Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Изумруды к свадьбе

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Холт Виктория / Изумруды к свадьбе - Чтение (стр. 9)
Автор: Холт Виктория
Жанр: Современные любовные романы

 

 


– Тогда вы, может быть, скажете, зачем вы вызвали меня в библиотеку?

– Я вас не вызывала. Я спросила, не могли бы вы прийти сюда.

– Хорошо, я здесь. За обедом вы выглядели слишком тихой. Наверняка это из-за происшествия с платьем вы вели себя так сдержанно, выказывая присущее англичанам хладнокровие и скрывая негодование, которое, должно быть, у вас вызвала моя дочь. Но теперь это уже больше не тайна, и вам нет необходимости рассказывать всякие байки. И все же вы хотели... что-то сказать мне.

– Я хотела поговорить о Женевьеве. Может быть, это слишком дерзко и самонадеянно с моей стороны... – Я на минуту остановилась, надеясь, что граф возразит, но он только сказал:

– Пожалуйста, продолжайте.

– Она меня очень беспокоит.

Он взглянул на меня и, поскольку я сидела в кресле, сел напротив. Он смотрел на меня широко открытыми от удивления глазами, удобно устроившись в кресле и положив руки на подлокотники так, что я могла хорошо разглядеть его кольцо-печатку из жадеита. Глядя на него сейчас, я вполне могла поверить слухам о нем. Орлиный нос, гордая посадка головы, загадочная улыбка на губах, глаза с не поддающимся описанию выражением – все это принадлежало человеку, рожденному повелевать, человеку, который верил в свое божественное право делать все так, как ему вздумается, и который считал совершенно естественным устранять все и вся, стоявшее на его пути.

– Да, господин граф, – продолжала я. – Меня очень беспокоит ваша дочь. Как вы считаете, почему она это сделала?

– Она, несомненно, объяснит свой поступок.

– Как она может объяснить? Ведь она даже не знает саму себя. Девочка пережила ужасные моменты в своей коротенькой жизни.

Мне показалось, что на его лице действительно промелькнула тень беспокойства.

– О каких моментах вы говорите? – спросил он.

– Я имею в виду... смерть ее матери.

Его взгляд встретился с моим – он был упрям, жесток и непримирим.

– Но это случилось не вчера.

– Однако именно она обнаружила свою мать мертвой.

– Похоже, что вы неплохо знаете историю нашей семьи.

Я внезапно поднялась и сделала шаг к нему. Он тоже встал и, хотя я была довольно высокой, он все-таки был выше и смотрел на меня сверху вниз. Я пыталась хоть что-нибудь прочитать в его глубоких, бездонных глазах.

– Она такая одинокая, – сказала я. – Разве вы не видите? Пожалуйста, не будьте с ней таким строгим. Если бы вы были к ней добрее... если бы только...

Он больше не смотрел на меня – на его лице появилось выражение смертельной скуки.

– Мадемуазель Лоусон, мне казалось, что вы приехали сюда реставрировать наши картины, а не наши отношения.

Я почувствовала, что потерпела поражение, и сказала:

– Извините. Я не должна была затевать подобный разговор, так как изначально знала, что это бесполезно.

Граф направился к двери, открыл ее и, слегка склонив голову, дал мне пройти. Я вернулась к себе в комнату, пытаясь определить, что я наделала и что теперь будет.


На следующее утро я, как обычно, отправилась работать в галерею, ожидая каждую минуту, что меня позовут к графу, ибо была уверена, что он все это так просто не оставит. Ночью я несколько раз просыпалась, и у меня в голове снова и снова возникала одна и та же сцена. Однако мое воображение еще больше нагнетало страсти, и мне уже представлялось, что в кресле напротив меня сидел сам дьявол, наблюдая за мной из-под тяжелых век.

Как обычно принесли мой второй завтрак. Но, когда я принялась за еду, пришла Нуну. Несчастная женщина выглядела постаревшей и усталой, и я предположила, что она едва ли спала ночью.

