Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Путешествие из Дубровлага в Ермак

ModernLib.Net / Хейфец Михаил / Путешествие из Дубровлага в Ермак - Чтение (стр. 4)
Автор: Хейфец Михаил
Жанр:

 

 


      - Старик жаловался, - рассказывал Шеститко, - хоть бы про детей кто сказал, живые ли. А про жену ему сказали: умерла в камере.
      ...Наутро я нашел Олексу Макогона: старый полицай занимался самым предосудительным для зэка ремеслом в зоне - "боронил запретку", сторожевую полосу вдоль лагерного забора. Увидев меня, остановился, подтер пот ладонью с покатого лба:
      - Не-е-е, Михаил. Никто не помнит лесниковой фамилии, Ни к чему нам было. Да и умер он.
      - Точно умер?
      - Ага. За две недели, говорят, до конца срока, - он сделал жест толстым кривым пальцем книзу и добавил: - Может, его того?
      (Уже в Израиле я прочитал в "Русской мысли"фамилию "катынского лесника" - Андреев.)
      x x x
      Радио объявляет отбой. Последнее - подхожу к Сергею Солдатову.
      - Все запомнил? - спрашивает не без командирской суровости. - Смотри.
      - Все. Меня знаешь.
      - Ну, хоть ты не христианин, а позволь на всякий случай перекрестить на прощанье.
      Крестит.
      - Это подарок, - протягивает эстонскую авторучку. - Чтоб на воле лучше писалось.
      "Лучшие их худших", как сказал Александр II о писателях.
      Рукопись делается в ссылке, в городе Ермаке на севере Казахстана. Параллельно с писанием тянется обычная жизнь: служба, чтение, прослушивание иностранных и советских передач. Лагерное прошлое и ссыльное настоящее естественно подверстываются и монтируются в голове.
      Как раз в день, когда я писал о судьбе Бори Цимбала, прослушал передачу "Голоса Америки". Инкор беседовал с каким-то московским судьей и оповестил о неизвестном феномене советской жизни: "Мы в Америке наблюдаем постоянно нарушение юридического правопорядка в делах диссидентов. Но рядом с ними существует огромная сфера уголовного права, где в годы правления Брежнева происходил прогресс и укреплялось право."
      И мне захотелось поговорить немного как раз не о нас, о диссидентах или о КГБ, а напротив - об обычном правопорядке и о работе простого советского МВД и нормальном, а не политическом судилище.
      Западным людям труднее всего, по-моему, дается понимание нормального факта, что люди другой культуры хотят для себя абсолютно того же, что любой европеец: мира: достаточно сытой жизни; справедливости и законности; короче - прав человека. А ведут эти люди себя часто не по-европейски, потому что "мировая деревня" находится, как ей историческим развитием и положено, на низшей ступени культуры, но не на принципиально иной, а на низшей, и все европейские народы прошли эту "восточную" стадию, и, кстати, не так уж давно. Вот неопровержимый пример.
      В сюжетном узле романа Р. Стивенсона "Катриона" преступление, что было совершено лишь 200 лет назад в самой "продвинутой" стране тогдашнего мира в Британском королевстве. Убит террористом в Шотландии чиновник, принадлежащий к могущественному клану Кэмпбеллов. По обвинению в убийстве арестован член соперничающего клана Стюартов. К прокурору, расследующему дело, явился персонаж (главный герой романа), который совершено случайно видел подлинного убийцу, не имеющего к Стюартам отношения. Что делает честный, подчеркиваю, прокурор, положительный персонаж? Он изо всех сил пытается спасти от судебного убийства... свидетеля. И роман завершается победой добра: свидетеля удалось вытащить из петли! А обвиняемого повесили, насчет его судьбы сомнений ни у кого не возникало, кроме этого свидетеля: ведь он был из клана врагов. Причем все знают, что он невиновен в убийстве.. Но даже его собственные родственники не сомневаются: его повесят. А как же? Ведь он - из враждебного клана...
