Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кодекс Мерлина (№2) - Железный Грааль

ModernLib.Net / Фэнтези / Холдсток Роберт / Железный Грааль - Чтение (стр. 18)
Автор: Холдсток Роберт
Жанр: Фэнтези
Серия: Кодекс Мерлина

 

 


Мне же думалось, что, пока Ниив на берегу, Хозяйка Севера нас не оставит. Не могла они покинуть свою маленькую колдунью так далеко от дома. Остальные уже подходили к первым воротам и готовились подняться по отлогому склону к тому, что ожидало нас. И тут послышался собачий лай. Мы отступили, высматривая безопасное место, а стая бронзовых псов вылетела за ворота и растянулась перед нами рычащей и лающей цепью. Я насчитал двадцать псов, каждый высотой по пояс мужчине. Сталкиваясь телами, они громко звенели, а при каждом движении скрипели и визжали, как несмазанные петли. Вслед за ними галопом вылетел бронзовый жеребец с пустым седлом и болтающимися поводьями.

Он взглянул на меня, ударил копытом и повернулся ко мне боком.

Я подошел к лошади. Ясон пытался последовать за мной, но четверка псов тут же сорвалась с места, угрожая растерзать его в клочья. Он торопливо попятился. Но меня собаки пропустили, и я вскочил на холодную спину странного коня.

Обхватив его холодную твердую шею, я вскачь миновал все ворота внешних стен и оказался перед дворцом. Мелькнули спиральные башни, высокие колоннады храмов, и вот уже бронзовый скакун остановился так внезапно, что выбросил меня из седла. Я растянулся на земле перед его пышущими паром ноздрями, а оно склонил голову, поглядывая на меня немигающим, но дружелюбным взглядом.

У меня болели бедра и ныли пятки, натруженные усилием замедлить его бег.

– Добро пожаловать, Антиох, – мягко и неторопливо сказал знакомый голос.

На меня упала тень человека, и твердая рука подняла меня на ноги. Вооружен, темные глаза скрыты тем же самым греческим шлемом, легкая улыбка просвечивает сквозь густую поросль бороды и усов. Пальцы, обхватившие мое запястье, вполне годились дробить кости. Я видел следы ран на лице, седину в бороде, глубокий рубец на носу. Шлем помят. Рука, протянутая мне и отчасти скрытая кожей доспеха, была в нескольких местах разрублена до кости, и раны плохо срослись, оставив уродливые шрамы.

– Почему убежала девушка? Тогда, много лет назад?

Спрашивая, он снял шлем и прибавил:

– Я рад тебя видеть. Ты был добрым другом отца.

Со временем здесь творилось неладное. За три дня я повидал Киноса ребенком, юношей, а теперь вот – воином. Но каждое воплощение, по-видимому, прожило все причитающиеся ему годы. Глядя на Маленького Сновидца, обветренного, покрытого шрамами, но все такого же беззащитного, я раздумывал, считать ли его настоящим или еще одной тенью. Не ждал ли где-нибудь еще и Кинос-старец? Или другая рука действовала на этих потусторонних островах, сея семена смятения, как сказал поэт?

– Почему она убежала? – снова спросил он. – Такая была красивая. Должно быть, я слишком осмелел. Когда она фыркнула, услышав, как ты назвал ее подружкой, мне подумалось – ей нужен кто-нибудь другой. Подумал, ты за ней гоняешься, а она старается держаться подальше. Может быть, я ошибся…

О да. Еще как ошибся.

Что я мог сказать? В этом странном мире, окруженный всеми ловушками безумия, лишенный былой проницательности, гадая, где прячется Медея, тревожась за оставшихся за стеной друзьях, – что я мог сказать? Припомнилась поговорка: «Если сомневаешься, держись простого». Я проплыл слишком много морей, чтобы пугаться старых истин.

– Ты был слишком смел, – попытался я убедить его, – а она – слишком молода.

– Лжец, – усмехнулся он, – но ведь и я тоже. И сны – лжецы. Иди посмотри, какой сон я выстроил, чтобы встретить отца, когда он наконец вернется из своего великого странствия!

