Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Концерт для скрипки со смертью

ModernLib.Net / Детективы / Хэррод-Иглз Синтия / Концерт для скрипки со смертью - Чтение (стр. 7)
Автор: Хэррод-Иглз Синтия
Жанр: Детективы

 

 


      – Если ты из-за этого такой несчастный, то почему этим занимаешься? – спросила она, как спрашивали его многие до нее и как спрашивал себя и он сам.
      – Потому, что было бы еще хуже, если бы я этим не занимался, – ответил он.

* * *

      Саймон Томпсон жил в квартире на Ньюингтон-Грин-Роуд, в районе, где жили люди, которые еще не могли себе позволить жилья в Айслингтоне. Квартира располагалась над мясной лавкой и, как подумал Атертон, была, наверное, одной из последних меблированных квартир в мире. Он поднялся по темной и пыльной лестнице на второй этаж и остановился перед жиденькой потрепанной картонной дверью с прилепленной к ней бумажной табличкой. Ведущая дальше вверх лестница выглядела омерзительно, а с верхних этажей вниз наплывал запах грязных пеленок и горелого жира.
      Томпсон резко открыл дверь на первый стук, как будто стоял наготове, пригнувшись и прислушиваясь к шагам на лестнице. По телефону голос его звучал нервно, одновременно и протестуя, и сдаваясь. Как предполагал Атертон, Томпсон хорошо сознавал, что он – второй человек, после Джоанны Маршалл, который, вероятнее всего, близко знал Анн-Мари Остин.
      – Сержант Атертон. – Он произнес это скорее утвердительно, чем вопросительно. – Входите. Не знаю, почему вы хотите поговорить со мной. Я ничего об этом не знаю.
      – В самом деле, сэр? – мирно спросил Атертон, входя в квартиру настолько большую, что у какого-нибудь продюсера ушло бы не меньше месяца, чтобы оформить ее для съемок телесериала.
      – Сюда, – сказал Томпсон, и они вошли в комнату, которая, очевидно, была гостиной. Там стояла массивная древняя софа, вокруг которой, по всей вероятности, и была когда-то выстроена вся квартира, и набор несовпадающих друг с другом стульев и столов. Высококачественная аудиосистема занимала одну стену, не вписываясь в интерьер своей новизной и дороговизной и, по крайней мере, отвечая на вопрос, на что же Томпсон тратит свои доходы. По первому впечатлению казалось, что в эту систему входит все на свете, включая и плейер для компакт-дисков, и что она снабжена громадной коллекцией пластинок, кассет и компакт-дисков, а также парой колонок, похожих на черные холодильники.
      Все остальное в комнате было завалено небрежно разбросанными предметами одежды, газетами, листами нотной бумага, пустыми бутылками, грязной фаянсовой посудой, книгами, пустыми конвертами от пластинок, яблочными огрызками, измятыми полотенцами и переполненными пепельницами. Окна были затянуты сеткой, настолько грязной, что их нельзя было увидеть с первого взгляда. На подлокотниках, ожидая, чтобы их повесили, лежали сложенные занавески, видимо, взятые из прачечной, но даже с того места, где он стоял, Атертон мог различить на них толстый слой пыли.
      – Я едва ее знал, понимаете, – защищающимся тоном сказал Томпсон, едва они вошли. Он повернулся, чтобы стать лицом к Атертону.
      Роста он был небольшого, но со стройной фигурой, манеры его были несколько театральны. У него были блестящие темные волосы, слишком тщательно уложенные, кожа – покрыта хорошим загаром, глаза – большие и голубые, с длинными изогнутыми ресницами. Черты лица были тонкими, лицо можно было назвать красивым, несмотря на раздражительное выражение полных губ, зубы его были такими белыми, что это могло дать только покрытие из косметической зубной пасты или протезирование. На каждой руке красовалось по золотому кольцу, а на правом запястье был еще и тяжелый золотой браслет. Левое запястье оттягивали часы, обычно называемые хронометром, которые явно были сконструированы для того, чтобы делать все что угодно, кроме разве что поджаривания тостов, и могли бы работать на глубине трех морских миль.
