Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Крысы - Иона

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Херберт Джеймс / Иона - Чтение (стр. 8)
Автор: Херберт Джеймс
Жанр: Ужасы и мистика
Серия: Крысы

 

 


— Ты напугал меня!

— Извини. Здесь все чисто. Тебе помочь перелезть?

— Сама справлюсь.

Элли встала и перебросила сумку через забор. Келсо поймал ее и подождал, пока девушка перелезет. Он удивился, как в два мгновения она оказалась наверху. Но взглянув на него сверху, Элли потеряла равновесие, и Келсо подошел, чтобы поймать ее.

Он продолжал ее поддерживать, и девушка незаметно улыбнулась: она только прикинулась, что потеряла равновесие. Элли посмотрела на него, и Келсо, поколебавшись, поцеловал ее. Его поцелуй был с привкусом горечи отчаяния, но его нежелание восстанавливать близость отношений прошедшей ночи таяло от требовательной страстности ее тела, ее губ, щек, покрытой синяками и горящей шеи...

— Элли...

Его словно отшатнуло, но Элли прильнула к нему всем своим телом и медленно опустила на траву. Они встали на колени, потом легли на землю, и листва сомкнулась вокруг них. Элли ответила на его поцелуи, ее желание усилилось его желанием, сладкое воспоминание о наготе их тел вызвало жар, начавшийся от груди и двинувшийся ниже, охвативший живот и просочившийся между ног, как мягкая теплая тень, играющая на поверхности кожи. Элли крепко прижалась к Келсо, провела ногой по его бедру, так что он почувствовал впадину внутри, жаждущую напора, его пальцы коснулись ее щеки, шеи, а губы уже не отрывались от ее губ.

Его рука скользнула меж пуговиц куртки, и Элли тихо застонала, когда Келсо погладил ее грудь; шелк блузки не препятствовал, а обострял чувственность. Чуть дрожащие пальцы нащупали пуговицы блузки, потом ладонь охватила голую плоть, прижав сосок, отчего он выпрямился трепетным, вибрирующим бугорком.

Элли оторвалась от него, хватая ртом воздух; ее глаза полузакрылись, губы изогнулись в гримасе то ли боли, то ли экстаза. Дневной свет, хотя и пасмурный, пробивался через листву наверху, окружив их нимбом из множества зеленовато-серых пятнышек. Когда его бедро вдавилось в нее, ее дыхание стало глубже и участилось, влагалище открылось, и прикрывающая его материя увлажнилась от выделений, мышцы начали сокращаться. А потом — о, Боже! нет! — потом она ощутила, что не может больше сдерживаться, и потянула Келсо на себя, руки клещами обхватили его спину, и, подняв таз, Элли обернула бедра вокруг его ног. Не в силах остановиться, она входила в неистовый, неудержимый оргазм. Келсо чувствовал, что происходит, и не пытался препятствовать. Он притиснул ее еще сильнее, его руки мяли ее плоть, одеревеневшие бедра двигались в такт с ее движениями. Элли застонала, выкрикнула его имя, и тут наступил момент высшего наслаждения. Сухожилия на ее шее дернулись, голова вдавилась в землю, спина выгнулась над землей — Элли извивалась, плыла, вытягивалась; в уголках ее глаз выступили слезы, она снова вцепилась в Келсо, и все ее существо взорвалось, разлетелось на кусочки, стало вдруг тихим и спокойным, мягким и обволакивающим. Одна слеза скатилась к волосам, и сквозь дрожащие губы пробилось дыхание:

— О, Джим, извини!

Он прижал палец к ее губам, и Элли увидела его улыбку.

— Я не могла...

— Все хорошо, — перебил Келсо.

Он поцеловал ее, и она ответила с теплотой, не оставлявшей места прошлым недобрым мыслям.

— Я не могла остановиться, — наконец выговорила Элли.

Келсо хмыкнул.

— Я говорил тебе. Все хорошо. Для меня это тоже было удовольствие, Элли.

— Ты хочешь?..

Он покачал головой:

— С этим можно подождать, у нас куча времени.

Он поцеловал ее еще раз, и она ощутила, как он расслабился, как улетучилось его напряжение.