Он хлопнул в ладоши, и бронзовый жеребец, тряхнув головой, умчался. Подбежали, хромая, два пса, заскулили жалобно, ища хозяйской ласки, но дождались только строгого окрика и, взвизгнув, скрылись. Кажется, они истекали кровью. Мне представились аргонавты, с боем прорывающиеся сквозь стену зубастой бронзы.

Он провел меня через двор к тяжелой двери высокого дворца. Все здесь очень напоминало дворец Медеи в Иолке, кроме разве величины и единообразия цвета. На двери были вырезаны травы и звери, которых Медея считала полезными для своего особого колдовства.

Внутри было просторно и свежо – и пусто. Наши шаги отдавались гулким эхом. Мы шли по коридору, и Кинос показывал открывающиеся направо и налево комнаты – опять же, как в Иолке.

– Здесь ванны.

В этих ваннах можно было искупать целый полк, и притом никаких украшений.

– Опочивальня. Моя комната, комната брата. Отцовские покои, а здесь мы слушаем музыкантов…

Огромные, гулкие залы, заполненные только эхом наших ног. Он так гордился своим творением, все поглядывал, восхищаюсь ли я. Сказал даже:

– Я вложил в этот дворец свое сердце. Здесь я вырос. Здесь мое сердце, Антиох. Правда, я был ребенком, когда жил здесь в Иолке, но я навсегда запомнил его красоту.

Мне стало очень грустно.

Но две комнаты оказались полны жизнью и смертью. Первую он назвал «моя военная палата» – полутемная комната, где на стенах были видны картины войск и кораблей.

В нише стены стояла в шлеме-маске Афина Паллада – покровительница городов. Она холодным взглядом озирала широкий стол, на котором раскинулся маленький остров с дворцом на холме, с пятью широкими бухтами, с берегами, усыпанными крохотными корабликами и палатками и еле видными деревянными фигурками, изображающими осадное войско. Сейчас лишь одна бухта была жива, остальные заброшены и покрыты мусором. Я заметил, что маленький Арго стоял в море у одного из покинутых берегов.

У стола в полных доспехах стояли неподвижные бронзовые статуи в рост человека. Гордый Кинос, так и державший шлем под мышкой, обходил их, представляя как живых людей.

– Это Эней, муж безрассудный, но его ждут великие дела. А вот Пандар и Полидор. Вот лукавый Парис, искусный стрелок из лука. Узнаешь Гектора? Когда его кровь кипит, ему нет преграды. Достойные, это Антиох, странник, волшебник, друг моего отца, искатель приключений и мой гость.

Совершенные бронзовые образы, эти отражения троянских героев, рябили в глазах отблесками желтоватого света от переливчатых, подвижных стенных росписей. Их прищуренные в задумчивости глаза не отрывались от поля военной игры.

Кинос махнул рукой в сторону богини:

– Афина Паллада. Она тут надзирает за всем. Защитница городов и воинов. Сколько я ни стараюсь сделать ей лицо, всегда остается под маской! Но взгляни ей в глаза, Антиох. Она смотрит и слышит. Это моя военная палата. Здесь я замыслил и обдумал вторжение в ту часть Страны Призраков, что была похищена у нас встарь. Здесь я объединил войска Мертвых и Нерожденных в армию, способную выйти в мир живущих.

Он ждал ответа, изумленного или выражающего недоверчивое восхищение. Но у меня не осталось времени на игры.

– Почему, – спросил я его, – почему ты, ахеец, грек, своими военачальниками выбрал троянцев? Разве они не враги тебе?

Он, казалось, был удивлен вопросом.

– Но ведь мы всегда так играли в осаду, еще детьми – мы с братом. Уж ты-то должен помнить! Ты часто играл с нами. Я был могучим Гектором или бдительным Парисом, а Тезокор играл за вспыльчивого Ахиллеса или за хитроумного Одиссея. В дальнем дворе мы устроили Трою, и она иногда гибла, а случалось, выдерживала осаду. Мы все делали, согласуясь с чудесными рассказами отца. И разыгрывали осаду под заботливым присмотром матери. Тогда мы и получили свои прозвища. Брат был горяч, вечно готов «прыгнуть через быка», а я задумчив: сны и видения были моими вечными спутниками в ожидании начала войны.