      Словом, это был мужчина того сорта, который мог иметь верный успех у определенной категории женщин и с тем же верным успехом мог бы эксплуатировать их. Матушка Атертона могла бы выразить эту мысль более просто – «баловень». Маменькин сынок – всю его жизнь женщины обращались с ним как с любимым домашним животным и наверняка будут продолжать поступать так и дальше. Вполне возможно, у него были старшие сестры, которым нравилось наряжать его в платья, когда он был маленьким, и демонстрировать подружкам. Как отметил Атертон, Томпсон был еще и чересчур нервным. Руки его, выставленные вперед в защитном жесте, дрожали, а на выпяченной верхней губе блестел пот. Взгляд все время перебегал с лица Атертона в сторону, как у человека, который знает, что лежащее под софой тело плохо спрятано, и боится, как бы ноги трупа не высунулись из-под нее наружу.
      – Могу я присесть? – спросил Атертон, раскапывая себе местечко на краю софы и моментально плюхнувшись на него, пока куча отодвинутого им барахла не соскользнула обратно. – Это чистая процедурная формальность, сэр, ничего такого, о чем стоит беспокоиться. Мы вынуждены беседовать с каждым, кто мог бы чем-то помочь нам.
      – Но я едва ее знал, – вновь повторил Томпсон, устраиваясь на ручке кресла напротив Атертона с видом человека, в любой момент готового к бегству.
      Атертон улыбнулся.
      – Судя по тому, что нам говорили, никто не знал ее хорошо, но вы должны знать ее лучше остальных. В конце концов, у вас ведь был с ней роман, не так ли?
      – Кто-то донес вам об этом, верно? – Он доверительно наклонился вперед. – Слушайте, мне нечего сказать. Я был с ней в постели пару раз, вот и все. Такое всегда случается во время гастролей. Это совсем ничего не значит. Каждый скажет вам то же самое.
      – Каждый скажет, сэр? – Атертон заносил в блокнот какие-то пометки, и Томпсон проглотил наживку покорно, как ягненок. Наживка для ягненка?
      – Да, конечно же! Это не было серьезно. Она и я немножко развлеклись, только на время гастролей. Так делает множество людей. Все заканчивается, когда мы садимся в самолет, чтобы возвращаться домой. Это как игра. Но когда мы вернулись домой, она начала делать вид, что все было всерьез, и говорить, что я обещал жениться на ней.
      – А вы обещали?
      – Конечно, нет! – расстроенно вскричал Томпсон. – Я никогда не говорил ей ничего подобного. А она продолжала виснуть на мне, и это было в самом деле возмутительно. Потом, когда я ей сказал, чтобы она отвязалась, она заявила, что заставит меня пожалеть об этом, и попыталась создать мне проблемы с моей девушкой...
      – О, значит, у вас есть девушка, так, сэр?
      Томпсон помрачнел.
      – Она знала об этом с самого начала, Анн-Мари, я имею в виду. Значит, она понимала, что все это несерьезно. Элен и я живем вместе уже шесть лет. Анн-Мари знала это. Она угрожала рассказать Элен насчет... Ну, про гастроли. – Его негодование, казалось, вытеснило прочь нервозность. – Это бы просто убило Элен, и она знала это, сука этакая. Когда она только пришла в оркестр, я думал, что она очень приятная девушка. Но под этими делами с детским личиком она была просто отвратной штучкой.
      Атертон слушал эту тираду с выражением симпатии, в то время как мозги его завихрялись под действием двойных стандартов Томпсона.
      – Она в самом деле рассказала обо всем вашей девушке?
      – Ну, нет, к счастью, она так и не сделала этого. Она звонила пару раз и вешала трубку, когда Элен подходила к телефону. И продолжала крутиться вокруг меня в баре во время антрактов, и говорила всякие вещи при Элен, вы понимаете. Ладно, Элен очень понятливая, но есть некоторые вещи, которые девушки не переносят. Но она все же сдалась под конец, слава Богу.
      Атертон перевернул страницу.