      Вот эту ситуацию в собственном прошлом начисто забыли на Западе, хотя, напоминаю, даже в Великобритании, родине современного либерализма, еще не прошло с той поры двух веков. Исход любого дела, вовсе не только политического, решают в судах многие факторы: социальные, хозяйственные, родственные, национально-клановые... Только истина по делу в перечень не входит - как не входила она в него два века назад в Великобритании.
      И, пожалуйста, не придавайте преувеличенного значения профессиональной и личной морали судейских персон: профессиональная добросовестность есть личное достоинство юриста, но она имеет лишь косвенное отношение к его принципам судопроизводства. К слову, судья в "Катрионе" изображен Стивенсоном безупречно честным человеком. Да что "Катриона"? Вот вам рассказ Паруйра Айрикяна, секретаря Национальной Объединенной партии Армении. "Я, по правде, боялся, что приговорят к вышаку. Гебисты предупредили: "Будешь "выступать" на суде - поменяем "семидесятку" на 64-ю, на "измену Родине" - и расстрел!" Но решился - и сказал последнее слово по-нашему. И вот выходят судьи из совещательной комнаты... Судья-женщина плачет, второй судья бледен, как мел. Председатель начинает читать приговор, запинаясь, почти по слогам. Понимаю. - смертный приговор!" А они - сбросили ему три года со срока, запрошенного от ГБ. Сделали для Паруйра все, что могли! Но как мало могли плача, осудили его на десять лет.
      Поймите ход моих мыслей правильно - и не преувеличивайте. Истина по делу вовсе не исключается из судебных процессов в Союзе. Она только не определяет исход процесса. Если достижению поставленной властями цели истина поможет, ее несомненно используют - так бывает, и часто. Гебисты вообще профессионально совсем не худо подготовленные юристы. Все определяется глубинной связью между подлинной целью дела и истиной.
      Вот пример. В зоне нередко обсуждали дело Петера Ментена, в прошлом нидерландского эсэсовца, ныне миллионера... За участие в массовых убийствах евреев на Украине голландский суд осудил его, потом отпустил из-под стражи, потом снова принял дело к производству. Как относиться к делу, учитывая, что основные улики и показания раздобыл КГБ СССР?
      По мнению политзэков, логика советских юристов такова: если Ментен действительно виновен и существуют подлинные улики - их найдут и представят судьям. Если он невиновен - КГБ сфабрикует доказательства вины. Руководство определило политическую цель дела: Ментен должен быть осужден. Разговоры о чем-то ином так же излишни в ГБ, как разговоры о невиновности Стюарта в клане Кэмпбеллов... Если истина по делу поможет доказательству "постулированной" виновности - КГБ несомненно использует истину: хватает опыта и умения ее раскопать. Если истина не годится для осуждения Ментенаее на суде не будет... Зэки полувсерьез говорили, что в делах подобного рода советские следственные аргументы нужно рассматривать как показания одного совокупного свидетеля - КГБ СССР. Если они подтверждаются показаниями других свидетелей, им верить в суде можно. Если нет, это показание одного, хотя и коллективного свидетеля. А, как известно, "один свидетель - не свидетель".
      ...Только сейчас, через столько мостиков и переходов, добрался я до немудреной мысли, которую хотел высказать с самого начала - как только услышал рассуждения американского корреспондента о добродетельных юристах из "обычной, не политической сферы законодательства". Так вот, как ни грустно мне признать, но как профессионалы именно гебисты - лучшие работники советской юридической системы. Как говорил Александр II о писателях-оппозиционерах - "лучшие из худших".