А теперь он обрел собственную войну, настоящую войну – бой за крепость теней, за Тауровинду, отлученную от Страны Призраков прихотливым нравом Извилистой.

– Да, – согласился он, когда я высказал свои мысли. – Я знал, что Мертвым она нужна. Они свирепы и разъярены потерей своих владений. Она была – и есть – особо важна для них. Я не понимаю здешнего потустороннего мира. Мертвые хотели вернуть свои земли, но я не принял в расчет Нерожденных. Для них Тауровинда – владения королей из мира живущих. Они видят в ней свое наследие. Они поторопились бросить меня. Помнишь конец осады? Тот корабль – Арго, я не мог ошибиться. Он пел мне песни былого. Я был поражен, загрустил. Пришлось оставить поле битвы. И еще он обратился к вождю Нерожденных. Внушил ему волю обратиться против нас. Так что теперь они поджидают меня там, внизу.

Краткий миг печали миновал. Он просветлел, взглянул на населенный берег:

– Я покажу. Идем со мной! Лучшая комната еще впереди.

Он вывел меня в коридор, который, как мне помнилось, вел в то самое святилище Медеи, где она разыграла убийство сыновей. Меня нелегко поразить, но вид решетки бронзовых ворот, в точности повторявших те, что запирали вход в святилище, заставил меня вздрогнуть. Они поднимались высоко над головами, сияя в лучах солнца, проникавших в отверстие потолка. Подробные картины сражений: кораблей в море и несущихся в атаку колесниц, двигались, жили, как и картины в военной палате. При его приближении ворота открылись, и мы перешли изогнутый аркой мосток, высеченный все из того же безупречно гладкого мрамора, в котором, мне на счастье, были выбиты ступени. Мост изогнулся над бездонной пустотой, над серой бездной, где из неизмеримой глубины мерцал свет, доносились раскаты грома и гулкие вздохи. Я не сразу узнал в этих звуках отдаленный рокот морских волн.

Кинос прошествовал по мосту со шлемом под мышкой, через плечо гордо и радостно поглядывая на меня. Он наслаждался моим удивлением.

– Это еще до меня было, – заметил он на ходу, заглядывая в бездну. – Я выстроил вокруг дворец. Но этот провал и мост над ним создали руки посильнее моих. Боги, должно быть. Великий был труд. Здесь мне легче было строить. Там внизу – море, но такого моря и вообразить невозможно. Я видел его однажды отраженным в щите в подземном святилище. И еще есть места, где оно говорит сквозь землю. Чудовищные создания плавают в нем. А может, чудесные? – Он снова оглянулся. – Наверно, это зависит от того, как посмотреть.

Мальчик, который видел сны за всю Грецию.

Мне вспомнились слова Ясона, брошенные им в гневе в темном сыром доме Урты, в Тауровинде.

Да, Кинос много совершенствовался в этом искусстве.

И все же он не создал ничего.

Перед нами поднимались новые ворота, уже не бронзовые, а железные, покрытые ржавчиной. И они открылись перед нами. Кинос указал мне на алтарь и гробницу, созданную им для родителей.

Два изваяния, стоявшие рука об руку, глядели на нас сверху вниз: Ясон и Медея. Лица благосклонны, одеяния для радости, не для битвы. Колхидская волшебница Медея изваяна не в тяжелой мантии, не под покрывалом, обычно скрывавшем ее лицо, – в простом платье, украшенном травами и ожерельем из крошечных чашечек, в каких она растирала порошки. Ясон, каким запомнился он маленькому Киносу: еще юный лицом и взглядом, с легкой бородкой, широкоплечий, с волосами, убранными под венчик.

Оба были сделаны из железа. И, как и на воротах, по блестящей когда-то поверхности изваяний запекшейся кровью расползлась ржавчина. Мне вспомнилась залитая кровью Медея в тот день, когда она разыгрывала смерть сыновей. Сколько ненависти было в этом действе: не к мальчикам – к мужчине, беспомощно смотревшему из-за решетки ворот.