      – Могу я получить от вас некоторые данные, сэр? Когда вы в первый раз встретили Анн-Мари?
      – В июле, когда она пришла к нам.
      – Вы не были знакомы с ней до того? По-моему, она была в Ройал-Колледже?
      – Я учился в Гилдхолле. Нет, мы с ней не пересекались раньше. Я думаю, она работала не в Лондоне.
      – А потом вы уехали вместе на гастроли. Когда?
      – В августе, в Афины, а потом в Италию в октябре.
      – И вы... вы спали вместе во время обеих поездок?
      – Ну, да. Я хочу сказать, да, спали. – Он выглядел неожиданно смущенным, возможно, осознав лишь сейчас, что повторная связь могла возбудить у нее ожидания.
      – И это было, когда вы вернулись из Италии, что она начала «создавать вам проблемы»?
      Томпсон нахмурился.
      – Ну, н-нет, не сразу. Сначала все было хорошо, а через неделю или около того она неожиданно начала эти дела насчет женитьбы.
      – Что заставило ее перемениться, как вы думаете?
      Томпсон опять начал потеть.
      – Я не знаю. Она просто... изменилась.
      – Было ли что-нибудь такое, что вы сделали или сказали, что заставило бы ее подумать, что вы хотите продолжать видеться с ней?
      – Нет! Нет, ничего, клянусь! Я счастлив с Элен. Мне не нужно было больше никого. Все это подразумевалось только на время гастролей, и я никогда ничего не говорил о женитьбе на ней. – Он смотрел на Атертона беспокойными глазами, как затравленная жертва смотрит на своего мучителя.
      – После того выступления на телецентре пятнадцатого января – что вы делали?
      – Я поехал домой.
      – Вы не заезжали куда-нибудь выпить с кем-нибудь из друзей?
      – Нет, я... я собирался поехать с Филом Редклиффом, но он хотел поехать с Джоанной и Анн-Мари, а я хотел избежать ее, поэтому я просто поехал домой.
      – Прямо домой?
      Легкое замешательство.
      – Ну, я только сначала заскочил выпить в местный паб, неподалеку.
      – В какой?
      – «Стептоус». Это мой постоянный.
      – Они вас там знают? Они вспомнят, что вы были там в тот вечер?
      Томпсон постепенно приобретал загнанный вид.
      – Я не знаю. Было довольно людно. Не знаю, вспомнят ли там меня.
      – Вы с кем-нибудь разговаривали?
      – Нет.
      – Вы уверены в этом или нет? Вы пришли в паб выпить и ни с кем не заговорили?
      – Я... нет, не разговаривал. Я просто выпил и поехал домой.
      – Когда вы приехали домой?
      Опять легкая задержка с ответом.
      – Точно не знаю. Около половины одиннадцатого или в одиннадцать, я думаю.
      – Ваша девушка сможет подтвердить это, полагаю?
      – Ее не было, – ответил с несчастным видом Томпсон, – она была на работе. Она работает ночью.
      – Она работает посменно?
      – Она операционная сестра в клинике Святого Фомы.
      Сердце Атертона ухнуло, но он и бровью не повел. Он записал услышанное и без паузы продолжил:
      – Значит, никто не видел вас в пабе, и никто не видел вас, когда вы приехали домой?
      – Я не убивал ее! – взорвался Томпсон. – Я бы просто не смог. Я не тот тип. Да у меня бы храбрости не хватило. Ради Бога! Спросите любого. Я ничего не сделал. Вы должны мне верить.
      Атертон только улыбнулся.
      – Это не мое дело, верить или не верить, сэр. – Он уже давно знал, что обращение к молодым людям «сэр» весьма обескураживало их.
      – Я только обязан задать несколько вопросов, просто такова процедура. Какая у вас машина, сэр?
      Томпсон уже перешел в стадию испуга.
      – Машина? Коричневый «Альфа Спайдер». А почему вы спрашиваете о моей машине?
      – Просто так положено. Она внизу, да?
      – Нет, ее взяла Элен – ее машина на техобслуживании.
      – И еще полное имя вашей молодой леди, сэр.
