– А я знаю! – воскликнула она, поднимая глаза к потолку и сосредоточиваясь в некоем подобии медитативной позы. – По крайней мере я знаю, где он очень скоро окажется. Ага! Вот!

Беверли вытащила наконец из сумки руку с маркой, приклеившейся к оборотной стороне ладони. В руке же она держала какую-то помятую брошюру.

– Он будет там через пять дней, – сказала она, разгладила брошюру и протянула ее Вирджинии.

Это оказалась программа конференции, выполненная на превосходной, очень дорогой мелованной бумаге, со старинной гравюрой, изображавшей звероподобного вождя гавайского племени, размахивающего громадной деревянной дубиной, а рядом с ним была помещена современная черно-белая фотография человеческого черепа. На титульном листе значилось:


«Капитаны» и «Каннибалы»:

Культурно-историческая реконструкция смерти капитана Кука».

Конференция в Средне-Западном университете Хэмилтон-Гроувз, Миннесота

14 – 16 ноября 199… г.


У Вирджинии сжалось сердце – Средне-Западный университет был ее альма-матер.

– Теперь я окончательно уверилась, что у нас ничего не выйдет, – сказала она. – Я ведь там защищала диссертацию. Половина исторического факультета прекрасно знает, как я выгляжу.

– Если вы не захотите, вас не узнают, – уверенно возразила Беверли. – Если у вас возникнет правильная мотивация, все получится. Помогите мне подняться.

Вирджиния протянула руку, уперлась ногами и подняла Беверли с пола. Тяжело дыша от чрезмерного усилия, Беверли взяла программу и открыла ее.

– Вам нужен стимул, моя дорогая.

Она полистала программу и указала на одно из запланированных мероприятий. Вирджиния взглянула на страницу, и сразу же горячая волна поднялась по ее телу. Она выхватила программу у Беверли и прочла план заседания одной из секций, назначенного на середину дня в субботу, второй день конференции:


13.00 – 14.30

Лекционный зал «А», Харбор-Холл

«Положение миссионера: Конструирование францисканцами гендера Рапануи, 1862 – 1936», доклад д-ра Виктора Карсвема, университет Лонгхорна. Обсуждение доклада.


Впервые за все время Вирджиния почувствовала резкую пульсирующую боль, распространяющуюся от носа по всей голове и сжимавшую ей череп словно парой гигантских мускулистых рук. Слова в программе конференции, казалось, горели тем же красноватым пламенем, что и руны в рукописи ее работы. Той самой работы, которую Карсвелл собирался ровно через шесть дней выдать за свою перед представительным научным сообществом.

Руки Вирджинии дрожали. Она взглянула на Беверли, не в состоянии вымолвить ни слова.

– Я же вам говорила, – сказала Беверли, – вы для него уже мертвы.

Вирджиния сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Затем опустила программу и спросила:

– Что я должна делать?

14

Хэмилтон-Гроувз, штат Миннесота, был своеобразным центром научной вселенной, одним из этапов восхождения на голгофу академического совершенства. Два или даже три поколения ученых, примерно от Маркузе до Фуко, танцевали, в общем, под одну и ту же мелодию с незамысловатым лейтмотивом: мир необходимо не просто понять, его нужно переделать. Одни и те же люди со схожими научными взглядами обменивались одинаковыми местами в одинаковых научных учреждениях, переезжая из Мэдисона в Беркли и из Беркли в Анн-Арбор, а оттуда в Хэмилтон-Гроувз в бесконечном вузовском хороводе.

С течением времени значимость, которая придавалась всем этим высоколобым играм – «на нас смотрит весь мир», – выродилась в деятельность ученого совета по присуждению званий, превратилась в некое подобие до отказа набитой и грязной коммунальной кухни, приватизированной и превращенной в выставочный зал в духе «Уильямса-Сономы». Ушли в прошлое ежемесячные волнения по поводу гарантированного студенческого кредита, а на их место пришла комфортная уверенность в системе грантов. И все же, следуя по четырехугольному двору, расположенному в самом центре кампуса Средне-Западного университета и окруженному несколькими поколениями академической архитектуры – университетской готикой сороковых, мондриановским стеклом и бетоном шестидесятых и постмодернистскими «слоеными пирогами» девяностых, – вы почти реально чувствовали (если ветер дул в нужном направлении) запашок слезоточивого газа, который исходит со стороны старых кленов, и слышали со ступенек студенческой библиотеки гневное скандирование: «Аттика! Аттика!» или замечали зловещее мерцание языков пламени со стороны горящего здания Службы подготовки офицеров запаса на фоне сурового неба Миннесоты.