Кинос придал изваяниям родителей ощущение счастья, отнятого у них изменой Ясона. Ржавчина на статуях говорила о многом: о распаде любви, о смерти надежд.

А Кинос говорил:

– Мне нравится этот металл. Я его здесь нашел. Он прочнее бронзы. И от этого налета, от этой цветной патины, они кажутся совсем живыми.

В самом деле. Он был прав. Все зависит от того, как посмотреть. Это был его Железный Грааль.

Стало быть, не три острова – один: плетеные прутья, камень и железо. Остров Трех Братьев из видения Мунды – трех личин одного человека. В Ином Мире запутанная паутина Времени становится опасной ловушкой.

Оно гордо стоял перед статуями, заглядывая снизу им в лица.

– Я так скучал по ним, Антиох. Ты не представляешь. Мне здесь хорошо – и в то же время грустно.

Стоя здесь, я иногда нахожу новые силы, а порой отчаяние. Две статуи – как две створки дверей, и когда они открываются и я прохожу за них… – Он бросил на меня многозначительный взгляд, повторил: – Когда они открываются и я прохожу за них – я другой человек. Это от меня не зависит. Будь начеку, Антиох. Отравленный поджидает на берегу, среди яростной битвы.

Он поднял руку, коснулся статуи Медеи:

– Здесь я нахожу хоть немного покоя. Я помню, как мы бежали с матерью через дворец. Игра, думал я, игра в догонялки, отец гонится за нами с воинами, дает попробовать вкус войны, полной приключений жизни, что ждет впереди. Я слушал рассказы отца и не мог дождаться. А однажды утром проснулся и увидел себя чужаком в чужой стране. И не осталось ничего, кроме воспоминаний. Я питался ими. Питаюсь и сейчас. Тот человек, Ясон, найдет меня. Нас ждет примирение и обновление. Будет ли с ним мой брат? Не ведаю. А мать? Тебе это покажется странным, Антиох, но я чувствую, что она присматривала за мной все эти годы. Порой я просыпаюсь и нахожу слезы на своих щеках, слишком свежие, чтобы быть моими.

Он снова повернулся ко мне, прижимая шлем левым локтем, легко опустив правую руку на рукоять меча. Помолчал немного и добавил тихо:

– Да, меня воистину любят и оберегают, моя хрупкая жизнь не отброшена; вечность определяет наше дыхание, вечность определяет нашу жизнь…

Хотя эти слова он проговорил, обратив на меня блестящие глаза, я узнал в них песню. Скорбную песнь Медеи. Я часто слышал ее, хотя не знал, чьи смерти она оплакивала в своих стенах, в стенах своего дворца, что делила с Ясоном до его измены.

Но для Киноса эти слова не были погребальной песнью. Он цеплялся за них, как за соломинку жизни и надежды. Игрушек ему не хватило.

Как мне хотелось в тот миг в Тауровинду: в грязный, шумный, суетливый городок за ее высокими стенами, где жизнь и радость, злость и продолжение жизни сохранились, несмотря на перенесенное опустошение и смерть. Вокруг меня была дивной красы цитадель, прекрасный камень, сияющий дворец, огромный и пустой, наполненный лишь игрушками – игрушками, созданными из разума для человека, опустошенного одиночеством.

Материя снов и видений.

Как могла Медея, заботливая мать мальчика, допустить к сыну это безумие?


– У меня есть для тебя кое-что еще, – заговорил наконец Кинос. Он снова воспрянул духом, перехватил шлем за ремень и вообще расслабился. Улыбнулся и стал разительно похож на отца, хотя Ясон в его годы не был так разукрашен полузалеченными ранами.

Он провел меня к боковой стене святилища, толкнул железную дверцу и пропустил меня вперед в чудесный водный садик. Вперед уходил длинный ряд сосен и олив. Лазурный ручеек тихонько вытекал из храма в дальнем конце сада и падал в неглубокий пруд у наших ног, тихий и прозрачный, ясный, как голубой кристалл. Вода легонько плескала в берега.