      – Элен Моррис. Слушайте, ей не надо знать об... вы не должны говорить ей... насчет гастролей и все такое, или вы скажете?
      – Нет, если только не буду вынужден, сэр, – с суровым видом ответил Атертон. – Но это следствие по делу об убийстве.
      Томпсон с несчастным видом умолк и даже не додумался переспросить, что означала последняя фраза. Несколькими минутами позже Атертон уже вел свою «Сьерру» прочь от этого дома, мысленно потирая руки. Он все время лжет, думал Атертон, и он чертовски напуган – теперь нам осталось только выяснить чем. И – что лучше всего – его девушка работает операционной медсестрой. Очень многообещающая версия, подумал он, много лучше, чем этот Браун.

* * *

      Вилла «Сторожка» в Стуртон-он-Фосс с полной очевидностью никогда не была ничьей сторожкой. Глядя на нее, Слайдер прикинул, что если Анн-Мари и была бедна, то это не было наследственной бедностью. Перед ними была элегантная, дорогая неоклассическая вилла, выстроенная в тридцатых годах из красивого красного кирпича, с белыми колоннами и портиками и зелеными ставнями. Просторная площадка, на которой стояла вилла, была безукоризненна, с усыпанной гравием подъездной дорожкой, ведущей к дому от выкрашенных белой краской ворот с пятью металлическими прутьями на каждой створке, которые смотрелись так, будто их расчесывали расческой и подвивали щипцами.
      – Обалдеть!.. – тихо выговорила Джоанна, пока они медленно проезжали мимо ворот, чтобы получше рассмотреть дом.
      – Это все, что ты можешь сказать по этому поводу? – осведомился Слайдер.
      – Запах денег заставляет меня падать в обморок. Никогда не думала, что ее происхождение имело такой фон.
      – Ты говорила о большом доме в деревне.
      – Да, но я-то представляла виллу с двумя фронтонами на четыре спальни, знаешь, того типа, что продаются по сто пятьдесят тысяч в Северном Эктоне. Нужна, знаешь ли, практика, чтобы вообразить себе что-то настолько богатое, как вот это.
      – Она никогда не намекала, что в семье водились деньги?
      – Ни единого разочка. Она жила в драной однокомнатной квартирке – ох, да ты ведь видел ее, конечно, – и, насколько я знаю, жила только на то, что получала в оркестре. Она никогда не упоминала о побочных доходах или богатых родственниках. Может, это была гордыня.
      – Ты говорила, что она не ладила с теткой.
      – Я сказала, что у меня сложилось такое впечатление. Она не говорила этого столь многословно. – Тут Слайдер притормозил машину, поворачивая к воротам. – Ты собираешься въехать внутрь?
      – По этому гравию? Я просто не осмелюсь. Нет, поставим машину здесь, на аллее.
      – Тогда я могу подождать тебя в машине.
      – Я тоже так подумал.
      – Могла бы поспорить, что да. – Она наклонилась к нему и поцеловала в губы коротким и сочным поцелуем.
      У него закружилась голова.
      – Не делай этого, – неубедительно выговорил он. Она еще раз поцеловала его, на этот раз дольше, и когда она оторвалась от его губ, он заметил: – Ну, вот, теперь я буду вынужден идти по этой дорожке с застегнутым на все пуговицы пальто.
      – А я-то думала, это придаст тебе храбрости при встрече с людьми рангом повыше тех, что у тебя в участке, – парировала она.
      Он убрал ее руку, вышел из машины и нагнулся обратно для того, чтобы еще раз поцеловать ее.
      – Будь умницей. Просто гаркни на любого, кто подойдет.
      Дверь ему открыла пожилая горничная или домоправительница, которая отвела его в гостиную, красиво украшенную антиквариатом, толстым старым китайским ковром на полированном паркете и тяжелыми бархатными портьерами на французских окнах. Оставшись один, он прошелся по комнате, разглядывая картины на стенах. Он не много понимал в картинах, но, судя по рамам, они были старыми и дорогими; на некоторых из них были изображены лошади. Все в комнате было без единого пятнышка и хорошо начищено, а воздух благоухал лавандовым воском.
