Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Исповедь королевы (№1) - В ожидании счастья

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Холт Виктория / В ожидании счастья - Чтение (стр. 2)
Автор: Холт Виктория
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Исповедь королевы

 

 


— Актеры! — воскликнула я в бурном восторге, вспомнив о веселых забавах зимой во дворце Хофбург, когда мои старшие братья и сестры играли в пьесах, танцевали в балетных сценках и пели в опере. Каролине, Фердинанду, Максу и мне разрешалось быть только зрителями, поскольку, как нам говорили старшие братья и сестры, мы были слишком маленькими, чтобы принимать во всем этом участие. А как я жаждала этого! Когда появлялась возможность, я проскальзывала на сцену и танцевала до тех пор, пока они не прогоняли меня.

Я любила танцевать больше всего на свете. Поэтому сообщение мамы о том, что сюда придут актеры, вызвало во мне восторг.

— Они придут сюда не для того, чтобы играть с тобой, Антуанетта, — сказала она строго, — Они будут здесь, чтобы обучить тебя французскому. Ты должна усердно заниматься. Месье Офрен будет ставить тебе произношение, а месье Сенвиль обучать французскому пению.

— Да, мама, — мои мысли были далеко — на любительских подмостках, когда Мария Кристина приходила в ярость, что не она играет героиню пьесы, или когда Мария Амалия не отрывала взгляда от принца Цвайбрюккена, произнося слова своей роли, а Макс и я прыгали от возбуждения на своих местах.

— А месье Новер придет, чтобы обучать тебя танцам.

— О… мама!

— Ты никогда не слышала о месье Новере, однако это лучший танцмейстер в Европе.

— Я полюблю его! — воскликнула я.

— Ты не должна быть такой импульсивной, мое дитя. Подумай, прежде чем говорить. Учителя танцев не любят. Но ты должна быть благодарна, что у тебя лучший в Европе танцмейстер, и должна неукоснительно следовать его указаниям.

Это было счастливое время. Я смогла, отвлечься от мыслей о бедной Каролине в Неаполе и от других неблагоприятных событий в нашей семье, когда Мария Амалия была отправлена в Парму, чтобы выйти замуж за брата Изабеллы. Ей было двадцать три, а он был еще мальчиком — ему было не более четырнадцати, и Мария Амалия должна была распрощаться с принцем Цвайбрюккеном. Она не была такой смиренной, как Каролина, она рвала и метала, и я думала, что она сделает то, на что никто не осмеливался ранее, — пойдет на открытое неповиновение матушке. Однако она поехала, поскольку это было в интересах Австрии, и мы сохранили свой союз с Пармой. Таким образом, Мария Амалия получила в мужья молоденького мальчика, а Каролина, которой едва исполнилось пятнадцать лет, — старика из Неаполя.

Произошло так много событий, что у меня едва оставалось время на то, чтобы подумать, чего ждут от меня. Матушка была в отчаянии из-за моих неспособностей к учению. Мои актеры-учителя никогда не заставляли меня заниматься, а когда я говорила по-французски, что была обязана делать все время, они ласково улыбались и обычно замечали: «Это очаровательно, очаровательно, мадам Антуанетта. Не по-французски, но очаровательной»И мы все вместе смеялись, поэтому занятия с ними не были мне неприятны. Но наивысшее наслаждение я получала от уроков танцев. Новер восхищался мною. Я легко усваивала новые па, и он аплодировал мне почти с восторгом. Иногда я делала не правильное па, он останавливал меня, а потом кричал:

«Нет. Мы оставим это именно так. Вы делаете это более очаровательным». Все мои учителя были добры. Они постоянно говорили мне комплименты и никогда не ругали меня, и у меня Сложилось мнение, что французы самые восхитительные люди на земле.

Мое благоденствие продолжалось недолго. За мной пристально наблюдали, и маркиз де Дюрфор, французский посол при нашем дворе, обо всем сообщал в Версаль, поэтому там вскоре стало известно, что меня обучают месье Офрен и месье Сенвиль. Дофину Франции обучают бродячие актеры! Это было немыслимо. Месье де Шуазель должен был проследить, чтобы без промедления был послан соответствующий наставник. На следующий день после очередных занятий мои друзья получили расчет. Мне было очень жалко их какое-то время, но я уже стала привыкать к тому, что люди, с которыми у меня устанавливались хорошие отношения, неожиданно исчезают.