Маленький корабль, не длиннее моего меча, двигая веслами, направлялся к нам по слабому течению озерца. Кинос подвел меня к причалу у мраморного берега, и корабль повернул туда же. Шесть бронзовых фигурок налегали на весла.

Корабль был Арго, все в нем было мне знакомо – от взгляда нарисованных глаз на носу до резной головы улыбающейся Афины на корме.

Бронзовые аргонавты подняли весла, когда корабль коснулся носом разукрашенного резьбой мола, и один из них – точная копия Тисамина – выскочил на «берег». Он привязал корабль. Остальные пятеро перебросили сходни и выбежали на сушу. Я узнал всех. Гилас даже помахал мне. Аталанта возилась со своим крохотным луком.

– Нужно подобрать для них надежное место, – сказал Кинос. – Возьми меч и спрячь его в ножны. Меч тебе все равно понадобится, когда мы выйдем из железного святилища.

Я сделал, как он советовал. Я знал, что он отдает мне. Шесть бронзовых колоссов вскарабкались по шву на коже и соскользнули в промасленное, почерневшее убежище меча.

– Колоссы у них внутри, – добавил Маленький Сновидец. – Я сделал броню из бронзы, потому что мне так нравится, и к тому же она поможет им добраться к хозяевам, что остались на берегу. Если те еще живы.

Под «броней» он подразумевал сами фигурки.

– Где ты их нашел? Колоссы?

– Девочка принесла. Дочь вождя. Я сперва не знал, что это такое. Колоссы очень странные и все разные. Их спрятал Арго, гордый старый корабль, в приюте изгнанников. Они мне сами сказали. Я, бывало, играл там с детьми вождя. Кимона я мог побороть. И мне очень нравилась Мунда. Но те женщины, что присматривали за детьми, стоило им меня заметить, прогоняли прочь. Для таких изгнанников, как я, там не было места.

– Я видел «Места, чтобы звать отца», которые ты устроил с детьми. Маленькие пещерки с маленькими мечтами.

– Девочка вернулась, когда я послал за ней. Она лишь смутно понимала, что с ней происходит. Думала, это игра. Я заставил ее так думать. Она вернулась в приют изгнанников и нашла там колоссы. Подобрала их, хоть и не знала, что это такое, и принесла сюда.

– Где теперь Мунда?

Его взгляд был жестким, безнадежный взгляд.

– Спит, – сказал он, глядя на меня. – Прости.

Я поднялся на ноги, осторожно придерживая ножны.

– Спит?

– Ты был так близко, что мог бы услышать ее дыхание. Я помню, как ты украл сделанных ею куколок. Сплетенных из соломы и прутиков. На том краю острова, где ты высадился в первый раз. Мне нравилось смотреть, как она их мастерит. Нравилось смотреть, как она играет. Я затем и послал за ней, чтобы было с кем поиграть.

– А теперь она спит…

– Пока не проснется. Среди диких роз. Я пожалел о том, что сделал. Не надо было красть ребенка. Но мне было одиноко. Хотелось с кем-нибудь поиграть. Не забывай, я был очень юн и совсем один.

Он говорил неловко, то и дело отводя взгляд, и я догадывался, что ему необходимо было поговорить с кем-то, быть может, получить прощение.

– Когда те два странных человека в волчьих плащах появились на острове и заявили, что знают Кимона и Мунду, я научил их, как возвратиться за реку. Послал их за девочкой. Я был слишком мал, чтобы понимать, что делаю, Антиох. Они говорили, что видели моего отца, но этого не могло быть.

– Твой отец Ясон. Он и сейчас на берегу. Ты это знаешь. Не можешь не знать!

– Тот, что на берегу, – не мой отец, – холодно отозвался Кинос. – Он не тот. Мой отец никогда бы не стал играть с жизнью и жизнями людей, как делает этот. Тот человек на берегу крадет жизни. Они теперь у тебя в ножнах. Верни их.

Его гневный голос не допускал возражений. Как торопился он отречься от правды! Словно не мог допустить даже мысли, что отец рядом. Быть может, человек на корабле не был похож на его воспоминание о нем. Быть может, ему только и нужно было воспоминание.

Я тихо спросил:

– А Мунда?