      Он уже двинулся по второму кругу, рассматривая на этот раз орнамент и попутно отметив про себя, что здесь не было фотографий, даже на крышке рояля, что он посчитал необычным для дома подобного сорта и, в частности, для «тетушки» этого поколения и происхождения. Это была замечательно безликая комната, не открывавшая постороннему взгляду ничего, кроме того, что в какой-то период семейной жизни здесь появилось много денег.
      Он уселся на краю обитой скользкой парчой софы, и тут дверь открылась и в комнату пулей влетели два истерически лающих керн-терьера, сопровождаемые белым карликовым пуделем с негармонирующими коричневыми пятнами вокруг глаз и под хвостом. Слайдер подобрал ноги, поскольку терьеры стали поочередно бросаться на них, пока пудель стоял и смотрел на него, непрерывно рыча и вздергивая верхнюю губу, обнажавшую желтые клыки.
      Миссис Рингвуд появилась следом за ними.
      – Мальчики, мальчики! – наставительно, но без осуждения адресовалась она к лающей компании. – С ними все будет в порядке, если вы просто не будете обращать на них внимания.
      Слайдер, усомнившись в этом, с удивлением рассматривал тетку Анн-Мари. Он ожидал появления некой тучной и громадной тетки, этакой придиры с гладко зачесанными волосами, но миссис Рингвуд, хоть ей и было под шестьдесят, оказалась маленькой и очень тоненькой женщиной с золотыми волосами, подстриженными и уложенными в стиле Одри Хепберн. Ее украшения были дорогими и массивными, а одежда – столь модной, что Слайдер не встречал ничего отдаленно похожего на улицах дорогих районов города.
      Она уселась напротив него, высоко скрестив ноги, браслеты с кандальным звоном скользнули по запястьям. Она производила общее впечатление настолько девичье, что если бы Слайдер не видел ее лица, он дал бы ей немногим более двадцати лет.
      Слайдер начал с выражения соболезнований, хоть миссис Рингвуд ни единым знаком не дала понять, что нуждается в них или ожидает их.
      – Это должно быть тяжелым ударом для вас, – тем не менее продолжил Слайдер, – и я прошу извинить меня за вторжение в столь неподходящий момент.
      – Вы должны делать свою работу, конечно, – неохотно ответила она, – хотя я могу сразу сказать вам, что мы с Анн-Мари не были близки. У нас не было большой привязанности друг к другу.
      А любил ли вообще кто-нибудь это бедное создание, подумал Слайдер, вслух сказав:
      – Это очень откровенно с вашей стороны – сказать мне такое, мэм.
      – Я бы не хотела, чтобы что-нибудь помешало вашему расследованию. Я думаю, лучше говорить с вами открыто с самого начала. Вы убеждены, что она убита, как я поняла?
      – Да, мэм.
      – Это кажется невероятным. Как могла такая девушка иметь врагов? Однако вам лучше знать, я полагаю.
      – Вы растили Анн-Мари с самого детства, по-моему?
      – На меня была возложена ответственность за нее, когда сестра умерла, – ответила миссис Рингвуд, ясно давая понять, что тут есть громадная разница. – Я была единственной близкой родственницей ребенка, следовательно, ожидалось, что я начну отвечать за нее, и мне пришлось согласиться с этим. Но я не считала себя достаточно квалифицированной – или обязанной, – чтобы стать ее второй матерью. Я послала ее в хорошую школу-интернат, а на каникулах она жила здесь под присмотром гувернантки. Я выполняла свой долг по отношению к ней.
      – Это, должно быть, явилось некоторым финансовым бременем для вас, – попытался закинуть удочку Слайдер, – плата за школу и все такое.
      Она проницательно взглянула на него.
      – Школьные расходы Анн-Мари и другие расходы на ее жизнь выплачивались из опекунского фонда. Ее дед – мой отец – был очень богатым человеком. Это он построил этот дом. Рэйчел, мать Анн-Мари, и я – мы выросли здесь, и естественно, что мы ожидали разделить его владения после его смерти. Но Рэйчел вышла замуж без его одобрения, и он лишил ее доли и оставил все мне, за исключением того, что выделил в опекунский фонд, чтобы вырастить Анн-Мари. Так что, вы понимаете теперь, я не пострадала в смысле моих личных расходов в этом деле.