Сегодня небо было особенно мрачным и являло собой некий движущийся аспидно-серый потолок, толкаемый ледяным ветром с Манитобы. С утра оно плевалось злобным колючим дождем, затем мокрым снегом и, наконец, извергло из себя мерзкую снежную кашу. Как замечали участники конференции именно такая погода и нужна, чтобы пробудить тоску по субтропикам, где когда-то злобные гавайцы зарубили несчастного капитана Джеймса Кука. Интерпретация названного события вызвала одну из самых острых дискуссий в истории и антропологии Океании. Приняли ли Кука напавшие на него аборигены за Лоно, бога ежегодного обновления природы, как настаивал Джозеф («Джо») Броди, упрямый и циничный старый ирландец, закаленный в интеллектуальных схватках боец со знаменитого факультета антропологии Висконсинского университета? Или же его смерть была вполне оправданной реакцией народа, который вот-вот должны были поработить белые, на наступление европейского империализма, как считал бывший аспирант Броди Стэнли Тулафейл, гордый и красноречивый уроженец Самоа, мужчина весьма крупного телосложения, с силой интеллекта которого могла сравниться только изысканность его манер?

В жарком споре эти двое перевернули с ног на голову все исследования по истории и культуре Океании. Ирландец обвинял уроженца Самоа в этноцентризме из-за приписывания гавайцам европейского буржуазного рационализма, а уроженец Самоа, со своей стороны, обвинял ирландца в «туземном» мышлении и в примитивной вере в божественность Большого Белого Отца из-за Океана. В нынешний уик-энд впервые с университетских времен, когда они были еще учителем и учеником, им предстояло сойтись в открытом гладиаторском поединке, лицом к лицу, mano a mano [10] перед аудиторией, состоящей из их коллег и соратников по исследованиям истории и культуры Океании.

Конференция созывалась по инициативе звезды антропологии Средне-Западного университета, постмодерниста и светского льва Грегори Эйка. Ему конференция была обязана практически всем, начиная от тщательнейшим образом продуманного списка приглашенных ораторов до разработки плаката. Она заслуженно претендовала на то, чтобы стать гвоздем академического сезона, запомниться не меньше, чем сам предмет спора. В ней чувствовался привкус жутковатого боевика с монстрами, и многие именно в этом привкусе черпали свое научное вдохновение.

Впрочем, главному событию не суждено было состояться. Подобно многим дилетантам, Грегори Эйк переоценил свои таланты по крайней мере в одной области, имевшей отношение к подготовке конференции, – в графическом дизайне плаката. Утром первого дня конференции, когда он вошел в переполненный лекционный зал аспирантского корпуса университета на десять минут позже положенного времени, как и требовал особый светски-академический стиль, напряженное ожидание присутствующих достигло такой степени накала, что еще чуть-чуть – и они стали бы в истерическом нетерпении размахивать зажженными зажигалками или что-нибудь скандировать, подобно футбольным хулиганам, или прыгать через головы друг друга.

Все немного успокоились, когда Грегори вступил на кафедру, откинул со лба прядь густых золотистых волос, поправил микрофон, провел рукой по тщательно отращивавшейся к открытию конференции трехдневной щетине, откашлялся, чтобы обратиться к аудитории с несколькими блестящими и изысканно остроумными вступительными репликами. Однако не успел он произнести и слова, как с места поднялась смуглая молодая женщина с копной черных кучерявых волос и очень громким голосом задала вопрос профессору Эйку относительно идеологии, на которой основан плакат конференции. Почему гавайский вождь подан в виде отвратительного шаржа, толстогубым животным с дубинкой, а Кука представляет вдохновенно изображенный череп с изысканной игрой света и тени – всем известный символ духовных таинств и интеллектуальной мощи?