Матушка послала за мной и объяснила, что месье де Шуазель направляет мне нового преподавателя. Я должна забыть своих прежних и никогда не вспоминать о них. Мне оказывалась великая честь, поскольку епископ Орлеана нашел для меня французского наставника. Им оказался аббат Вермон.

Я сделала недовольную гримасу. Аббат, по-видимому, будет во многом отличаться от моих веселых актеров. Матушка притворилась, что не заметила моего огорчения, и прочитала мне целую нотацию о важности изучения языка и обычаев моей новой родины. Я без удовольствия ждала приезда аббата Вермона.

Но мое беспокойство оказалось напрасным. Как только я увидела его, стало ясно, что я смогу умасливать его так же, как своих гувернанток. В молодости я обладала способностью постигать человеческий характер; это было удивительным свойством моей неглубокой натуры. Не хочу сказать, что я могла глубоко проникать в побуждения людей, окружавших меня. Если бы я обладала таким качеством, то избежала бы значительных волнений. Я просто понимала, что с помощью безобидных ухищрений (мне кажется, из меня могла бы выйти хорошая актриса) могу добиться от людей того, чего хочу. Большинство моих братьев и сестер было умнее меня, но они не знали, как заставить матушку перейти от постоянных укоров к проявлению любви и привязанности, как это удавалось сделать мне. Возможно, это происходило из-за моего детского поведения и непосредственности, как они называли это, а еще, конечно, помогала моя внешность. Я была маленькой и походила на фею. Действительно, французский посол, который докладывал в Версаль о моей внешности, в письмах в Версаль называл меня «лакомым кусочком». Так или иначе, но каким-то путем мне удавалось оценить характер человека, чтобы определить, как построить отношения с ним. Поэтому как только я увидела аббата Вермона, я успокоилась.

Он был ученым, поэтому, естественно, вскоре должен был прийти в ужас от моего невежества — и пришел. Что я умела? Могла довольно сносно говорить по-итальянски и по-французски с использованием многочисленных немецких выражений; у меня был корявый, совсем некрасивый почерк; я знала немного историю и плохо — французскую литературу, которая, по мнению месье де Шуазеля, была так необходима. Я могла довольно прилично петь, любила музыку, могла танцевать, «как ангел», так говорил Новер. Я также была эрцгерцогиней по своему рождению, и когда находилась в приемной императрицы, мне казалось, что я инстинктивно знаю, с кем следует разговаривать, а кому просто ответить кивком головы. Это было врожденным. Действительно, в приватной обстановке своих собственных покоев я иногда бывала слишком фамильярна со служанками, и если у кого-нибудь из них были маленькие дети, я любила играть с ними, поскольку обожала детей, и когда Каролина сказала, что она ненавидит замужество, я напомнила ей, что замужество приводит к появлению детей, и, несмотря на все неудобства, они стоят того, чтобы их иметь. Хотя мое отношение к слугам было более дружественным, чем у остальных членов нашей семьи, поскольку это была моя врожденная манера поведения, они редко пользовались этим. Матушка знала об этом и, как мне казалось, считала, что лучше не предпринимать попыток что-то изменить.

Аббат Вермон был совсем некрасивым. Мне он казался старым, однако сейчас я бы сказала, что он был среднего возраста, когда прибыл в Вену. Он служил библиотекарем, и я быстро выяснила, что для него было большой честью оказаться выбранным мне в учителя. Я начинала понимать, насколько становлюсь важной персоной. Меня готовили стать дофиной Франции, которая могла очень быстро превратиться в королеву, а это было одно из самых высоких положений, на которое могла претендовать какая-либо женщина в мире; однако, по свойственному мне легкомыслию, я и не думала об этом.

Хотя аббата изумило мое невежество, он отчаянно стремился угодить мне. Актеры и мой танцмейстер хотели угодить мне, поскольку я была очаровательной девочкой, аббат Вермон же хотел угодить мне, поскольку в один прекрасный дань я вполне могла стать королевой Франции.

Я понимала разницу.

Вскоре стало ясно, что он совсем не привык к жизни во дворцах, и хотя наш Шенбрунн и Хофбург нельзя было сравнивать с Версалем или другими дворцами и замками Франции, он выдал себя, заявив, что они произвели на него громадное впечатление. Аббат вырос в деревне, где его отец был врачом, а брат акушером, он стал священником и никогда бы не достиг занимаемого им положения, если бы не покровительство архиепископа.