      – Анн-Мари была единственным ребенком от этого брака?
      Миссис Рингвуд кивнула.
      – А после того, как она окончила школу, что произошло потом?
      – Она уехала в музыкальный Ройал-Колледж в Лондоне учиться играть на скрипке. Это было единственным, к чему она проявила хоть какой-то интерес, и по этой причине я поощрила ее намерение. Я настаивала, чтобы она не оставалась здесь и бездельничала, что, боюсь, и было тем, чего ей хотелось. Она всегда была ленивым ребенком, вечно спала на ходу, как лунатик. Я сказала ей, что она должна сама зарабатывать себе на жизнь и не ждать, что я буду содержать ее. Так что она провела три года в колледже, а потом уехала работать в Бирмингемском муниципальном оркестре и снимала квартиру в Бирмингеме. Остальное, я уверена, вам известно.
      – Что вам известно о ее жизни в Лондоне?
      – Вообще ничего. Я редко езжу в Лондон, и когда езжу, то делаю покупки и обедаю со старым другом. Я никогда не навещала ее там.
      – Но она приезжала сюда повидать вас?
      – Время от времени.
      – Как часто она приезжала?
      – Три или четыре раза в год, наверное.
      – И когда в последний раз?
      – В прошлом году в октябре, я думаю, или в ноябре. Да, в начале ноября. Она только вернулась с гастролей со своим оркестром.
      – Упоминала ли она какие-то особые причины, по которым навестила вас в этот раз?
      – Нет. Но она никогда не говорила о своей личной жизни. Она приезжала время от времени, чисто формально, вот и все.
      – Вы выплачивали ей какое-нибудь денежное пособие?
      Вопрос, казалось, привел ее в легкое замешательство.
      – Пока она училась в колледже, я была обязана делать это. Когда она перешла на работу и могла сама зарабатывать себе на жизнь, я сочла, что мои обязательства закончены.
      – Вы когда-нибудь давали или одалживали ей деньги?
      – Конечно, нет. – Она порозовела. – Для нее было бы только хуже думать, что она может являться ко мне за деньгами, когда ей захочется.
      – У нее не было других доходов? Ничего, кроме зарплаты в оркестре?
      – Ничего, о чем бы я знала.
      – Вам было известно, что она владела очень старинной и ценной скрипкой, «Страдивариусом»?
      Миссис Рингвуд не выказала ни удивления, ни заинтересованности.
      – Мне ничего не известно о ее личной жизни и о ее лондонской жизни. Я не интересуюсь музыкой и не разбираюсь в скрипках.
      Слайдер не стал нажимать на этот пункт, хотя, конечно, каждый должен был знать, что такое «Страдивариус», и каждый должен был бы удивиться, как это его бедная родственница ухитрилась приобрести такую вещь. Он почувствовал, что миссис Рингвуд слегка отошла от предложенных ею самой обязательств полной откровенности.
      – В тот последний приезд, в ноябре, она ничего не рассказывала о своих друзьях?
      – Я действительно не помню через столько времени, о чем она говорила.
      – Но вы сказали, что она только что была на гастролях, значит, я полагаю, это она сказала вам об этом?
      – Да, она, должно быть, говорила об этом. Места, где она побывала, и концерты, в которых она участвовала. Но что касается друзей... – Миссис Рингвуд казалась раздраженной. – Насколько я знаю, у нее их никогда не было. В ее возрасте я выезжала и всегда была на виду – вечеринки, теннис, танцы – у меня была масса друзей и поклонников. Но Анн-Мари никогда не проявляла интереса ни к чему, кроме как слоняться по дому и читать ерунду. Казалось, у нее не было вообще никакого желания хоть что-нибудь делать!