– Девочка? Я же сказал: ты был так близко, что мог услышать ее дыхание. Мог услышать ее дыхание.

– С этими словами он вышел, вернулся в железное святилище, в последнее, самое последнее «Место, чтобы звать отца». Махнул мне рукой, подозвал к себе, закрыл маленькую дверцу.

Мы снова стояли перед железными изваяниями его родителей. И снова он сказал:

– Когда выйдем наружу, берегись меня. Прошу тебя, Антиох. Ты был моим другом, когда я был маленьким. Я так любил тебя! Потерять тебя, как это случилось со мной, было тяжело. И так чудесно было снова тебя отыскать. До свидания, Антиох. Не суди меня только ко моим снам.

Железные фигуры раздвинулись. С безоблачного неба лился свет. К выходу подкатила колесница, и Кинос вскочил на площадку. Под нами, на широком берегу, бушевала битва.

Воздух был полон криков.

Глава 22

И ВСЕ ЖЕ СДАТЬСЯ

На узкой полосе между обрывом и блестевшим серебром океаном сошлись два войска: колесничие, всадники, пешие – все били мечами в щиты, стоя под развевающимися на морском ветру знаменами. Возницы с трудом сдерживали горячившихся коней. Колесница Киноса уже неслась к войску Мертвых. Войско нападавших – примерно пять сотен – состояло из Нерожденных.

Кинос пронесся вдоль рядов под грохот приветствий. Сверкал поднятый меч, волосы, ниспадающие из-под шлема, развевались за спиной.

Он был Гектор. Здесь была его Троя. Он создал великое сражение из рассказов отца. Создал жизнь мечты в мире Мертвых. Воистину, он был безумен.

Я едва успел разобраться в открывшейся картине, как Мертвые перешли в наступление: сорвались с места колесницы, растянулись на крыльях колонны всадники, плотные ряды пеших копейщиков двигались между ними. Нерожденные стояли твердо, готовые принять удар. Я различил среди них высоких воинов на могучих скакунах, в богатых доспехах, узнал Пендрагона, но в это мгновение меня отвлекла золотая вспышка.

Едва войска столкнулись в грохоте металла, в реве боевых кличей, питающих ярость, как золотая колесница пронеслась по узкой тропе вдоль стен – юноша, пригнувшись вперед, нахлестывал коней, погоняя их вверх по круче. Его спутник, голый по пояс, с развевающейся копной волос, крепко упирался в борта, держа наготове легкое копье. Подлетев ко мне, он ухмыльнулся и приветственно взмахнул копьецом.

Кимбры! Сыновья великого бога Ллеу, Конан и Гвирион! Я-то считал, что оба давно задушены и сброшены в хладную землю разгневанным отцом. А они – вот они!

Конан натянул поводья с такой силой, что Гвириона сбросило наземь. Тот бросил на брата свирепый взгляд. Бока коней в пронизанном солнцем воздухе исходили паром, к шкуре липла пыль. Колесница была чудо: золотые листы на плетеных бортах и железные обода на безупречно круглых колесах.

– Правда красавица? – выкрикнул Гвирион пальцем выковырял из носа сгусток крови:

– Пока он спохватится, успеем вернуть. Он последнее время такой сонный, что почти не замечает, что происходит вокруг.

– Я думал, вас ждет наказание!

– Так и было, – кивнул Конан. – Но двадцать лет истекли. А когда он нас выпустил, оказалось, Время стояло на месте.

Двадцать лет? И полгода не прошло, как они были с нами!

Я взглянул на них. Только человеческому взгляду заметны были тени в глазах этих отчаянных мальчишек. Эти хрупкие златовласые парни, сверкающие улыбками, двадцать лет подвергались мучениям, каких не вынес бы ни один герой. Только броня бессмертия сохранила их. Они вытерпели боль и тут же взялись за дело, которое у них получалось лучше всего.

Угнали колесницу!

– Залезай. Доставим тебя к друзьям.

– Как вы узнали, где я? – прокричал я, пока Конан разворачивал колесницу, а Гвирион подсаживал меня на площадку.