Мы читали и занимались с аббатом в течение часа каждый день, — этого, по его мнению, было достаточно, поскольку он знал, что больше я не смогу вынести, не уставая и не раздражаясь. Много позднее, когда я говорила о тех днях с мадам Кампан, которая к тому времени стала не вроете первой фрейлиной королевы, но и ее ближайшей подругой, она указала мне на вред, который нанес Вермон. Он ей не нравился, и она считала, что на нем лежит часть вины за все, что случилось с нами. Вместо наших веселых совместных чтений ему следовало бы преподать мне основы знаний не только французской литературы, но и манер и обычаев этой страны. Я должна была, говорила она, получить подготовку для двора, в окружении которого мне предстояло жить. Меня нужно было заставлять заниматься весь день, если это было необходимо, каким бы непопулярным это ни делало месье Вермона; мне следовало выучить азы французской истории и что-то узнать о народе Франции; я должна была услышать о ропоте недовольства, который чувствовался задолго до того, как я приехала туда. Однако милая Кампан была от природы синий чулок, и она ненавидела Вермона и любила меня; более того, она отчаянно беспокоилась обо мне в то время.

Итак, хотя я должна была сменить моих актеров на священника, замена не была такой уж плохой и ежедневные занятия с Вермоном проходили достаточно весело.

Однако меня не оставляли в покое. Моя внешность постоянно обсуждалась. «Почему?»— думала я, вспоминая жену Иосифа с ее невысокой полноватой фигурой и красными пятнами на лице. У меня был прекрасный цвет лица с приятным нежным оттенком и пышные волосы; некоторые считали их золотистыми, другие — красновато-коричневыми, а третьи — рыжими. Пепельная блондинка, станут потом называть французы. В лавках Парижа появился шелк золотистого цвета под названием волосы королевы. Большие опасения вызывал мой высокий лоб. Матушка была обеспокоена сообщениями нашего посла во Франции принца Шарембурга, в которых отмечалось: «Этот пустячный недостаток может оказаться значительным сейчас, когда высокие лбы уже больше не в моде».

Я садилась перед зеркалом, пристально рассматривая свой злополучный лоб, который, по моим наблюдениям, был таким же, как у всех людей. Вскоре из Парижа прибыл месье Ларсенер. Он посокрушался над моими волосами, неодобрительно посмотрел на лоб и приступил к работе. Он испробовал различные виды причесок и в конечном счете пришел к решению, что если мои волосы уложить в высокую прическу прямо ото лба вверх, то последний будет казаться меньше из-за высокой копны волос. Поэтому они натягивались так сильно, что было даже больно, и удерживались с помощью накладных волос того же цвета. К моему отвращению, я была вынуждена носить такую прическу, но как только месье Ларсенер уехал, я стала ослаблять шпильки. Некоторые из придворных матушки считали, что прическа не идет мне, но старый барон Нени сказал, что когда я приеду в Версаль, все дамы будут носить прическу «а ля дофина». Замечания подобного рода всегда вызывали во мне приступ тревоги, поскольку напоминали о близящихся крутых переменах в моей судьбе, и я старалась забыть о них, живо интересуясь новыми прическами и танцевальными па, а также стараясь отвлечь аббата Вермона от совместного чтения книг, пародируя придворных.

Мой зубы также дали повод для беспокойства, поскольку они были неровными. Из Франции Прислали зубного врача, он осмотрел их и нахмурился так же, как месье Ларсенер над моими волосами. Он пытался исправить мои зубы, но я не думаю, что добился многого, и в конце концов бросил свое занятие. Они стали выдаваться чуть-чуть меньше, в результате, по мнению некоторых, моя нижняя губа стала придавать лицу «презрительное» выражение. Я пробовала улыбаться, и хотя при этом обнажались неровные зубы, презрительное выражение лица исчезало.

Я должна была носить корсет, который ненавидела, и привыкать к высоким каблукам, которые мешали бегать по паркету с моими собаками. Когда я думала о расставании с ними, слезы душили меня. Аббат Вермон, утешая меня, говорил, что когда я стану дофиной, у меня будет столько французских собак, сколько я захочу.

Когда приблизилось мое четырнадцатилетие, матушка решила торжественно отпраздновать его, посадив меня на главное место за праздничным столом. Собирался присутствовать весь двор. Это должно было стать одной из проверок того, сумею ли я должным образом держать себя, находясь в центре внимания.