      Их преимущество начинается с того, что в следизоляторах нынешнего КГБ подследственных не бьют (это вам не КПЗ обычных отделений милиции! Впрочем, западные полицейские, если судить по фильмам, тоже избивают арестованных в следственных кабинетах). Но куда важнее само отношение к букве закона. В КГБ с буквой считаются. Например, когда понадобилось продлить срок следствия по моему делу, ЛенУКГБ составил бумагу в прокуратуру, что срок просят продлить, дабы следствие смогло разыскать свидетеля по делу - Р. Пименова. Я очень смеялся, читая эту бумагу: неуловимый свидетель Пименов четвертый год отбывал ссылку в Сыктывкаре, отправленный туда именно ЛенУКГБ... Но комедия вокруг буквы закона дает некие преимущества не только следствию, но и обвиняемому. В "обычной же", т. е. бытовой сфере подобными комедиями себя не утруждают: мы - власть, что хотим, то воротим. Однажды я спросил моего следственного "бригадира" майора ГБ Рябчука, почему подпольные бизнесмены рады, когда их дела ведут гебисты, а не обычная прокуратура. Якобы в этом случае сроки выходят меньшие... Он с неудовольствием, но объяснил: "Мы стараемся не посылать в суд сомнительные эпизоды. Вполне хватает бесспорных. А в прокуратуре как делают? Суют в суд что попало - авось, проскочит. Нам этого не нужно".
      Позже, сталкиваясь со сферой обычного бытового права, я не переставал дивиться наглой бесцеремонности судов, выраженной этой формулой Рябчука: "Суют, что попало".
      Вот пример из близкой мне "издательско-писательской" сферы. Владимир Осипов дал почитать сборник минюста СССР, где анализировались типичные судебные казусы 1976 г. Один из них касался вопроса, в котором я разбирался до тонкостей - в силу профессии.
      По типовому договору с писателем после принятия и одобрения рукописи издательство обязано выпустить ее в свет в течение двух лет. Если условие нарушено, писатель должен получить 100% гонорара.
      Естественно, закон в СССР охранял, прежде всего, права государства, а не автора. Например, достаточно было директору издательства прислать в течение двух лет автору письмо в несколько строк, отвергающую уже целиком исполненную работу под любым предлогом ("нас не удовлетворяет художественное качество текста" - попробуй, оспорь, когда о вкусах не спорят!), и все обязательства подписавшей договор государственной стороны считались аннулированными. Однако закон бюрократии требовал, чтоб отказ от договорных обязательств даже и государственной стороны должен быть зафиксирован - хоть в какой-то бумажке. Иначе за бюрократическую небрежность платится "штраф" в форме гонорара автору!
      Это - по закону. В практике это правило издательствами не соблюдалось. Если почему-либо принятую и одобренную рукопись не отправляли в типографию (такое случалось нередко) - автор о гонораре и думать не моги, скажи спасибо, если аванс успел получить!
      Ленинградцы, по-моему, ни разу не судились: издательств в городе было мало, получишь репутацию "склочника" - вообще никуда не пустят. Но в Москве издательств побольше, и там литераторы обращались в суды по поводу принятых и неоплаченных рукописей.
      Так вот, московские судьи систематически отклоняли иски авторов. И в отличие от гебистов, которые, насколько я их знаю, придумали бы какую-нибудь юридическую зацепку, судьи даже не искали фиговых листочков! Писали напрямую: да, по закону вам деньги положено. Но, руководствуясь интересами государства, вводить казну в расходы не следует! Министерство юстиции и Верховный суд как раз и уговаривали в этом сборнике местных судей, что их обязанность - соблюдать закон, а не печься по своему особому разуму об интересах государства.
      А вот случай из моей личной практики.
      Когда "дело No15" вкатилось в стадию написания обвинительного заключения, перед Рябчуком и Карабановым предстала неприятная проблема. Во времена действия сталинской 58-10 изготовление, хранение и распространение антисоветской литературы каралось десятью годами - точка! Однако по буквальному смыслу закона к ответственности мог быть привлечен следователь, "распространявший" вещдоки среди своего начальства; судья, знакомивший с ними, например, заседателей; даже и прокурор, что-то цитировавший на процессе... После обвалов массовых репрессий на карателей 30-50-х гг. было решено уточнить формулы закона. Теперь наказанию подлежало только такое "изготовление, хранение и распространение", которое совершалось "с умыслом на подрыв и ослабление советского строя"...