– От безумца, что здесь правит! Он послал нам гонца. Похоже, он считает тебя своим другом.

Бесшабашные юнцы промчали меня вокруг схватки к линии шатров, тянувшихся за рядами. Над одним из них бился на ветру вымпел Урты. И сам Урта сидел внутри, насупленный и мрачный, разложив перед собой оружие. Ниив стояла у него за плечом, скрестив руки. При виде меня она радостно встрепенулась.

– Мерзавец! Нерожденный ублюдок! Как он смеет загонять меня в палатку! Уверяет, что так надо! Зачем это надо, Мерлин? Кто он такой, во имя Грома?

Он говорил о Пендрагоне. Когда Урта встал, пристегивая меч, сходство между ними выступило еще ярче – в глазах, в изгибе губ, в железе взгляда.

– Думаю, от тебя зависит его жизнь. Он надеется, что когда-нибудь будет рассказывать о тебе детям.

Урта понимающе кивнул, просветлел лицом:

– Да, Мерлин, глаз у тебя острый даже и без волшебства. Хотел бы я знать, который это сын и какого из моих правнуков?

Будущий правитель, сказал я ему и больше ничего не мог добавить. Слишком дорого обходилось заглядывать так далеко вперед, и я не поддался искушению тогда, в Тауровинде. Однако я добавил:

– И правитель, который не забудет своих предков, пока я буду рядом, чтобы ему напомнить.

Урта покосился на меня уголком глаза. Вокруг шатра грохотали, скрипели осями колесницы, тяжко сгустился запах пота. Урта раздумывал, считать мои слова лестью или утешением. Память потомков для него много значила. Эти грубые воины всегда наслаждались мыслью о будущей славе.

– Только не рассказывай ему обо мне всего.

– Еще бы…

– Щит Диадары…

– Ты отыскал его. Славное было деяние.

– Может, еще и найду. Время есть. Но довольно. Что Мунда? В плену у Отравленного? Жива?

Когда я рассказал ему все, что сумел узнать, боль на его лице ветром сдуло. В глазах снова загорелись искры.

– Она во дворце?

Я сказал ему, что знал, повторил слова Киноса. Урта вышел из палатки и устремил взгляд за океан.

– Знаешь, – сказал он мне, – когда ты впервые сошел на берег, я мог бы поклясться, что слышу ее зов. Надо было мне пойти с тобой.

Прилетевшее откуда-то копье пробило полотно шатра, и мы, все трое, растянулись на земле.

– Так я и знал, что палатки разбиты слишком близко, – пробормотал наш вождь, поднимаясь.

Но на нас упала тень, сверху послышалось хриплое дыхание усталой лошади. Широкоплечий воин в доспехах из железа и кожи возвышался над нами, разглядывая сверху вниз. Трудно было рассмотреть лицо против сияющей синевы неба, но улыбку я узнал. Это не был Пендрагон, как мне сперва подумалось.

– Благополучен ли брат? – спросил Горгодумн. – Я не видал его здесь, так что решил, что он пережил осаду. Те, кому не посчастливилось, здесь.

– Морводумн горяч, громогласен и прекрасно кушает, – буркнул Урта. – Добрый меч к месту в Тауровинде. И твой бы пригодился. Что с тобой случилось?

– Копье в спину со мной случилось, – ответил Горгодумн. – Вот уж кого жду не дождусь, так это того ублюдка. Надеюсь, мой конь без меня сумел вернуться? Вы должны были понять, что я не сбежал.

– Да, – успокоил я его. – Мы поняли, что ты мертв. Нам очень тебя недоставало. Арбам назвал тебя лучшим среди нас. Так ты сражаешься за Мертвых?

Он покачал головой:

– Нет. Я совсем недавно умер, так что не попал под призыв безумца. Здесь нас много – тех, кто последовал за греком, но не подчиняется его власти. Но и среди Нерожденных нам не место.

– Наемники?

– Даже и не то. Приблудные. Попутчики. Весь этот мир перевернулся вверх тормашками. Но мы идем на запах «после-жизни», даже не понимая того.

Он развернул своего жеребца левым боком к нам.

– Это странный мир, господин мой Урта. Не торопись переправляться через реку.