Это не очень тревожило меня. Я не выносила только занятий. Поэтому без какого-либо смущения встречала гостей и танцевала, как меня учил Новер. Я знала, что пользуюсь успехом, поскольку даже Кауниц, который пришел не ради развлечения, а исключительно для того, чтобы понаблюдать за мной, отметил это. Мама после рассказала мне, что он сказал: «Эрцгерцогиня будет держаться хорошо, несмотря на свою детскость, если ее никто не испортит». Мама подчеркнула слова «детскость»и «испортит». Я должна быстрее становиться старше, настаивала она. Мне следовало оставить мысль о том, что все будут плясать под мою дудку, очарованные моей улыбкой.

Время шло. Через два месяца, при условии, что все приготовления будут сделаны и все разногласия между французами и австрийцами разрешены, я должна выехать во Францию. Матушка очень беспокоилась. Я была так плохо подготовлена, считала она. Меня вызвали к ней в приемную и сказали, что я буду спать в ее спальне, чтобы она могла уделять мне все свободное время. Эта ближайшая перспектива гораздо больше ужасала меня, чем перспектива начала новой жизни в новой стране, — в этом заключался весь мой характер.

Я все еще храню в памяти, — а сейчас вспоминаю с ностальгией — те дни и вечера, наполненные дискомфортом и опасениями. Большая спальня императрицы была ледяной — все окна открыты для притока свежего воздуха, в комнате плавали снежинки, однако они не так докучали, как пронзительный ветер. Предполагалось, что и у всех нас окна растворены, но в своей комнате я заставляла слуг закрывать их. В спальне моей матери не было такого комфорта. Единственное теплое место было в постели, и иногда я притворялась спящей, когда она склонялась надо мной, стаскивая с моего лица одеяло — единственное, чем я могла защититься от пронизывающего холода. Ледяными пальцами она отводила волосы с моих глаз и очень нежно целовала меня, а я почти забывала, что «сплю»: мне хотелось вскочить и обнять ее.

Только теперь я понимаю, как она беспокоилась обо мне. Мне кажется, что я стала ее любимой дочерью не только потому, что родилась от моего папы, но и потому, что была маленькой, наивной, трудновоспитуемой и… ранимой. Позднее я поняла, что она постоянно думала о моем будущем, и благодарю Бога, что она ушла из жизни, не узнав моей судьбы до конца.

Я не могла постоянно притворяться, что сплю, и поэтому между нами происходили длинные диалоги, или скорее она вела монолог с указаниями, что мне надлежит делать. Вспоминаю один из них:

— Не будь слишком любопытной. Это меня в тебе очень беспокоит. Избегай фамильярностей в общении со слугами.

— Да, мама.

— Месье и мадам де Ноай были назначены королем Франции твоими опекунами. Ты должна всегда обращаться к ним, если не будешь знать, что делать. Настаивай, чтобы они предупреждали о том, что ты должна знать. И не стыдись спрашивать совета.

— Нет, мама.

— Не предпринимай ничего без консультации в первую очередь с теми, кто облечен властью… Я почувствовала, что мои мысли сбиваются.

Месье и мадам де Ноай. На кого они похожи? В воображении стали возникать самые причудливые образы, и мне захотелось улыбнуться. Мама увидела эту улыбку и посмотрела на меня сердитым и вместе с тем любящим взглядом. Взяв за руку, она сокрушенно сказала:

— О, мое дорогое дитя, что станет с тобою? Там все будет по-другому. Французы так непохожи на нас, австрийцев… Они считают всех, кто не является французом, варварами. Ты должна вести себя как французская женщина, поскольку будешь француженкой. Ты станешь дофиной Франции, а через некоторое время и королевой. Однако не рвись к этому. Король заметит и, естественно, будет недоволен.

Она ничего не говорила о дофине, который должен был стать моим мужем, поэтому и я не думала о нем. Король и герцог де Шуазель, маркиз де Дюрфо, принц Штарембург и граф де Мерси-Аржанто — все эти важные лица, отвлекаясь от государственных дел, занимались мною. Потом вопрос обо мне превратился в самое важное государственное дело, которым им когда-либо приходилось заниматься. Это было настолько нелепо, что вызывало у меня смех.

— В начале каждого месяца, — говорила мать, — я буду посылать дипломатического курьера в Париж. В промежутках ты сможешь подготовить письма, чтобы их можно было передать курьерам и сразу же доставить мне. Мои письма уничтожай. Это поможет мне писать тебе более откровенно.