      И поди ж ты, мелкое уточнение буквы закона страшно мешало следователям ГБ! Для моих, например, оно значило просто катастрофу подготовленного дела. Главный криминал - мое предисловие к собранию сочинений Бродского действительно был написан в четко антисоветском духе оспаривать это не смог бы никто, и я тоже... Однако из-за этого оно было забраковано редактором-составителем ("Мишка, нас всех посадят, и культурное начинание будет погублено", - сказал Владимир Марамзин.), предназначалось, следовательно, не для распространения - хранилось в личном архиве автора, свидетели, которые его читали, все показывали, что я спрашивал у них совета, как его "деполитизировать" (выражение следователя), т. е. сделать как-то приемлемым для заказчика - Марамзина. Мне тогда виделось, что подвести такое дело под "подрыв и ослабление" государства невозможно. Я ошибался. В обвинительном заключении был целый лист доказательств "умысла на подрыв". Правда, он не выдерживал даже легкого разбора (например, солидно указывались ссылки на страницы "дела", где ничего подобного обнаружить было невозможно. Это правильный расчет на то , что ссылки постранично никто не проверяет, раз сказано, что нечто там есть - наверно, оно и есть...)
      Теперь самое время вроде бы обрушиться с нападками на гебистов - но только не с моей стороны! Напротив: следователи, потому и латали обвинительное заключение фальшивками, что их сознание было сознанием профессионалов-юристов, и они старались хотя бы оформить дело чем-то, похожим на правду. И на том спасибо!
      Зато судья мне попался из "сферы обычного права": то был его первый политический процесс. Причем он тоже был относительно неплохой профессионал... На суде я только слегка прикоснулся к обвинительному заключению - и оно развалилось на осколки. Судья дословно переписал его в приговор, но исключил лист с доказательствами "умысла на подрыв", о которых я заговорил на процессе... И взамен Олег Васильевич Карлов вставил супротив гебистских законоподобных фальшивок простую, как блеяние, фразу: "Умысел Хейфеца М. Р. на подрыв и ослабление Советской власти доказывается всеми его действиями". Конец цитаты. Признаюсь, я от радости обалдел! Я дышал, например, или ел, или ходил в кино, или спал с женой - и оказывается, самым фактом своего существования подрывал советскую власть. А?
      Но, подумав, я смирился. Судья по сути был прав!
      Ибо я родился в годы сталинских пятилеток в бедной по происхождению и абсолютно советской по убеждениям семье. Я воспитан комсомолом и книгами Маркса-Энгельса-Ленина, а также "Кратким курсом истории ВКП (б)". Потом комсорг и целинник (правда, не вступил в КПСС)... Посторонних влияний и то не найти: ни одного знакомого иностранца, способного совратить меня в буржуазную веру, да и диссидентских знакомств практически не было. На сберкнижке обнаружено пять рублей - значит, незаконных доходов не имел. Но и не беден - имел средний заработок (хотя лишь немного поступившись совестью, имел возможности очень значительных поступлений - мне и корысть не пришьешь). В глазах Олега Васильевича само существование такого "оборотня", как я, являлось свидетельством ослабления Советской власти - и мог ли я что-то возразить?
      Но все же утверждать, что в Союзе при Брежневе происходило "укрепление сферы обычного правопорядка", когда судья, сочинивший такую формулу, значится в списке самых-самых значительных в городе, а в этом городе население превышало число жителей ста государств планеты (тогдашнего-то Израиля - точно, да и соседней Финляндии, наверно) - тоже, знаете ли, парадокс!
      И - пара слов вдогонку.