– Сегодня в классную комнату пришел господин граф и провел там все утро, – сообщила она. – Я никак не могу понять, что бы это могло значить.

Он просмотрел все учебники, тетради. Бедная Женевьева была от страха. На грани истерики. – Нуну посмотрела на меня затравленным взглядом и добавила: – Это так на него не похоже. Он задавал массу вопросов, расспрашивал девочку о многих вещах и сказал потом, что считает ее совершенно невежественной. Бедная мадемуазель Дюбуа была почти в шоке.

– Уверена, господин граф решил, что пора уже обратить внимание на дочь.

– Прямо и не знаю, как все это понимать, мадемуазель. А мне бы так хотелось...

Я отправилась прогуляться и выбрала тропинку, которая не могла привести меня ни к дому Бастидов, ни в городок. Мне не хотелось никого видеть. Лучше побыть одной и подумать о Женевьеве и ее отце.

Когда я возвратилась в замок, в моей комнате меня ждала Нуну.

– Мадемуазель Дюбуа уехала, – объявила она.

– Как? – вскричала я.

– Господин граф просто выдал ей жалованье вместо уведомления.

Я была потрясена.

– О... бедная женщина! Куда же она пойдет? Мне кажется... это просто бесчеловечно.

– Господин граф принимает решения очень быстро, – сказала Нуну, – и так же быстро действует.

– Полагаю, теперь у нас будет новая гувернантка.

– Я не знаю, что теперь будет, мадемуазель.

– А Женевьева, как она?

– Она никогда не испытывала большой симпатии к мадемуазель Дюбуа... и, по правде сказать, я тоже.

После ухода Нуну я сидела в своей комнате и размышляла о том, что же будет дальше? И что будет со мной? Граф не мог назвать меня никчемной, не мог расценить мою работу как неквалифицированную. Реставрация картин шла довольно успешно, но ведь людей увольняют и за другие промашки. Например, за дерзость. А я осмелилась вызвать его в его собственную библиотеку и критиковать отношения дочери с отцом. Теперь, когда я обдумала свой поступок в спокойной обстановке, я поняла, что, если бы вдруг получила приказание покинуть замок, это было бы вполне естественно. А что касается картин, то можно пригласить еще кого-нибудь. Я ни в коей мере не считала себя незаменимой.

Да еще эта история с платьем. Я, конечно, являлась пострадавшей стороной, но каждый раз, встречая меня, граф должен был бы вспоминать о поступке, совершенном его дочерью. А также помнить о том, что я, к сожалению, слишком хорошо знала все тайны его семьи.

Женевьева пришла ко мне в комнату и пробормотала с угрюмым видом слова извинения, в которые, я знала совершенно точно, она не вкладывала никакого смысла. А я чувствовала себя слишком расстроенной, чтобы долго с ней разговаривать.

Когда я готовилась ко сну и убирала в шкаф вещи, я снова взглянула на платье, которое свернула и швырнула в угол. Но платья там не оказалось. Я удивилась и подумала, не Женевьева ли забрала его, но потом решила никому не говорить о пропаже.


Я работала в галерее, когда меня наконец позвали к графу.

– Господин граф хотел бы увидеть вас, он в библиотеке, мадемуазель Лоусон.

– Хорошо. Я там буду через несколько минут. – Итак, наступила моя очередь, подумала я.

Дверь закрылась, и я попыталась взять себя в руки. Что бы ни случилось, постараюсь быть беспристрастной. Он, по крайней мере, не может сказать, что я некомпетентна в своем деле.

Итак, я отправилась в библиотеку. На всякий случай я сунула руки в карманы своей широкой коричневой блузы, боясь, что они начнут дрожать и выдадут мое волнение. Сердце мое бешено колотилось. Подойдя к двери, я собралась пригладить волосы, которые, как обычно, растрепались во время работы, но потом передумала. Не все ли равно? Пусть не думает, будто я специально готовилась к встрече с ним. Я постучала.