Я серьезно кивала головой. Все выглядело волнующе, как в пьесах, любимых Фердинандом и Максом. Я живо представила себе, как я получаю мамины письма, читаю их и прячу в потайных местах до тех пор, пока не смогу сжечь.

— Антуанетта, ты невнимательна! — вздыхала мама.

Это был ее постоянный упрек.

— Ничего не рассказывай о нашей жизни здесь.

Я вновь кивнула головой. Нет! Я не должна рассказывать им о том, как плакала Каролина, Нюона писала, что король Неаполя безобразный; что говорила Мария Амалия о своем муже; как Иосиф ненавидел свою вторую жену и как его Первая жена любила Марию Кристину. Я должна се это забыть.

— Говори о своей семье правдиво и умеренно.

Следует ли мне рассказывать об этом, если меня спросят, раздумывала я про себя, однако матушка продолжала наставления:

— Всегда молись по утрам, обращаясь к святым на коленях. Каждый день читай Библию, слушай мессу и почаще беседуй с Богом.

— Да, мама, — я была полна решимости попытаться делать все, о чем она говорила.

— Не читай никаких книг и памфлетов без согласия своего духовника. Не слушай сплетен и не проявляй благоволения к кому-либо.

Это продолжалось бесконечно. Ты должна делать это и не должна делать то. Слушая, я вся дрожала, поскольку, несмотря на начало беседы, в спальне по-прежнему было холодно.

— Ты должна научиться отказывать, это очень важно. Всегда отвечай любезно, если собираешься в чем-то отказать? Но самое главное — никогда не стесняйся попросить совета.

— Нет, мама.

Потом я обычно ускользала либо на урок к аббату Вермону, что было не так уж плохо, или 1с парикмахеру, который занимался моими волосами, или бежала на урок танцев, который доставлял мне истинную радость. Между месье Новером и мной существовало соглашение, что не будем думать о времени, и мы оба выражали удивление, когда приходил слуга и говорил, что меня ждет месье аббат или парикмахер, или что ж через десять минут должна быть готова для беседы с принцем фон Кауницем.

— Мы увлеклись уроком, — обычно говорил Новер в оправдание.

— Ты любишь танцевать, дитя мое, — отмечала матушка в холодной спальне.

— Да, мама.

— И месье Новер говорит мне, что у тебя блестящие успехи. Вот если бы ты так же продвигалась во всех других занятиях.

Я показывала ей новые па, она обычно улыбалась и отмечала, что у меня они получаются красиво.

— Танцы в конце концов тоже входят в необходимое образование. Однако не забывай, что мы находимся здесь не только для получения удовольствия. Удовольствия ниспосылаются Богом для облегчения.

Облегчение? От чего? Опять намек на то, что жизнь — это трагедия. У меня в мыслях возникла бедная Каролина, однако мама вывела меня из задумчивости:

— Ни в чем не нарушай обычаи Франции и никогда не ссылайся на то, что делается здесь, в Австрии.

— Нет, мама.

— И никогда не намекай, что у нас в Вене что-то лучше, чем у них, во Франции. Ничто не может вызвать большего раздражения. Ты должна научиться восхищаться всем французским.

Я знала, что не смогу запомнить всего, что я должна и не должна делать. Мне следует положиться на свою судьбу и умение с помощью улыбки выходить из затруднительных положений.

В течение тех двух месяцев, когда я ночевала в спальне матушки, она чувствовала себя напряженно из-за опасений, что мое замужество может вообще не состояться, непрерывно совещалась с Кауницем наедине и их постоянно посещал маркиз де Дюрфо.

У меня появилась передышка от бесконечных наставлений в продуваемой насквозь спальне императрицы, ставших частью моей жизни. При дворе дебатировался вопрос: чьи имена должны стоять первыми в документах — матушки и брата или короля Франции?

Кауниц был невозмутим, хотя и встревожен.

— Вопрос о замужестве может отпасть, — говорил он матушке. — Смешно, но многое зависит от столь незначительных деталей.

Они вели споры об официальной церемонии моей передачи. На чьей земле она должна происходить: французской или австрийской? Необходимо было решить и эту проблему. Французы говорили, что это должно происходить на их земле, австрийцы настаивали, что на их. Матушка иногда рассказывала мне об этих трудностях:

— Ты должна знать о них.