Зал был буквально наэлектризован. Воцарилась гробовая тишина. Возникший конфликт обещал стать еще более увлекательным, чем намечавшаяся дискуссия. Профессор заморгал своими голубыми глазами и что-то побормотал в ответ, заикаясь. Каждый из двух предполагавшихся диспутантов, сидевших по обе стороны от кафедры, по-своему истолковал происшедшее. Лицо профессора Броди покрылось густой краской и сделалось еще более воинственным, чем прежде, что придало ему неожиданное сходство со Спенсером Трейси.

Броди несколько раз откашлялся и стал искать взглядом глаза профессора Эйка, словно пытаясь сказать ему: «Позволь мне лично решить эту проблему, парень». Профессор Тулафейл, со своей стороны, просто сжал губы, скрестил руки на груди и закрыл глаза: пусть белые сами выпутываются из подобных ловушек. Тем временем Грегори Эйк предложил женщине, задавшей вопрос, обсудить его на заседании одной из секций, планировавшихся на послеобеденное время. Та отказалась принять его условия и заявила, что вся конференция обязана дать ответ на ее вопрос.

Сидевшая где-то в самом конце зала Беверли впилась ногтями в руку Вирджинии. Все утро она, облаченная в зеленое бархатное платье и плащ с двумя прорезями для рук, подобно какой-нибудь эксцентричной даме-детективу из романа Агаты Кристи, не отходила от Вирджинии. С тех пор как Карсвелл видел ее в последний раз, Беверли немыслимо растолстела, и этого было бы вполне достаточно, чтобы чувствовать себя в полной безопасности, но для большей уверенности вдова сделала химическую завивку и осветлила волосы.

– Что происходит? – спросила она.

Вирджиния открыла было рот, нервно огляделась вокруг и снова закрыла, так ничего и не сказав. Маскарад уже начался. Вирджиния была переодета в мужчину, но пока по их с Беверли замыслу от нее требовалось лишь возможно более незаметно скользить по кампусу и по лекционному залу к своему месту. Волосы ей выкрасили в темно-каштановый цвет, зачесали назад и смазали гелем, что сделало Вирджинию похожей на молодого биржевика. На ноги надели пару мужских полуботинок – девятого с половиной размера, – затолкав туда еще бумаги. Темно-серый в елочку костюм Джона Харрингтона висел на ней, как на вешалке. Кроме того, на Вирджинии была традиционная мужская рубашка и галстук цвета пейсли, повязанный на том самом месте, где должен был бы располагаться кадык.

Одежда была ей велика – Вирджиния ощущала запах пота, поднимавшийся из-под широковатого воротника, – но под верхней одеждой она была вся замотана и затянута, словно гейша: на ней был спортивный бюстгальтер, в который она вдавила свою несчастную грудь. Синяки под глазами прошли, нос был мягковат и отличался заметной припухлостью. От жары в зале кожа под накладной бородой чесалась; Вирджиния опасалась, что пот может растворить театральный клей, и усы отвалятся, словно прилипшая гусеница, а она этого даже не заметит.

Во внутреннем кармане пиджака рядом с сердцем, словно солдатская Библия, лежала рукопись ее статьи со всеми руническими надписями и пометками, аккуратно сложенная, готовая к тому, чтобы в любой момент при малейшей возможности быть извлеченной на свет Божий и переданной в руки Карсвеллу. Рукопись, которая могла стать инструментом гибели Вирджинии меньше чем через пять дней в том случае, если ей не удастся ее передать.

– Отвечайте на вопрос, Грег! – крикнул кто-то из присутствовавших профессору Эйку.

Эйк молча промокнул лоб носовым платком.

– Что происходит? – прошипела Беверли и потянула Вирджинию за руку.

Вирджиния сгорбилась на стуле и по-черепашьи втянула голову в плечи. Средне-Западный университет. Здесь Вирджинию со всех сторон окружали люди, в разной мере знавшие ее. К счастью, большинство ее ближайших друзей уже окончили университет и разъехались, однако в аудитории присутствовал весь диссертационный комитет, члены которого сидели в разных концах зала. Мимо, сердито хмурясь, прошел декан факультета.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11