– Входите, прошу вас. – Голос звучал мягко, словно приглашая, но я не верила его вежливости и учтивости. – А, мадемуазель Лоусон. – Он улыбался, внимательно и насмешливо разглядывая меня. – Садитесь, пожалуйста.

Граф пододвинул мне кресло, и, когда я села, он мог ясно видеть мое лицо, освещенное светом из окна, в то время как сам оставался в тени. Я почувствовала, что это не очень удачное начало.

– Когда мы виделись с вами в прошлый раз, вы выказали большое участие в моей дочери, – сказал он.

– Она меня очень интересует и беспокоит.

– Очень любезно с вашей стороны, особенно если учесть, что вы приехали сюда заниматься реставрацией картин. Можно подумать, что у вас слишком много свободного времени, раз вы тратите его на вещи, не имеющие к вам никакого отношения.

Ну вот, начинается. Значит, я трудилась недостаточно быстро. Моя работа его не удовлетворила. Сегодня после полудня я буду прощаться с замком точно так же, как вчера пришлось это сделать мадемуазель Дюбуа.

Ужасное уныние овладело мной. Уехав отсюда, я буду чувствовать себя очень несчастной, более несчастной, чем когда-либо в своей жизни. Мне никогда не забыть замок Гайяр. Эти воспоминания будут преследовать и мучить меня всю жизнь. И потом, я так хотела узнать всю правду о замке... о самом графе. Действительно ли он такое чудовище, каким считало его большинство людей. Был ли он таким всегда или стал только теперь?

Подозревает ли он, о чем я сейчас думаю? Очень внимательно посмотрев на меня, граф произнес:

– Не знаю, как вы отнесетесь к моему предложению, мадемуазель Лоусон, но единственное, в чем я уверен, так это в том, что вы ответите совершенно искренне.

– Я постараюсь не обмануть ваших надежд.

– Моя дорогая мадемуазель Лоусон, вам не придется стараться. Вы делаете все очень естественно, и это замечательное качество, которое, позвольте заметить, меня просто восхищает.

– Вы очень любезны. Прошу вас, скажите, что это за... предложение.

– Я понял, что образование моей дочери оставляет желать лучшего. Гувернантки – это всегда проблема. Многие ли из них берутся за работу потому, что чувствуют к ней призвание? Увы, нет. Большинство становятся гувернантками потому, что их самих ничему не научили, а они оказались вдруг в таком положении, когда им надо как-то зарабатывать себе на жизнь. Но это далеко не лучший способ, чтобы попробовать себя в одной из наиболее трудных и важных профессий. Вот в вашей, например, профессии необходимо дарование, призвание, талант. Вы сами художник...

– О нет... Я бы не стала претендовать...

– Художник по духу, – закончил он, и в его словах мне послышалась насмешка.

– Возможно, – холодно согласилась я.

– Вы так отличаетесь от бедных удрученных особ, которые приезжают учить наших детей. Я решил отправить свою дочь в школу. Вы были столь любезны, что хотели высказать некоторые идеи относительно ее правильного воспитания. Я вам буду очень признателен за беспристрастное мнение по этому поводу.

– Считаю, что это отличная идея, но все зависит от школы.

– Здесь не очень подходящее место для такого взвинченного ребенка. Вы согласны? Это хорошее место для историков, для тех, чьей страстью является архитектура, картины... или тех, кто сам пронизан старыми традициями, то есть связан с историей, сказали бы вы.

– Думаю, что вы правы.

– Я знаю, что прав. Я выбрал школу для Женевьевы в Англии.

– О!

– Вы, кажется, удивлены. А разве вы не считаете, что самые хорошие школы в Англии?

И снова мне почудилась легкая издевка, но я ответила вполне дружелюбно:

– Вполне возможно.