— Я думала, ты переменился. Я думала, ты не хочешь меня после этой ночи.

Келсо вздохнул:

— Дело не в тебе, Элли. Я хочу тебя очень, ты нужна мне. Но я не желаю, чтобы с тобой что-то случилось.

Он казался опечаленным, и Элли испугалась, что он снова впадет в свое угрюмое настроение.

— Со мной ничего не случится. Разве ты не видишь: это все твое воображение.

— Хотел бы я, чтобы это было так.

— Тогда можешь не замечать меня, Джим, притвориться, что меня не существует? Притвориться, что между нами ничего не было?

Она вновь чувствовала его напряжение и отчужденность, словно его тяготили ее объятия и он хотел освободиться от них, но она не отпускала. Келсо зарылся лицом ей в волосы и на несколько мгновений прижал к себе.

— Может быть, на этот раз обойдется, — услышала она. — Может быть, сейчас мое невезение кончилось.

Но когда они сели и Элли увидела его лицо, в его глазах оставалось сомнение.

~~

Вскоре после того, как они продолжили свой путь вдоль ручья, они наткнулись на глубокую, но узкую канаву. Она была частично скрыта в зарослях, и Элли лишь случайно заметила ее выход в ручей, поскольку шла по противоположной стороне, рассматривая берег на стороне Келсо.

— Джим, смотри!

Он проследил, куда она указывает, и, опустившись на колени, раздвинул заросли, чтобы лучше видеть.

— Возможно, это именно то, что мы искали, — сказал он. — Канава идет в направлении дома.

Келсо вздохнул с облегчением. Он понимал, что если в ближайшее время они что-нибудь не найдут, то их догадка окажется ложной.

— Ты можешь перейти сюда? — спросил он девушку.

— С легкостью, — ответила она, поскольку ручей к этому месту значительно сузился.

Элли прошла несколько шагов назад и разбежалась. Келсо увидел, как ее нога с размаху завязла в глине на его стороне, и успел поддержать девушку, чтобы она не упала в воду.

Вместе они осмотрели канаву, и Элли нахмурилась.

— В чем дело? — спросил он.

— До меня только что дошло: никто бы не стал сливать отходы в канаву. Она прорыта не для того.

— Конечно.

— Значит — если на этом участке фабрика — они не стали бы рисковать, используя канаву.

— Если только у них был выбор.

Элли приподняла бровь.

— Не забывай, это сельская местность, — объяснил Келсо. — Эшли-холл довольно далеко от города и не соединен с канализационной системой. Так что им тут приходится пользоваться выгребной ямой. В зависимости от ее размера, яму могут выгребать три, четыре, может быть, пять раз в год. Даже если там есть отстойник, хотя бы раз в год его надо очищать. А это рискованно.

— И им приходится пользоваться этой канавой.

— Это моя догадка. Отходы нужно куда-то выбрасывать, но я склонен думать, что эта канава сделана на всякий случай, и только для безобидных веществ, которые легко распадаются. Кислота попала туда по ошибке.

Элли вроде бы повеселела.

— И это была большая ошибка. Будем надеяться, ты прав.

Они продолжили путь через заросли, следуя вдоль канавы, оба возбужденные тем, что ее тщательно скрывали. В конце был резкий подъем, и там Келсо обнаружил торчащую из нижней части насыпи трубу.

— Держу пари, она идет из дома, — сказал он Элли и, заметив что-то в траве, опустился на колени. — Смотри-ка!

Элли содрогнулась, увидев дохлую полевую мышь, — глазки-бусинки безжизненно остекленели, рот раскрылся в оскале мелких зубов, словно мышка протестовала против смерти. Тело еще не разложилось, и Келсо ткнул его пальцем.

— Я бы сказал, она умерла дня два назад, не меньше. И нет никаких видимых причин смерти, но это явно не возраст.

— Отравилась?

Они с мрачным удовлетворением переглянулись.

— Очень может быть, — сказал Келсо.

Он быстро взобрался на насыпь, потом опять соскользнул вниз.