      В ЛенУКГБ у меня похитили мою собственность - пишущую машинку "Электрооптима". Все говорят, что в принципе работники ГБ много честнее в бытовом поведении, чем "стражи правосудия" в обычной бытовой сфере. Скажем, золото и драгоценности у арестованных "делашей" они будто бы как правило не исхищают. Но по пустякам эти - все ж советские - люди воздержаться от краж в доступных им по службе местах не в состоянии. Вот у Юры Бутченко, звукооператора вокально-инструментального ансамбля, возмечтавшего завербоваться в ЦРУ, в Ленинграде магнитофон конфисковали с протоколом и по всем правилам, но модные пленки-записи изъяли у него уже без всяких актов... У Германа Ушакова, "революционера-коммуниста", в том же Питере без протокола исчез на обыске... машинописный экземпляр "В круге первом". А. Солженицына. У Виталия Лысенко совсем смешная кража - растворился без следа после обыска нагрудный значок выпускника Военно-морского училища (попался ему на обыск коллекционер-любитель?). Это все родной Питер, а вот на Украине, у беглеца за границу Карпенка сперли... турецкий галстук. Признаюсь, я с удовольствием коллекционировал информацию: приятно же, когда тебя преследуют такие слуги закона.
      А у меня похитили, повторяю, пишущую машинку. Собственно, чисто формально они имели право ее конфисковать: как же, орудие совершения преступления! Но ее почему-то не вписали в приговор на предмет конфискации, как положено по закону. По-моему, собирались вести какие-то игры с моим "перевоспитанием", и машинка должна была играть в этом социальном процессе некую неясную мне роль "покупки". Мне тогда казалось, что, убедившись на суде, что я сволочь и игра не получается, игру-то отменили, а вот вписать машинку в приговор обратно просто забыли - за делами...
      Но - что бы им ни мерещилось, а после вступления приговора в законную силу машинка уже не подлежала конфискации! Таков закон. И я подал заявление - отдайте, мол, граждане...
      Сразу оговорю: дальнейшее не связано с ГБ, ибо вопрос о судьбе моей машинки политических, либо государственных интересов никак не затрагивал! В камеру приносят постановление того же судьи Карлова: дополнить приговор постановлением о конфискации машинки. Я перехватываю мяч: швыряю ему заявление, что, огласив мне приговор в зале суда, Карлов сам лишил себя права изменить его задним числом. Закон, даже советский, такой привилегии судье не дает!
      Противник кроет мое заявление тузом: в тюрьму специально является "Шкаф" - прокурор Пономарев.
      - Давно ли изучаете юриспруденцию, Михаил Рувимович?
      - В тюрьме начал...
      - По вашему заявлению я консультировался с... - названа фамилия университетского профессора. - Вы, оказывается, забыли статью Уголовно-процессуального кодекса No... (сегодня я забыл этот номер.) Она разрешает суду вносить изменения в уже вступивший в законную силу приговор и именно в одном-единственном случае: в части судьбы вещественных доказательств!
      Побил меня, побил полностью юрист-специалист.
      Возвращаюсь в камеру, рассказываю о беседе со "Шкафом" соседу, Боре Соколовскому по кличке "ЮК", т. е. "Юный контрабандист".
      - Он тебе показал текст статьи закона?
      - Нет. Ну, не выдумывает же он закон...
      - Это странно, - задумался Боря. - Обычно прокуроры любят сунуть страницу кодекса под нос: смотрите, все по закону... Давай проверим?
      Я был очень "юная хунд". Не мог в голову впустить мысль, что старый человек в полковничьем чине станет меня обманывать по такому ничтожному делу, да еще так примитивно... Мы аж поссорились с "ЮК", но он настоял на своем - и попросил у библиотекаря УПК РСФСР.
      Да, есть там такая статья! Правду сказал прокурор...
      И вдруг Борис заметил ма-а-аленькую звездочку над ее номером.
      - Что это?
      Оказалось - к статье есть примечание. Изменение приговора после вступления его в законную силу в части вещественных доказательств допускалось только в том случае, "если это изменение не ухудшает положения осужденного".