– Совершенно точно. Она там не только обучится языку, но и приобретет замечательное хладнокровие, которым вы, мадемуазель, столь богато наделены.

– Благодарю вас. Но она будет вдали от дома.

– От дома, в котором, как вы обратили мое внимание, она не слишком счастлива.

– Но она могла бы быть счастлива. Она способна на большую любовь.

Граф переменил тему разговора:

– Вы по утрам работаете в галерее, но во вторую половину дня свободны. Я очень рад, что вы пользуетесь нашими конюшнями.

Оказывается, он наблюдает за мной, подумала я. Знает, как я провожу свое время. Не трудно догадаться, что за этим последует. Он сейчас попросит меня оставить замок, как это уже проделал с мадемуазель Дюбуа. Моя дерзость оказалась для него столь же нетерпимой, как и ее некомпетентность.

Интересно, подвергал ли он ее такой же беседе? Он был явно из тех людей, кто любил помучить свою жертву прежде, чем убить ее. Мне вспомнилось, что однажды в этой библиотеке мне уже приходила в голову подобная мысль.

– Господин граф, – сказала я, – если вас не удовлетворяет работа, которую я проделала, скажите мне об этом. Я буду готова немедленно покинуть замок.

– Мадемуазель Лоусон, вы торопитесь. Я очень рад открыть в вас хотя бы этот недостаток, потому что, имея его, вы уже не являетесь совершенством. Совершенство – это так скучно! Я не говорил, что недоволен вашей работой. Наоборот, я нахожу ее великолепной. Даже как-нибудь зайду в галерею и попрошу вас показать мне, как вы достигаете таких изумительных результатов. А теперь позвольте сказать вам, что я надумал. Если моей дочери предстоит отправиться в Англию, она должна хорошо овладеть языком. Я не предполагаю, что она отправится в школу немедленно. Возможно, через год. А тем временем она будет заниматься с кюре. Он нисколько не хуже той гувернантки, которая только что покинула нас. Во всяком случае, должен быть не хуже, ибо просто не может быть хуже. Но меня больше всего беспокоит ее английский. До весны вы будете работать в галерее только по утрам. И у вас остается достаточно свободного времени. Поэтому я хотел бы спросить, не согласились бы вы взять на себя обучение Женевьевы английскому языку, когда не заняты картинами? Уверен, что при такой организации дела она могла бы многому научиться.

Я была настолько переполнена добрыми чувствами, что не могла вымолвить ни единого слова. Он быстро продолжил:

– Я не имею в виду, что вы должны привязать себя к классной комнате. Вы могли бы вместе кататься верхом... вместе гулять... Она знает основы грамматики. Во всяком случае, я хотел бы надеяться, что знает. Но ей очень нужна практика в разговорной речи и, конечно, необходимо поставить произношение. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Да, понимаю.

– Вы, конечно, будете получать за это соответствующее вознаграждение. Но этот вопрос с вами обсудит мой управляющий. Так что вы скажете?

– Я... я с удовольствием принимаю ваше предложение.

– Прекрасно. – Он поднялся с кресла и протянул мне руку. Я подала свою, которую граф крепко пожал. Вряд ли когда-либо в своей жизни была так счастлива!


Неделю спустя, войдя в свою комнату, я обнаружила на кровати большую картонную коробку. Подумав сначала, что это какая-то ошибка, я вдруг увидела на крышке свое имя. А в самой нижней части этикетки был написан парижский адрес.

Я открыла коробку. Зеленый бархат интенсивного изумрудного цвета. Это было вечернее платье очень простого покроя, но невероятно элегантное и дорогое.

Это, должно быть, все-таки ошибка. Но я приложила платье к себе и посмотрелась в зеркало. Мои сияющие глаза отражали необыкновенный цвет платья, и создавалось впечатление, что цвет глаз и цвет платья как бы специально подобраны друг для друга. Это было просто великолепно. Но как и почему оно сюда попало?