— Мы не так далеко от дома, — сообщил он Элли. — Я хочу, чтобы ты забрала мышку и сделала вскрытие. Нужно точно узнать, что ее убило. — Элли попыталась запротестовать, но он поднял руку: — Если мышка умерла от химического отравления — а особенно, если это вещество используется для изготовления наркотиков, — у нас будет убедительное доказательство, что наша догадка верна. И будет достаточно оснований, чтобы устроить у Слодена обыск.

— Но почему мы не можем вернуться вместе?

— Потому что я хочу еще здесь порыскать.

— Зачем? Пока и этого достаточно. — Она указала на мертвую мышку.

— Хотелось бы выяснить, как они завозят сырье. Тут недалеко до моря, его должны доставлять на лодке.

— Тогда почему мне нельзя остаться с тобой? Ты просто снова пытаешься избавиться от меня.

— Ради Бога, Элли, я считал тебя профессионалом. Чем скорее мы выясним причину смерти этого зверька, тем скорее узнаем, нужно ли проникать в дом. — Более мягким тоном Келсо добавил: — Послушай, я не собираюсь рисковать, не беспокойся обо мне. Я просто осмотрю эти места и уберусь отсюда.

— Ты уже осматривал их — по приглашению Слодена.

— Он не водил меня к этому краю. И я уверен, если бы я забрел сюда из заповедника, кто-нибудь непременно остановил бы меня и указал верное направление.

Келсо полез в сумку и вытащил чистый пластиковый пакет, в какие намеревался складывать взятые химические пробы. Подобрав маленькое одеревеневшее тельце, он положил его туда и запечатал. Элли с видимым отвращением взяла пакет в руку.

— Вот, положи это в сумку — мне она не понадобится. А теперь давай, иди. И займись мышкой, пока не выяснишь, что ее убило. Результат сообщи только мне, ладно?

Элли придвинулась ближе:

— Но ты не будешь искушать судьбу?

— Ни в коем случае.

Он положил руку ей на шею и прижался губами к ее губам. Его поцелуй был нежен. Элли с тревогой посмотрела на Келсо:

— Обещаешь?

— Элли, я долгое время старался ни к кому не испытывать таких чувств и теперь не хочу, чтобы кто-то все испортил. Я буду осторожен — ради тебя и ради себя самого, — так что иди и постарайся снять груз с моей совести.

Элли погладила его по щеке, повернулась и пошла; повешенная на плечо сумка болталась на боку.

Келсо проворно взобрался на склон и лег наверху, над травой виднелись только его плечи и голова. Не более чем в двухстах ярдах сквозь деревья виднелся большой дом из серого камня. Перебросив тело через вершину склона, детектив пополз вперед, прижимаясь к земле и бесшумно продвигаясь через поросль. Растительность заканчивалась ярдах в семидесяти от дома, и Келсо спрятался за толстым дубом. Земля полого понижалась к лужайке за домом. Келсо хотел рассмотреть дом поближе, возможно, даже пробраться внутрь, но решил выждать, чтобы убедиться, что никого рядом нет. И тут же понял, что принял правильное решение: в поле зрения показался катер, направлявшийся к лодочному эллингу в конце длинного сада. Келсо плохо разбирался в судах, но катер казался мощным, способным выходить в море — около тридцати футов в длину и с верхней палубой. Келсо вспомнил, что несколько раз видел его пришвартованным в бухте. Значит, это одно из роскошеств сэра Энтони. Впечатляет.

Он прищурил глаза, чтобы различить фигуры на палубе, но было слишком далеко. Бинокль остался в сумке, и Келсо мысленно обругал себя, что не взял его. Оставалось лишь терпеливо ждать, пока кто-нибудь не пойдет от катера к главному зданию. Он пригнулся за деревом и, повернув голову к дому, стал ждать. Ждать и ждать.