      И началась переброска заявлениями. Конечно, мне не нужна была машинка. Я просил только указать мне статью закона, согласно которой конфискация у меня имущества после оглашения законного приговора не ухудшала моего положения. Издевался, ерник, на беспомощным правосудием. Прокуратура бесилась, а я ее дразнил, унижая обвинением в хищении вещественного доказательства!
      Но выпустить из пасти заглотанную добычу, чтоб хотя бы симулировать "соблюдение законности" - это оказалось выше сил наших юристов.
      И наконец - заткнулась прокуратура.
      А вы говорите по радио о "прогрессе сферы обычного права"!
      Dixi. Я кончил и искупил свой грех.
      Глава 2. Потьма, ЖХ 385-18
      19 апреля 1978 г. Дорога до Потьмы
      Без сна
      Рассказывают, будто перед освобождением зэки якобы не волнуются. Не знаю: меня ведь не освобождали, а этапировали на ссылку. Ощущение вот какое: когда сроки такие громадные, как в СССР, зэк забывает, что есть на свете не лагерная жизнь... Я своими ушами слышал утверждения, что все сидели, только скрывают. Отсюда склонность в зонам к неимоверным преувеличениям количества обитателей лагерей - меня, например, уверяли, якобы в СССР восемнадцать а то и двадцать миллионов сидельцев, и когда я прикинул - по своей методике подсчета - что на самом деле миллиона три (причем это вкупе с ордами "декабристов"-пятнадцатисуточников), то услышал в ответ разочарованное: "Всего лишь... Пустяки". При таком ощущении жизни зона ощущается нормой, а "воля" - сказкой: в сказке, конечно, приятно побывать, кто спорит, но каждому предстоит проснуться и каждому - вернуться в нормальную жизнь. В лагерь.
      ГУЛАГ, по моему ощущению, устроен вредоносно именно профессионально т. е. как система пенитенциарного воздействия на обитателей. Он отучает зэков от нормальной жизни. Зэк-бытовик, т. е. человек лагерной массы, убежден, что накормить его обязаны (безвкусной "баландой" и отвратной "сечкой", но это вопрос второй, пан профессор!), что жилое место (пусть на нарах) ему должны предоставить, что одежду (робу, бушлат, кирзовые сапоги) непременно выдадут. Да, надоевшая еда, да. бездарная одежда, да, постылое место в бараке - но все положено, выдается, не зарабатывается. Выдается не бесплатно, нет, ты отрабатываешь это вроде бы на производстве, но в зоне-то чувство, что, работая, ты делаешь это для себя совершенно атрофируется. Зэк работает в зоне не для того, чтоб обеспечить свое существование, а исключительно из страха наказания.
      Выйдет он на волю, и ему уже трудно вести нормальную жизнь. Трудно работать, если на заводе или в конторе не угрожают карцером. Трудно рассчитывать свои доходы и расходы - без указаний "отрядника". Трудно организовать быт - без лагадминистрации. Не раз я наблюдал, как ветераны ГУЛАГа возвращаются в зоны - примерно как обычные люди выходят из отпуска на работу: немного с тоской, но, честно говоря, не без некоторой же приятности. Старый круг знакомств, устойчивый быт, привычная, а потому как бы домашняя лямка. Потом снова надоест (как надоедает люба работа за год), но тут опять срок кончится - и опять можно в отпуск на волю...
      Последнюю ночь в зоне я почти не спал. Не от волнения. Нелагерная жизнь как раз казалась сном, а кто ж будет волноваться, приготовляясь ко сну?
      Просто, допуская, что нужные записи будут обнаружены на обыске бумаг, я учил их ночью наизусть. Черепная коробка - единственный абсолютно надежный тайник для вывоза информации из лагеря. К утру все "пункты" были надежно уложены на стеллажах памяти.
      "Подельники Николаи" - Гамула и Гуцул
      Утро. Последний раз перед построением на развод прощаюсь с товарищами. Целует Пэнсон. Бессвязно и неожиданно трогательно признаваясь в сердечной привязанности, трясет руку "революционер-коммунист" Герман Ушаков...