Я осторожно положила его на кровать и внимательно осмотрела коробку. Там был еще один сверток в мягкой бумаге. Я развернула его... Мое старое черное бархатное платье! И я все поняла прежде, чем прочитала выпавшую из него записку. На листке я увидела знакомый мне уже герб:

«Надеюсь, что это заменит испорченное платье. Если это не то, что вам надо, мы постараемся найти что-то другое.

Лотэр де ла Таль».

Я направилась к кровати, взяла платье и снова приложила к себе, а потом крепко прижала к своей груди. Короче говоря, я вела себя как глупая девчонка. А в это время мое другое «я», то самое, которым я все время старалась быть, настойчиво твердило: «Глупо! Ты не можешь принять это». Зато мое настоящее «я», которое проявляло себя очень редко, потому что пряталось и выжидало нужный момент, чтобы наконец предать меня, говорило совсем другое: «Это самое красивое платье на свете. Каждый раз, надевая его, ты будешь пребывать в блаженстве. В таком платье ты будешь выглядеть вполне привлекательной женщиной».

Я положила платье на кровать и сказала вслух:

– Надо немедленно пойти к господину графу и сказать, что не могу даже помыслить о том, чтобы принять его.

Я пыталась взять себя в руки и предстать перед ним с видом суровым и неприступным, но не могла избавиться от мысли, что он приходил в мою комнату – или присылал кого-нибудь, чтобы забрать изрезанное черное платье, а потом отправил в Париж заказ: сшить платье такого же размера.

Боже, какая я глупая! Что же со мной будет дальше? Мне нужно скорее увидеть его, чтобы без промедления вернуть подарок.

Я спустилась в библиотеку. Может быть, он ожидал увидеть меня, ибо должен был уже знать о прибытии коробки с платьем. Как будто ему было какое-нибудь дело до того, когда оно прибудет! Граф просто решил, что мне необходимо новое платье в качестве компенсации за испорченное, а потом и думать об этом забыл.

Он оказался в библиотеке.

– Я должна поговорить с вами, – сказала я и, как всегда, когда находилась в смущении, вела себя несколько воинственно.

– Садитесь, пожалуйста, мадемуазель Лоусон. Вы чем-то взволнованы.

Я сразу была сбита с толку, потому что совершенно не собиралась показывать ему своего истинного состояния, в котором сама не могла толком разобраться. Мне совсем было не свойственно волноваться из-за каких-то тряпок.

– Совсем нет, – возразила я. – Я просто пришла поблагодарить вас за то, что вы приказали прислать мне новое платье взамен старого, и сказать вам, что не могу принять его.

– Так, значит, оно прибыло? Оно вам не годится, не подходит?

– Я... я не примеряла. Но не было никакой необходимости посылать за новым платьем.

– Простите, что возражаю вам, но считаю, что была.

– Вы ошибаетесь. Это было уже очень старое платье. А новое... э-э-э...

– Вижу, оно вам не понравилось.

– Не в этом дело. – И опять в моем голосе прозвучала некоторая жесткость, вызвавшая у него улыбку.

– Да? А в чем же тогда?

– В том, что я даже не допускаю мысли оставить его у себя.

– А почему?

– Потому что в этом нет необходимости.

– Мадемуазель Лоусон, будьте откровенны и лучше скажите, что не считаете возможным принять от меня... предмет одежды... Вы это имеете в виду?

– Нет, совсем нет, это меня как раз не волнует.

Он снова сделал рукой этот сугубо французский жест, который мог означать все, что угодно: «Не знаю. Я просто не могу себе представить, как можно угадать то, о чем вы можете думать. Я всего лишь хотел найти причину: почему бы вам не принять замену тому, что было испорчено».

– Но это же платье!

– А чем платье отличается от каких-либо других предметов?

– Это же сугубо личная вещь.