Келсо посмотрел на часы. После прихода катера прошло уже больше часа. Приплывшие все еще в эллинге, возможно, работают на борту? Стало быть, так — ведь по тропинке никто к дому не подходил. С листвы сверху упала тяжелая капля дождя, разбившись о тыльную сторону ладони. Влип. Теперь он промокнет. Возможно, они ушли по тропинке вдоль реки по ту сторону эллинга, заслонявшего видимость. Но это бессмысленно: тропинка вела только в заповедник. Слабые звуки дождя по листве заставили его поднять воротник своей штормовки, капли начали пробиваться через верхние слои листвы. Что делать? Наблюдение — этот вид работы он любил меньше всего, хотя должен бы уже привыкнуть. Он любил двигаться, вороша и шевеля вещи, а не сидеть и ждать. Особенно в дождь.

К тому же он знал, что у него не так много времени: Элли не терпелось вызвать подкрепление, хотя пока что никаких свидетельств криминальной деятельности они так и не нашли. Она верила, что инцидент с бульдозером прошлой ночью был предупреждением или попыткой избавиться от них, и вполне могла оказаться права. Ведь, кроме чужих рассказов, Элли ничего не знала о его прошлом. Она не могла знать, что противоестественные события стали для него обыденностью. Ну, может быть, не совсем обыденностью, но он приучился ждать невероятного. И все же про себя Келсо был вынужден признать, что включившийся сам по себе бульдозер — это уже чересчур. Элли говорила, что слышала отъезжающую машину. Если так, то это уже серьезно. Ему не хотелось, чтобы и эта операция сорвалась по его вине, не хотелось навлечь беду. И не только из-за своей репутации, а потому что в операции участвовала Элли. Уже давно он не позволял себе подобных чувств, и теперь испугался. Испугался за нее.

Келсо выпрямился, прижавшись спиной к дереву. Он вытер повисшую на носу дождевую каплю и крадучись направился назад в густые заросли. Его шаги ускорились, когда он понял, что из дома за ним вполне могут наблюдать. Быстро добравшись до воды, Келсо вознес хвалу живой изгороди, закрывающей обзор с пологой лужайки. Изгородь заканчивалась в нескольких ярдах от реки, и он насторожился. До эллинга, построенного в том же стиле, что и сам Эшли-холл, оставалась сотня ярдов, и на пути к нему не было никакого укрытия. Келсо прислушался, напрягая слух, стараясь уловить какой-нибудь шум, движение или голоса внутри, но было слишком далеко.

Оглянувшись на дом и согнувшись почти вдвое он сделал быструю перебежку по берегу реки. К счастью, берег был не слишком крутым, и хотя одна кроссовка угодила в воду, удалось спрятаться чуть выше воды. Местами берег возвышался почти на четыре фута, и Келсо на четвереньках полз вдоль него, невидимый ни из эллинга, ни из самого дома. Там, где берег понижался или был непроходим, приходилось идти по воде, и грязь засасывала кроссовки. Келсо не ощущал холода, весь сосредоточившись на строении впереди; моросящий дождь намочил и спутал его волосы, катился по лицу и сбегал по небритому подбородку.

Глинистый берег кончился, и его сменила ровная бетонная стена. Келсо осторожно приподнял голову посмотреть, как далеко он забрался. Вход в лодочный эллинг темнел недалеко слева, но катера под таким углом не было видно. Келсо прислушался, но так ничего и не услышал. И все же там не могло быть пусто! Если только...

Келсо перевалился через край берега, рискуя быть замеченным из дома, но выбора у него не было. Он перекатился, на четвереньках пробежал к стене эллинга и с ходу прижался к серому камню. Ладони смягчили удар; Келсо постоял, прислушиваясь, замерев в ожидании бегущих шагов и тревожных голосов. Но ничего не последовало.

Удивительно, но в эллинге не было окон, что должно было превратить его в черную пещеру. Келсо обогнул угол и прокрался к входу для лодок, прислушиваясь к каждому шороху и надеясь, что никто не появится. С обеих сторон квадратного входа располагались узкие пешеходные дорожки, окаймленные одеревеневшей резиной, чтобы не царапать борта катера — они служили альтернативой для тех, кто не хотел пользоваться задней дверью. Келсо опустился на колени, заглянул внутрь и тут же отпрянул назад. Повторный взгляд оказался более продолжительным, поскольку, как ни темно было внутри, там, очевидно, никого не было. Это озадачило Келсо. На катере тоже никого не было — будь кто-либо под палубой, был бы слышен какой-то звук, — а задним выходом за время наблюдения никто не пользовался. Даже если приехавшие вышли, пока Келсо крался вдоль реки, он бы увидел их на пути к дому. Стало быть, где-то есть другой выход. И он может находиться только под землей. Келсо гадал, существовал ли он в поместье с давних пор или был вырыт недавно, а если так, то с какой целью?