      Среди прощающихся два пожилых украинца, подельники Николай Гамула и Николай Гуцул. Оба "рецидивисты", оба сидят по второму заходу. Гамула бойкий, черноволосый, с плутовато косящими глазами, любопытный, как муха и любит изобразить дурачка - но на самом деле как раз неглуп и себе на уме. В войну вступил в польскую армию Андерса, но почему-то не уехал с ней в Италию, а был арестован МГБ и получил тогда 10 лет по 58-й статье. Обстоятельств ареста не знаю - но в 1956 году Гамула был реабилитирован, устроился садовником в совхозе, народил троих лукавых, как он сам, мальчишек - и мог бы, кажется, успокоиться, зажить жизнью, как говорится, равномерно-прямолинейной... Но однажды в бане, где подслушек точно не стояло, я услышал, как Гамула снисходительно поучал земляка-полицая Коломийца: "Не каждому дано быть борцом". Ему это, видимо, было дано на долю: лет через пятнадцать после освобождения вступил в кружок любителей "запретного чтива" во главе с Оксаной Попович. Кроме Гамулы, в кружок входил еще Гайдук (его не знаю, он сидит во Владимирской крытке) и нынешний наш сосед по бараку - Гуцул.
      Гуцул - потомственный бандеровец: отец и старшие братья погибли в УПА. И сам он сидел под "вышаком", которое "по несовершеннолетию" заменили ему десятью годами. Через несколько лет, отвечая на стандартные вопросы конвоя: "Срок? Статья?" - крикнул: "Гуцул, пятьдесят висьма, десить роцив", и в ответ услышал: "Какие десять? Двадцать пять!" То есть заочно кто-то навесил 15 лет сроку и даже не сообщил: какая разница, все равно ведь в зоне сдохнет... Через 11 с хвостиком лет после ареста попал Гуцул под амнистию 1956 года, а еще через три года пришло сообщение Верховного суда: ему отменили двадцатипятилетний срок и восстановили первый, десятилетний... Он тоже читал запретные книжки у Оксаны Попович.
      Гамула - преступник больший: он не только читал, но и изготовлял перефотографировал "Новый класс" Милована Джиласа. Но срок у него - меньший: учли, видимо, первую десятку, по которой был оправдан, как аванс, и милосердный суд выдал ему всего восемь лет. Пять зоны плюс три ссылки. За написание своей книги Джилас получил много меньше, чем его украинский читатель-почитатель... Впрочем, Гуцул за чтение "Украинского вестника", составленного Вячеславом Чорноволом, получил ту же мерку, что сам составитель - девять лет. (Еще раз вспомнил французскую коммунистку: "У них в СССР такие законы...")
      Однажды Гуцул рассказал мне свою историю, и я - загорелся: "Давайте, напишем жалобу! Вы пересидели в первый приговор год с хвостиком, пусть хоть этот "пересиженный" год зачтут в срок второго приговора". Написал от его имени жалобу - и недель через шесть пришел ответ из украинской прокуратуры: лишний, сверх приговора год и месяц за колючей проволокой ему милостиво обещали засчитать в... рабочий стаж при выходе на пенсию (в принципе годы работы на лагерных производствах в трудовой стаж не засчитывают). Экие, прости Господи, гуманисты в юридических органах!
      Сейчас он прощался, и на его остриженном черепе кожа собиралась глубокими складками - как всегда, когда волнуется:
      - Пане Михайло, на воле про мий рик нэ забувайте, напишить в суд еще...
      Что ему ответить?
      Напишу. Но когда-то Михаил Коренблит изображал мне в лицах реакцию начальства на полученную жалобу: "Гражданин Гуцул, вы отсидели 11 с лишним лет и после этого читали "Вывид прав Украины"? И еще смеете нас о чем-то просить? Скажите спасибо, гражданин Гуцул, за гуманизм Советской власти, которая вас мгновенно не расстреляла!" Я чувствовал, что визгливо-шутовские выкрики Коренблита - это адекватное, точное отражение чувств Шариковых, что сидят подотделах по очистке страны от кошек...