– Ах вот что! Сугубо личная! Если бы я испортил один из ваших растворов, вы бы разрешили мне восполнить потерю? Или это просто потому, что платье... нечто, что вы будете надевать... нечто очень интимное, скажем так?

Я не могла даже смотреть на него. В его глазах светилось тепло, которое вызывало во мне большое беспокойство. Избегая встречаться с ним взглядом, я отвернулась и сказала:

– Не было необходимости вообще беспокоиться о возмещении уничтоженного платья. В любом случае зеленое бархатное стоит значительно дороже, чем то, которое оно было предназначено заменить.

– Ценность вещи – понятие относительное. Черное платье, похоже, было для вас куда более дорогим, чем зеленое. И поэтому вы были так опечалены его потерей и не хотите принять новое.

– Мне кажется, что вы поняли все совершенно неправильно.

Он быстро подошел ко мне и положил руку на плечо.

– Мадемуазель Лоусон, – мягко проговорил он, – вы очень меня огорчите, если откажетесь принять его. Ваше платье было испорчено членом моей семьи, и я желал бы возместить эту потерю. Не откажите мне в любезности...

– Ну, раз вы ставите вопрос таким образом...

Он убрал руку с моего плеча, но все еще продолжал стоять совсем близко ко мне. Я чувствовала себя очень неловко, но в то же время испытывала невообразимое счастье.

– Так вы согласны? Вы очень великодушны, мадемуазель Лоусон.

– Это вы очень великодушны. Не было необходимости...

– А я повторяю, что необходимость была.

– ...возместить испорченное платье таким необычным способом, – закончила я начатую фразу.

Граф неожиданно рассмеялся, и я поняла, что никогда раньше не слышала, чтобы он так смеялся. В его смехе не было ни горечи, ни издевки.

– Надеюсь, что придет день, когда мне будет позволено взглянуть на вас в этом платье.

– Но у меня вряд ли будет повод надеть его.

– Но поскольку платье есть, то придется придумать повод, чтобы вам пришлось его надеть.

– Не представляю, что для этого можно придумать, – ответила я, чувствуя, что, по мере того как я пыталась бороться и скрывать нарастающее волнение, мой голос становился все жестче и холоднее. – Я только хотела сказать, что в этом не было необходимости, но вы тем не менее были очень любезны. Я принимаю платье и благодарю вас за щедрость.

Я направилась к двери. Но он, оказавшись там раньше меня, уже распахнул ее передо мной и слегка опустил голову, чтобы не было видно выражения его глаз.

Когда я поднялась к себе в комнату, чувства переполняли меня сверх всякого предела. Следовало проявить благоразумие и попытаться немедленно разобраться в них. Благоразумие, которого сейчас у меня не было и в помине.

5

Мой интерес к графу и его делам придал моей жизни некую целенаправленность. Каждое утро я теперь просыпалась с чувством какого-то ожидания, говоря себе, что не исключено, что именно сегодня я узнаю что-нибудь новое, начну его лучше понимать, а может быть, и найду нить, которая поможет мне найти ответ на вопрос, является ли он убийцей.

А граф вдруг без всякого предупреждения уехал в Париж и, как я слышала, собирался вернуться только к Рождеству, когда в замок соберется много гостей. Вот тогда я буду в курсе всех событий, решила я, но буду наблюдать их как бы со стороны.

Я с энтузиазмом приступила к исполнению своих новых обязанностей и к большому своему удовольствию обнаружила, что Женевьева не дичится и не отвергает меня, а наоборот – стремится улучшить свой английский. Перспектива быть отправленной в школу выглядела ужасной, но столь отдаленной по времени, что пока не стоило рассматривать ее как реальную опасность. Она расспрашивала меня об Англии во время наших прогулок верхом, и мы даже находили некоторое удовольствие в этих разговорах по-английски. Она брала уроки у кюре, и, хотя занималась с ним одна, ей часто приходилось встречаться с детьми из семьи Бастидов, когда они направлялись на занятия в дом кюре. И мне казалось, что ей было очень полезно бывать в компании сверстников.