Он шагнул внутрь, мокрые кроссовки хлюпали по бетону.

Катер легонько покачивался течением и при ближайшем рассмотрении оказался еще больше. Келсо юркнул в тень, глаза быстро привыкли к темноте. Он осмотрел стены, но не нашел ничего несвойственного лодочному эллингу — во всяком случае, насколько он разбирался в этом. Части механизмов, прислоненная к стене надувная лодка, маленькая лебедка, ряд верстаков, какой-то генератор и даже стойка с удочками. У заднего выхода на стене висел телефон. Келсо подумал, какой поднимется переполох, если он возьмет трубку и вызовет горничную.

Хотя эллинг был забит разным оборудованием, в задней части оставалось свободное пространство. Когда детектив приблизился, стал отчетливее виден прямоугольный черный силуэт на полу, и это вызвало у Келсо какое-то мрачное удовлетворение. Черный прямоугольник был дырой в бетонном полу, вниз вели ступеньки. Келсо заглянул вглубь, но мало что смог различить. Дыра была глубокой и ступени протянулись, по-видимому, далеко за заднюю стену эллинга. На одно короткое мгновение Келсо захотелось вернуться назад — темнота внизу не казалась приветливой, — но теперь это было бы уже неразумно. Что он скажет начальству? Да, сэр, я полагаю, сэр, что Энтони Слоден замешан в каком-то мошенничестве. Почему, сэр? Потому что у него дыра в лодочном эллинге. Нет, сэр, это еще не все, сэр. Возможно, он пытался убить меня и мисс Шепхерд, сэр. Нет, сэр, в этом я не уверен. Что еще, сэр? Ну, просто он мне не нравится. Он слишком безупречен. Нет, сэр, мне бы не хотелось вернуться и все осмотреть.

Келсо низко нагнулся, пытаясь что-либо увидеть в темноте, но безуспешно. Тогда он спустился на несколько ступеней и полез в карман за спичками. Язычок пламени трепыхался, словно на сквозняке, но света хватало, чтобы рассмотреть, что было внизу. Там виднелась дверь, сверху она казалась железной. Келсо спустился еще на несколько ступеней, и по мере спуска под землю пламя разгоралось ярче. Похоже, щель между дверью и рамой была очень маленькая, и Келсо догадался почему: эта местность подвергалась наводнениям, а когда река выходила из берегов, вода каскадом падала со ступеней, затопляя помещение за дверью. Он был почти уверен, что дверь имеет уплотнение, запечатывающее ее наглухо.

Так что же скрывалось за ней? Сидя здесь, как полуутопленная крыса, не выяснишь. Огонь обжег пальцы, и Келсо бросил спичку. Серый свет, просачивающийся сверху, вскоре избавил его от временной слепоты, и он снова стал искать спички. Чиркнув по коробку, Келсо облегченно вздохнул — он ненавидел темноту и замкнутые пространства. Всегда.

Зажав две запасные спички в зубах, он спустился ниже; казалось, звук собственного дыхания эхом отдается от замкнутых стен вокруг. Детектив был уже почти внизу, когда дверь вдруг приоткрылась.

И когда он повернулся, чтобы бежать, что-то загородило свет, сверху.

Апрель 1969-го

Всю ночь ему было плохо. Так бывало всегда после ссоры со стариком. А в последние дни это случалось часто.