      Контригра Зиненко (ложный цугцванг)
      Утренний развод возле большого плаката "Свободу узникам капитала!" (ей-Богу! Именно так. Интересно, кто из лагерных зэков-художников развлекался?). Бригады уходят на завод. Через час вызовут в штаб на личный обыск перед этапом.
      ...Обшмонали, но - некому отдать мои личные бумаги: из штаба исчезли все сотрудники! "Найти бы кого-нибудь..."... "Конвой опаздывает, он может уехать без вас..." Наконец ангелами-спасителями являются двое: оперативник, кривоногий, с обликом хулигана, и миловидная толстушка-цензорша. Суют поспешно бумаги: "Берите - и скорей на этап! Все цело..." Явно "операция" в стиле родного и любимого капитана Зиненко.
      Но я успел-таки перебрать свое имущество. Главное - цело.
      То есть, конечно, не хватало половины открыток с видами Израиля. Но эту пешку я умышленно пожертвовал, как помнит читатель, пану капитану.
      Из-за чего Зиненко замыслил всю операцию? Видимо, чтоб изъять у меня письма из Израиля в зону на имя Бори Пэнсона и Миши Коренблита. Я действительно повез их с собой как материал для задуманной книги "Израиль глазами мордовских зэков". Заковыка состояла в том, что письма были пропущены цензурой в зону - формально, значит, они были "кошерными", я мог бы протестовать против изъятия- и возражать мне было бы сложно. А раз никого в штабе нет, то протестовать невозможно. Нет у меня ходов! В шахматах положение, когда тебя загоняют в позицию "без хода", называют "цугцвангом".
      Но как раз со стороны капитана было б разумно оставить письма мне: тогда, возможно, я сейчас писал бы об Израиле, а не о Зиненко... Но, Господи, до таких ли тонкостей додуматься начальству? Я же торопился как можно скорее вырваться из ворот: мне еще не верилось, неужели они больше не будут рыться в моих бумагах?
      Как здесь люди живут?
      На "последней тропе" меня сопровождали двое "хранителей": надзиратель Фролкин, "поэт обысков", карапет с блудливыми глазами и смущенной улыбкой, и почти неизвестная девушка из "спецчасти" - некая Вельмакина.. Выводят меня, грешного, за вахту...
      Претензии к администрации зоны есть? - спрашивает начальник этапного караула.
      Нет.
      Фамилия? Срок? Статья?...Садись.
      Я забросил в "воронок" рюкзак, чемодан - и тут Фролкин усек мелочь, которую именно от него я и скрывал.
      При мне находился подарок друзей на Новый год - лаковый медальон, овальный сосновый сучок с выжженной надписью "Мордовия, 1977" и паутиной проволоки над ней. Он по закону подлежал изъятию: во-1-х, сучок сосны принадлежит лагерю, во-2-х, подарки в зонах запрещены инструкцией МВД. Я скрывал дар товарищей любимым способом, позаимствованным у Эдгара По (в "Похищенном письме"). То есть скрываемый предмет должен находиться на самом виду, куда добросовестные сыщики не смотрят. На обороте выжег фамилию "Хейфец" и привязал к чемодану с вещами. Именная бирка! Из моего чемодана даже и замок вынимали - не спрятал ли я в замочном отверстии какой-нибудь криминал, а бирка как была, так осталась привязанной к ручке. Но в последнюю секунду Фролкин углядел ее, потянулся лапой:
      А это что?
      Тут я впервые ощутил, что срок кончился! Шлепнул ладонью по протянутой руке надзирателя, рявкнул:
      - Акт подписан! Ты теперь никто. Пшел вон!
      Он замер, как песик, которого хозяин щелкнул по холодному носу.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9