Однажды утром ко мне в галерею заглянул Филипп, который выглядел бледной тенью своего кузена. Я все больше и больше поражалась слабости, изнеженности, даже какой-то женственности молодого человека. Но его улыбка была такой дружеской, когда он спросил меня, как идут дела.

– Вы просто мастер! – воскликнул Филипп.

– Помимо мастерства не менее важно и старание.

– И специальные знания. – Он стоял перед картиной, которой я как раз занималась. – Глядя на нее, так и хочется протянуть руку и прикоснуться к изумрудам.

– Но это уже искусство художника, а не реставратора.

Филипп продолжал внимательно разглядывать портрет. И я в очередной раз почувствовала его глубокую любовь к замку и всему, что с ним связано. Наверное, я тоже испытывала бы такие же чувства, будь я членом этой семьи.

Неожиданно повернувшись и заметив, что я внимательно смотрю на него, он немного смутился, и похоже было, что раздумывает над тем, стоит ли ему высказать вслух то, о чем он сейчас думал.

Наконец Филипп решился:

– Мадемуазель Лоусон, вы здесь счастливы?

– Счастлива? Я очень удовлетворена работой.

– Работой, да. Я знаю, как вы относитесь к ней. Но... – И он сделал неопределенный жест рукой. – Атмосфера в замке... в семье. – Я удивленно взглянула на него, а он продолжал: – Вот, например, то неприятное происшествие с платьем.

– О, это уже давно забыто. – Интересно, удалось ли мне скрыть свое удовольствие при одном только воспоминании о платье из бархата, преподнесенном мне графом взамен старого, изрезанного Женевьевой.

– В семье, подобно нашей... – Филипп внезапно замолчал, словно не зная, как закончить мысль. – Если вы находите пребывание здесь нестерпимым... – торопливо продолжал он, – если бы вы хотели уехать...

– Уехать?!

– Я имею в виду, если вам станет невмоготу. Ведь мой кузен может... э-э-э...

Филипп не договорил, но я знала, о чем он сейчас думал – о том же, о чем и я, – о зеленом бархатном платье и самом факте, что это платье подарил мне граф. Он видел в этом нечто значительное. Но совершенно очевидно, что обсуждать эту тему побаивался. Боже, как же он страшился своего кузена!.. Филипп вдруг улыбнулся:

– У моего друга есть прекрасная коллекция картин, и некоторые из них тоже нуждаются в реставрации. Я уверен, что он мог бы занять вас работой на долгое время.

– Но я закончу здесь еще очень нескоро.

– Мой друг, господин де ла Монель, хотел бы отреставрировать картины немедленно. Так что, если вам не очень счастливо живется в нашем замке... или если бы вам захотелось уехать отсюда...

– Но я не собираюсь оставлять работу в замке.

Филипп встревоженно посмотрел на меня, явно побаиваясь, не сказал ли чего-нибудь лишнего. Это всего лишь предложение.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы так заботитесь обо мне.

Его улыбка была очаровательна.

– Я чувствую за собой вину. Ведь в день нашей первой встречи мог отослать вас обратно.

– Но не отослали. И я ценю это.

– Возможно, это было бы лучше.

– О нет! Здесь так интересно работать!

– Да, но это далеко не самое приветливое место на свете, а если принять во внимание, что здесь случилось... Жена моего кузена, как вы знаете, умерла при довольно загадочных обстоятельствах.

– Я слышала об этом.

– Мой кузен может быть довольно жестоким, когда добивается того, чего хочет. Мне не следовало говорить о нем подобные слова. Ведь он так добр ко мне. Я теперь живу здесь... и благодаря ему... это теперь мой дом. И лишь чувство ответственности, которое я испытываю по отношению к вам, заставляет меня спросить вас: не нужна ли вам моя помощь, мадемуазель Лоусон. Надеюсь, что вы ничего не скажете кузену о нашем разговоре.