Чьи-то смешки заставили его обернуться к балкончику, служившему сценой, где музыканты распаковывали свое оборудование, в котором только барабаны имели собственную жизнь и не нуждались в электричестве. Вокруг стояли возбужденные девушки, стремящиеся поболтать со своими кумирами — музыкантами, которые сами шутили, что их регулярный выход в Даунбите, зале над пабом в Мэнор-хаусе, — это ступенька к стадиону Шеа. Даже учитывая, что бас-гитаристу и ударнику было уже за тридцать — последнему приходилось трижды в неделю мыть голову, чтобы скрыть поредение шевелюры, — они еще не утратили амбиций. Если лидер-гитара станет играть наподобие Эрика Клаптона, а не Хэнка Марвина, дело в шляпе. Если солист перестанет корчить из себя Бадди Холли, их имидж тоже улучшится — «услышь это в тайных сигналах» не совсем идет к стилю Холли.

— Ты идешь, Джим?

Два его друга пробирались через толпу к единственному выходу. Один натягивал короткую непромокаемую куртку, а другой затягивал тонкий шерстяной галстук. Своими очками в проволочной оправе и длинными волосами он явно стремился к сходству с Джоном Ленноном, но набитые плечи, пиджак на три пуговицы и рубашка в стиле Гарри Фентона портили впечатление.

— Куда направляетесь? — спросил Келсо, слегка шатаясь от выпитого за вечер в баре внизу.

— В «Рояль». Здесь ничего интересного.

Макс, тот, что говорил, поднял воротник куртки и поправил свой галстук-селедку. У него за углом стоял «Форд-Англия», и появилась идея сгонять в Тоттенхэм, где с танцев скоро выйдет широкий ассортимент девушек. Обычно нетрудно подцепить пташек, если идет дождь, а у тебя машина — никто из них не хочет мочить свой «Видал-Сэссун», дожидаясь автобуса.

— Нет, не сегодня. Мне, пожалуй, хватит.

Макс пожал плечами; он и его товарищ Тони привыкли, что Келсо кобелирует сам по себе. Обычно это означало, что у него была своя красотка, но сегодня они не видели, чтобы он даже танцевал с кем-нибудь, не говоря уж о чем-то другом.

— Поехали, Джим, — стал уговаривать Тони. — Еще только одиннадцать. Тебе исполнилось девятнадцать — большой мальчик, уже можно трахаться.

Он тоже покачивался от выпитого. Тони любил прикинуться, что покуривает травку, но на самом деле ни разу не пытался и даже не знал, где ее достать. А старые амфетамины в аптеке стали дороговаты.

— Езжайте вдвоем. А мне на сегодня хватит, — сказал Келсо.

— Как знаешь, Джимбо, но говорю тебе, сегодня нас ждет удача. — Тони осклабился, его глаза за очками превратились в щелочки.

— Да, конечно. А бывает иначе? — поддразнил его Келсо. — Только не хватайте малолеток.

Тони принял обиженный вид, а Макс рассмеялся:

— Какая еще фантазия придет такому гнусному типу? Подростки и старушки — вот его удел.

— Нельзя забывать бедных овечек, — беззлобно откликнулся Тони.

— Да, но и среди них ты берешь не самых смазливых.

Тони изобразил левый хук, и Макс закрылся рукой. Они не позволяли себе выходить за рамки, поскольку местные вышибалы в клубе не любили глупых шуток со стороны чужаков. Келсо, Макс и Тони были из Шордича, с вражеской территории.

— Ну, тогда увидимся позже. — Макс помахал рукой; «позже» означало что угодно — от пары дней до недели.

Он и Тони протолкались сквозь толпу, стараясь не задеть кого не следует.

Келсо сидел на одном из стульев вокруг танцевальной площадки, ожидая, когда спадет толпа. Сидевшая напротив девушка со старомодной прической, напоминающей пчелиный улей, и устремленным к подбородку носом зловеще уставилась на него. Изобразив улыбку, Келсо отвернулся. Тони бы ты понравилась, подумал он. Девушка положила ногу на ногу. Ноги были неплохие, и она вновь завладела его вниманием. Такие девицы навсегда прицепились к мини-юбкам — это отвлекало от шнобеля. Келсо не мог определить, то ли на ее лице была улыбка, то ли усмешка. В любом случае не слишком очаровательно.