– Постараюсь, не сомневайся.

– И передай те же слова моему младшему братцу, этому здоровенному бычаре Морводумну. Когда придет его время перейти брод Последнего Прощания, я буду встречать его. Но скажи ему: пусть сперва овладеет приемом «девяти поворотов женщины»!

Расхохотавшись, Горгодумн махнул нам рукой и поскакал в сторону моря. Он присоединился к жалкой горстке всадников, и все они приветствовали нас взмахами клинков. Это были павшие корнови и коритани, помогавшие Урте оборонять Тауровинду. Куда они поскакали потом и за кого сражались, если сражались, мы не видали.

«Троянцы» Киноса, далеко превосходящие числом Нерожденных, напирали крепче, и несколько отрядов, в том числе и под водительством Пендрагона, перестраивались, отходя к морю, за дюны. Люди и кони роились вокруг шатров, сбивая стойки и пирамиды копий. Мы с Уртой и Ниив бежали вместе с отступающими, задержавшись только тогда, когда те закрепились на холме, образовав непроницаемую стену щитов, ощетинившуюся пятиконечными копьями с изогнутыми клыками наконечников. Эта стена сдержала напор битвы. Когда поток сражения продолжил свое течение вверх по холму, к дворцу, на поле открылись содрогавшиеся тела Мертвых и Нерожденных – рыба, бьющаяся на песке после жестокой ловитвы.

Я полагал, что Ясон со своими аргонавтами окажется в гуще сражения, станет пробиваться сквозь ряды обороняющихся в поисках Киноса. Но они возникли из солнечного сияния со стороны океана. Тисамин нес на руках обмякшее тело Аталанты. Обломленное древко стрелы торчало у нее в груди, но глаза глядели еще осмысленно. Ясон, в своем темном плаще, был страшен: волосы запеклись от пота и крови, туника забрызгана кровью.

– Вот ты где, Антиох! Нам понадобится помощь, чтобы пробиться ко дворцу! – Он безрадостно усмехнулся, глядя на высокие стены. – Знакомый вид. Припоминаешь? Но на сей раз никакая Медея не преградит нам вход. Кинос там, и я его добуду.

– Кинос среди сражающихся. Единственный грек, какого ты увидишь, если не считать твоих аргонавтов.

– Я видел скиамач, – тряхнул головой Ясон. – Тот же, что на равнине перед Громовым холмом. Колдовство Медеи, конечно. Очень похож, но не тот.

Я рассмеялся бы, не будь это так горько: дважды Ясон оказывался рядом с потерянным сыном и дважды отказывался его признать, убеждая себя, что перед ним тень воина, скиамач. Глаза отца, как и глаза сына, были закрыты для истины.

Да, это была работа Медеи.

И тут, подобно Афине Палладе на поле Трои, она словно шепнула мне, как богиня шептала своим любимцам героям: «Ты был так близко, что мог бы услышать мое дыхание».

– Ты кажешься встревоженным, Антиох, – нахмурился Ясон. Пот стекал по его лицу, и грудь тяжело вздымалась. – Собирай свои чары, и оружие тоже! Добрые золотые мальчики подвезут нас к воротам.

Кимбры нетерпеливо топтались поодаль, следя за приливами и отливами сражения. На их колеснице едва уместились бы двое из нас. Остальные, заметил Ясон, могут бежать следом.

– Дворец должен хорошо обороняться, – сказал кто-то. И я услышал собственный голос:

– Он пуст. Там нет ничего, кроме снов.

Если не считать военной палаты.

– Кроме снов и моего сына, – поправил ничего не понявший Ясон. – Сны моего сына. Я узнаю его, когда увижу. И он узнает меня. Медея хорошо постаралась спрятать его, Антиох. Но семь сотен лет сжимаются в единое мгновение. Идем со мной, старый друг. Идем со мной и обыщем дворец.

Я медлил. Ясон разочарованно смотрел на меня, вспоминая, быть может, свое обещание убить меня – обещание, вырванное болью и гневом и внезапно забытое, когда в Иолке он цеплялся за последнюю соломинку жизни и счастья.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20