      У Слайдера уже начала складываться более ясная картина о детстве Анн-Мари и о неизбежности столкновения между этой бывшей Блестящей Молодой Штучкой и ушедшей в себя сиротой, думавшей только о музыке. То, как миссис Рингвуд воспринимала свою племянницу, вероятно, ничем больше не могло помочь ему. Он попробовал выстрелить наугад.
      – Не могли бы вы сказать, кто был ее поверенным?
      Была ли небольшая заминка перед тем, как она ответила?
      – Наш семейный поверенный, мистер Баттершоу, занимался и ее делами.
      – Мистер Баттершоу из.?..
      – «Риггс и Фелпер», в Вудстоке, – закончила она с едва заметной неохотой. Слайдер не подал виду, что заметил это, и записал имя в книжку. Он поднял взгляд, чтобы задать следующий вопрос, и тут его внимание переключилось на французское окно позади миссис Рингвуд, отметив стоящую там мужскую фигуру на долю секунды раньше собак, которые тоже заметили мужчину и бросились к нему с пронзительным лаем.
      – Мальчики, мальчики! – Миссис Рингвуд обернулась с автоматическим предостережением, но пришельцу не угрожала опасность. Тявканье было приветственным, и хвосты весело виляли.
      – А-а, Бернард, – узнала мужчину миссис Рингвуд. Он шагнул в комнату, высокий стройный мужчина на год или два старше ее, одетый в твидовый костюм и желтый плащ поверх него. У него было длинное подвижное лицо с желтоватой кожей и массой красных прожилок, усы имбирного цвета, седые брови с рыжими искорками и длинные редкие волосы имбирного цвета, тщательно зачесанные аккуратными прядями назад.
      Войдя, он поднял руку автоматическим жестом, стараясь пригладить эти пряди, и Слайдер отметил, что рука тоже желтоватая с прожилками, а ногти слишком длинны. Мужчина улыбнулся, как бы стараясь расположить к себе Слайдера, но глаза его при этом с живостью рыскали по сторонам под недисциплинированно двигавшимися бровями, проникая, казалось, повсюду.
      Слайдер, избавившийся от бдительности собак, вежливо поднялся, и миссис Рингвуд исполнила обряд представления.
      – Инспектор Слайдер – капитан Хилдъярд, наш местный ветеринарный врач и мой большой личный друг. Он присматривает за моими мальчиками, конечно, и часто появляется, когда ему по пути. Надеюсь, он не испугал вас.
      Слайдер пожал крепкую костлявую руку. Ветеринар поклонился.
      – Здравствуйте, инспектор. Что привело вас сюда? Надеюсь, ничего серьезного. Наверное, Эстер припарковалась в неположенном месте.
      Слайдер только натянуто улыбнулся и предоставил миссис Рингвуд дать нужные пояснения, если она пожелает.
      – Наверное, вы пришли посмотреть лапу Элгара? – спросила она ветеринара. – Очень мило, что вы заглянули, но я уверена, там ничего серьезного. Можно было отложить и на завтра.
      – Никаких затруднений, моя дорогая Эстер, – быстро ответил Хилдъярд. Слайдер незаметно следил за ними. Что-то в них вызвало у него ощущение фальши. Не предупреждала ли она о чем-то Хилдъярда, тут же снабжая его удобным объяснением визита? Было ли между ними нечто вроде сговора, и если да, то почему?
      – Я все же взгляну на него, пока я здесь, – продолжал Хилдъярд, – не хочу, чтобы мой маленький приятель страдал. Кстати, инспектор, это ваша машина снаружи на аллее?
      – Да, – ответил Слайдер. Он встретился взглядом с ветеринаром и обнаружил, что глаза у того серые с желтоватыми крапинками и очень блестящие, как будто сделанные из стекла, как у чучел животных. – Он перекрыл вам дорогу?
      – О, нет, вовсе нет. Я просто удивился. По правде говоря, я зашел частично из-за этого. Мы тут в деревне по-соседски приглядываем друг за другом, и незнакомая машина, стоящая у дома вроде этого, всегда настораживает.
      Он замолчал. Слайдер ощутил, как уставившиеся на него пять пар глаз, настороженных и выжидающих, вынуждают его попрощаться и уйти. Он пошевелился, и собаки заторопились вперед с лаем и тявканьем.