Девушка присоединилась к трем другим, болтавшим с музыкантами. Она что-то сказала им, и они украдкой посмотрели на Келсо. Одна хихикнула, и у него запылали уши. Вот дерьмо, подумал он. Она думает, я специально сел напротив; думает, хочу ее подцепить. Зря надеется. Он встал и почувствовал, как четыре пары глаз провожают его до выхода.

Выйдя из клуба, Келсо сорвал галстук, свернул и засунул в карман. Голова слегка кружилась, и свежий воздух не помог избавиться от последствий выпитой пинты пива. Началась икота.

У светофора на перекрестке, как всегда забитом в это время ночи, стоял автобус. Увидев желтый свет, Келсо метнулся к автобусу сквозь стайку юнцов, которые, несмотря на моросящий дождик, не хотели заканчивать вечер и покидать тротуар — их сексуальную витрину и клуб для дебатов.

Келсо успел заскочить на подножку, и автобус тронулся. Дыхание отяжелело от пробежки и усилившейся икоты. Он увидел девушку с пчелиным ульем, вышедшую с тремя подругами из клуба, и ее нос, как ствол пистолета, указал на него. Послав ей воздушный поцелуй, Келсо поднялся на верхний этаж, не желая ежиться под ее взглядом. Наверху воздух был тяжелым от табачного дыма, что принесло облегчение. Дым помог избавиться от икоты. Вытащив воротник рубашки так, что его утолки лежали на лацканах пиджака, Келсо расслабился на сиденье и взглянул вниз, на яркие вывески магазинов, пока автобус продвигался по ночному городу. Мысли вернулись к старику.

Келсо любил своего отца — отчима, если быть точным, — но у них было немало разногласий. Одна и та же тема не раз поднималась между ними, и обычно оба выходили из себя. Потом Келсо всегда сожалел о своей несдержанности, зная, что это вредит старику, но не мог подчиниться чужим амбициям, даже если этот человек взял его малышом и воспитал как родного сына. Эдвард Келсо был полицейским, и хотя не поднялся выше сержанта, он любил свою службу почти так же, как жену и маленького сироту, которого усыновил.

Инфаркт положил преждевременный конец его карьере, но старший Келсо по-прежнему поддерживал контакт с полицией и передавал старым товарищам слухи о последних налетах и ограблениях. Он мог бы и дальше оставаться в этой относительно спокойной роли за сценой, но это был не его стиль: он любил быть в первых рядах, непосредственно действовать. А Нелли не хотела, чтобы он рисковал здоровьем даже на сидячей работе. Его ранняя полицейская пенсия была так себе, и чтобы свести концы с концами, Нелли нашла себе вечернюю работу в местной детской больнице. Он ненавидел ее работу по вечерам — говорил, что улицы небезопасны для поздних возвращений. Обычно он выходил встречать ее, она брала его под руку, и от больницы они шли домой вместе, как чинная парочка на прогулке. Иногда, нечасто, он чувствовал себя неважно и сидел, волнуясь, пока Нелли не открывала парадную дверь. Потом однажды — и старику это казалось неизбежным — она не вернулась.

Джим Келсо всегда знал, что Нелли — не его настоящая мать, но в семействе Келсо никогда не позволялось говорить о его происхождении. Они взяли Джима из сиротского приюта, когда ему еще не было шести, поскольку сами были бездетны, и видели в нем плод своего брака. А теперь отчим видел в нем возможное продолжение своей преждевременно прерванной карьеры.

Нелли, эта милая маленькая женщина с железной волей и мягким уступчивым характером, ставшая для Джимми Келсо матерью, другом и воспитателем, была задавлена пьяным водителем, заявившим, что он не заметил ее в темноте. Ее ударило ветровым стеклом, тело пролетело на заднее сиденье так, что одна нога свисала через разбитое заднее окно. Возможно, водитель и не видел ее, но в любом случае его машина не должна была выезжать на тротуар — сначала он отрицал это, но ему показали фотографию со следами шин на тротуаре. Келсо надеялся, что мерзавец все еще в тюрьме, хотя и понимал, что вряд ли это так.