– Я понимаю. Конечно, не скажу.

– Но имейте, пожалуйста, в виду... если мой кузен... если вы почувствуете, что вам необходимо уехать, обратитесь ко мне.

Затем Филипп подошел к одной из картин и стал расспрашивать о ней. Но мне казалось, что он совершенно не слушает моих ответов.

Когда я взглянула в его глаза, то заметила в них выражение застенчивости, неуверенности и... теплоты. Он действительно беспокоился за меня, и я поняла, что он искренне предостерегает меня в отношении графа.

Итак, у меня в замке был добрый друг.


Приближалось Рождество. Мы с Женевьевой каждый день совершали прогулки верхом, и она делала быстрые успехи в английском языке. Я рассказывала ей о том, как празднуют Рождество в Англии, как украшаем дома листьями падуба и омелы, как каждый должен принять участие в приготовлении рождественских пудингов, и о многих других особенностях этой церемонии.

– В те времена еще была жива моя бабушка, – сказала я. – Мать моей мамы. Она была француженка, и ей приходилось осваивать наши традиции и обычаи. Но она привыкла к ним быстро и очень их полюбила.

– Расскажите мне что-нибудь еще, мадемуазель, – попросила Женевьева.

Тогда я рассказала о том, как взбиралась на высокий стул рядом с мамой и помогала ей вытаскивать косточки из изюма и очищать миндаль для рождественского пудинга.

– Я пыталась съесть их при первой же возможности.

Это развеселило Женевьеву.

– О, мадемуазель, неужели вы когда-нибудь были маленькой девочкой!

Еще я рассказала, как любила просыпаться в рождественское утро, потому что меня ожидал чулок с подарками.

– А у нас ставят башмак к очагу... во всяком случае, некоторые люди так делают. Я – нет.

– А почему вы не ставите свой башмачок?

– Потому что об этом вспомнит только одна Нуну. А знаете, что можно выставить много башмаков.

– Нет, расскажите мне.

– Ну, слушайте. Накануне Рождества, когда вы возвращаетесь после полуночной мессы, надо поставить свои башмаки вокруг очага и потом идти спать. Утром в них окажутся маленькие подарки, а вокруг них – большие. Когда моя мама была жива, мы всегда так делали.

– А теперь нет?

Она кивнула и, немного помедлив, спросила:

– Ваша мама тоже умерла. А как она умерла?

– Она очень долго болела. Я ухаживала за ней.

– Вы уже были тогда взрослой?

– Да, думаю, что меня можно было бы назвать взрослой.

– О, мадемуазель. А мне кажется, что вы всегда были взрослой.

На обратном пути домой мы заглянули к Бастидам. Я специально устроила так, потому что чувствовала, как Женевьеве необходимо общаться с другими людьми, помимо тех, кто живет в замке, и особенно с детьми. Хотя Ив и Марго были младше ее, а Габриэль – старше, они, по крайней мере, были ближе к ней по возрасту, чем кто-либо другой из тех, кого она знала.


В доме царило возбужденное настроение. Все готовились к Рождеству: шептались по углам, прятали свои подарки и секреты.

Ив и Марго были заняты устройством яслей. Женевьева с интересом наблюдала за ними.

– Дети очень взволнованы, – сказала мадам Бастид. – И так бывает всегда. Марго каждое утро сообщает нам, сколько часов осталось до Рождества Христова.

Мы следили за тем, как они из коричневой бумаги вырезают горы. Ив достал краски и нарисовал нечто, что должно было изображать мох. Марго начала раскрашивать темной краской хлев. На полу были разложены маленькие овцы, которых они вырезали из бумаги и которых теперь надо было расположить в горах. Я наблюдала за Женевьевой. Та не отрываясь смотрела на детей.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22