      – Мне пора ехать, – сказал он. – Спасибо за помощь, миссис Рингвуд. Приятно было познакомиться, капитан Хилдъярд.
      Хилдъярд слегка поклонился, а миссис Рингвуд любезно улыбнулась, но оба бок о бок ожидали его ухода с явно ощутимым желанием поговорить о некоторых вещах немедленно, как только Слайдер окажется вне пределов слышимости. Между ними было нечто большее, чем отношения между ветеринаром и клиентом. Старые друзья? Или нечто большее?

* * *

      – Кто был этот насквозь фальшивый персонаж в волосатом твиде? – спросила Джоанна, когда Слайдер уселся на свое место и запустил мотор. – Он выглядел, как беженец из пьесы Ноэля Кауэда.
      – Подразумевается, что это некто капитан Хилдъярд, местный ветеринар. – Слайдер двинул машину, ощущая облегчение от увеличения дистанции между ним и этим домом.
      – Он одарил меня совершенно диким взглядом, когда проходил мимо. А почему «подразумевается»?
      – О, я полагаю, что он и впрямь ветеринар, – напряженно ответил Слайдер.
      – Похоже, он встревожил тебя.
      – У него длинные ногти. Мне отвратительны длинные ногти у мужчин. И я не люблю людей, которые продолжают пользоваться воинским званием, не будучи в армии.
      – Я же сказала – он выглядел фальшиво. Что он тут делал, во всяком случае?
      – Это было слишком уж вовремя, когда он неожиданно появился. Но, с другой стороны, собаки в доме явно его хорошо знают, да еще он сказал, что был обеспокоен незнакомой машиной у ворот, что звучало не только резонно, но и похвально.
      – Ты любишь быть справедливым, да? Уверена, что ты – Весы.
      – Близко, – ответил Слайдер, – мне говорили, что я родился под полумесяцем. Послушай, его длинные ногти – это не только отвратительно, но, я бы сказал, совершенно невозможно для ветеринара.
      – Ну, может, он такой выдающийся ветеринар, что ставит диагнозы по рентгену и никогда не прикасается руками к своим пациентам, как мистер Хэрриот.
      – Может быть. И все равно я обнаружил парочку интересных вещей, несмотря на нежелание тетушки.
      – А почему она этого не хотела?
      – Вот это то, что я и надеюсь обнаружить. Понимаешь, она сказала мне, что у Анн-Мари не было ничего, кроме того, что она получала в оркестре. Но потом, когда я спросил наугад, кто был ее поверенным в делах, она назвала мне имя.
      – Имя поверенного Анн-Мари, ты имеешь в виду?
      – Ну конечно.
      – Не понимаю тебя. Что тут такого значительного?
      – Хорошо, смотри – у обычных людей не бывает поверенного в делах. У тебя он есть?
      – Я консультировалась у одного пару раз. Но не могла бы заявить, что «у меня он есть».
      – Точно. Если ты говоришь, что у тебя есть поверенный, то это предполагает продолжительную надобность в юристе. А единственная продолжительная надобность, о которой я мог бы подумать – это управление собственностью, недвижимой или движимой.
      – Ага, – поняла Джоанна.
      – Именно, – подтвердил Слайдер. – Значит, вот что мы делаем дальше – пообедаем, а потом отправимся на поиски Делового Человека. Поищем паб, или ты предпочитаешь ресторан?
      – Глупый вопрос – конечно, паб. Ты забыл, что я – музыкант?

Глава 8
Где есть завещание, там есть и родственники

      – Приходило тебе в голову, – спросила Джоанна, когда они, проехав несколько деревенек, входили в «Руки кузнеца», – что паб – это единственный современный пример старого закона о спросе и предложении?
      – Нет, – ответил Слайдер. Они выбрали этот паб потому, что на нем была вывеска «Паб с закуской» и здесь продавали «Ветередс». Войдя внутрь, они нашли, что здесь и в самом деле вкусно пахло чипсами и мебельной политурой.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20