После смерти Нелли отчим стал таять на глазах. Он всегда был крупным мужчиной, даже после болезни, но после несчастного случая — «кровавого убийства», Келсо-старший предпочитал называть его так — он словно сжался. Горечь и гнев росли, в то время как тело становилось меньше. У Закона должно быть больше власти, не уставал говорить он своему приемному сыну, больше власти, чтобы не давать воли людям, ведущим себя, как скоты. И представителей Закона должно быть больше, чтобы не дать никому причинить вред другому. У Закона должно быть право заключить человека в тюрьму, если он только подумает о совершении преступления. То, что раньше было для Келсо-старшего служебной обязанностью, через годы стало наваждением, и молодому Келсо все больше надоедало это долбление одного и того же. У него хватало своих ран, чтобы их зализывать, своих горестей, чтобы их преодолевать. Джим потерял двух матерей: одна бросила его по Бог знает каким причинам, другая — настоящая мать, действительно много значившая для него, — погибла самым жестоким и бессмысленным образом. Такое было трудно перенести, трудно осознать. И осознание эта росло в нем вместе с никогда не покидавшим его тяжелым чувством, возникшим из-за некоторых обстоятельств его жизни, которые, казалось, не имели логического объяснения и пугали его; которые говорили ему — хотя он постоянно отвергал это, — что он не такой, как все.

Ночная размолвка с отчимом была заурядной и касалась его, Джима, будущего. Джим Келсо не имел ни малейшего желания поступать в органы правопорядка: короткая стрижка, форма, дисциплина — это не для него. Закон и порядок мало для него значили. Он остался в школе сдавать экзамены о среднем образовании ради отчима, сдал кое-как шесть из девяти, но считал, что имеет право сам определять свое будущее. Он не хочет стать жертвой чьих-то амбиций или орудием мести. Отец должен это понять. Работа в супермаркете была только временной, чтобы принести в дом деньги, пока не подвернется более достойное занятие, которое захватит его, вызовет интерес. Впрочем, в настоящий момент было нелегко найти что-либо подходящее — и это было трудно понять Келсо-старшему.

Если Джим хочет посвятить себя интересной профессии, то что плохого в борьбе с эрозией нравственных стандартов окружающего общества? Разве он не видит сам, что происходит вокруг? Убийства, изнасилования, разбой — и все больше и больше. Вшивые, вонючие хиппи, отказывающиеся работать, открыто щеголяющие курением наркотиков. А сам-то он, когда последний раз подстригался? Дегенератские шоу в Вест-энде, вроде «Волос», где по сцене бегают голые. Закон потратил годы, чтобы ущучить этих злодеев-убийц братьев Крей. Сейчас идет суд, их вина несомненна, но повесят ли их за эти кровавые разборки? Да ведь нет же! От таких подонков уже нельзя избавляться. И даже в Штатах этого ублюдка, застрелившего Роберта Кеннеди, нельзя убить, как бешеного пса (каким он и является!). От этого тошнит, весь дерьмовый мир катится к черту, а его сын не может найти себе применения!

Молодой Келсо тут же пожалел о своем злобном ответе, его слова очевидно потрясли старика. Джим сказал, что его не волнует нравственность мира, и ему наплевать: пусть все пропадет пропадом, пусть все начнут убивать, насиловать, грабить, развращаться, курить, напиваться до смерти! Это не его проблемы. И переживания, душевные расстройства отца — тоже не его проблема!

На одно короткое мгновение бывший полицейский снова вырос до прежних размеров и навис над своим приемным сыном, схватил его за лацканы, трясясь от гнева; по его лицу пошли красные пятна. Джим Келсо испугался — не за себя: ему стало страшно, что сердце старика сейчас не выдержит. Когда рука отца поднялась для удара, он отшатнулся. Но удар так и не обрушился на него. Глаза старика уставились куда-то за горизонт, руки обвисли. Он снова сжался.

Джим хотел извиниться, хотел поддержать отчима, проявить заботу. Хотел дать ему снова почувствовать себя мужчиной. Но вместо этого повернулся и ушел, так как в последние годы открытые проявления добрых чувств стали трудны для них. В тот вечер он попытался напиться, но ни состояние духа, ни содержимое карманов не позволили этого. Теперь хотелось просто вернуться домой и как-то загладить свою вину.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15