Было затронуто так много вопросов! Величайшую важность приобретала проблема моих слуг: сколько их должно сопровождать меня во Францию. Временами у меня возникала уверенность, — что никакого замужества не состоится, и я не знала, радоваться этому или огорчаться. Я была бы разочарована, если бы все это распалось, но, с другой стороны, считала, что хорошо было бы остаться дома лет до двадцати трех, как Мария Амелия.

В последние месяцы я часто думала о тех ожесточенных спорах и невольно задавала себе вопрос, какой могла бы оказаться моя жизнь, если бы государственным мужам не удалось тогда прийти к соглашению.

Однако судьба решила иначе, и решение наконец было принято.


Маркиз де Дюрфо вернулся во Францию для получения инструкций от своего суверена. Во французском посольстве происходила спешная перестройка с целью его расширения, поскольку должно было собраться полторы тысячи гостей и было бы нарушением этикета оставить хотя бы одного из них на улице. Этикет! Я неоднократно слышала это слово.

До нас дошли слухи о том, что после перестройки посольства в Вене король Людовик решил соорудить в Версале оперный театр, в котором можно было бы отпраздновать свадьбу.

Матушка твердо считала, что я должна быть одета столь же пышно, как одевались французы. Я не могла сдержать восхищения всей этой суетой вокруг меня и иногда замечала ее добродушно-насмешливый взгляд. Сейчас я задаю себе вопрос, была ли она рада моему легкомыслию, которое не давало мне слишком сосредоточиться на предстоящем отъезде из дома. Если вспомнить убийственное настроение Каролины, то для нее это, вероятно, было утешением.

После возвращения маркиза Дюрфо в Вену все действительно вылилось в великолепный спектакль, в котором мне предназначено было играть самую важную и волнующую роль, поскольку начались официальные церемонии.

Наступил апрель, и на улице потеплело. Семнадцатого числа состоялась церемония отречения, когда я должна была отказаться от прав на наследование австрийского престола. Все это казалось мне лишенным всякого смысла, когда в зале Бургплатц я подписывала акт на латинском языке и давала клятву перед епископом Лейлаха. Церемония показалась мне утомительной, но понравился банкет и бал, последовавшие за ней.

Огромный балетный зал был ярко освещен тремя с половиной тысячами свечей, и, как мне сказали, восемьсот пожарных должны были постоянно стоять наготове и гасить мокрыми губками возможные искры. Когда я танцевала, то забыла обо всем и наслаждалась танцем. Забыла даже о том, что это один из последних балов в моей родной стране.

На следующий день маркиз де Дюрфо устроил прием для австрийского двора от имени короля Франция, и, разумеется, этот прием должен был быть таким же великолепным, если не более пышным, как и торжество накануне вечером. Поэтому для его проведения он снял дворец Лихтенштейна. Это был также замечательный вечер. Я помню, как мы туда ехали, — он находился в окрестностях Ролшшау. По всей дороге деревья были подсвечены. Между ними стояли дельфины с фонарями, озаряя волшебный пейзаж, заставлявший нас издавать возгласы изумления.

В бальном зале маркиз де Дюрфо приказал повесить красивые картины, символизирующие торжественность события, и я запомнила одну из них, на которой была изображена я сама по дороге во Францию. Передо мной расстилался ковер цветов, разбрасываемых нимфами, символизировавшими любовь.

Были фейерверки и музыка. Великолепие того вечера превосходило наши приемы, несмотря на три с половиной тысячи свечей на одном из них.

Девятнадцатого состоялся мой брак по доверенности. Для меня все это было частью какой-то игры, поскольку роль жениха и дофина Франции играл Фердинанд. Все это напоминало мне один из спектаклей, в которых актерами были мои братья и сестры, а я присутствовала в качестве зрительницы, — только на этот раз я уже достаточно выросла, чтобы присоединиться к игре. Фердинанд и я склонили колени перед алтарем. Про себя я непрерывно повторяла: «Хочу и обещаю», чтобы сказать эти слова громко и правильно в нужный момент.

После церемонии стреляли из пушек на Шпитальплатц, а потом был банкет. . Двумя днями позднее мне предстояло покинуть родной дом. Неожиданно я осознала, что меня ждет впереди. Меня поразила мысль, что я могу больше никогда не увидеть матушку. Она призвала меня в свои покои и вновь и вновь повторяла свои наставления. Я слушала ее, и меня стали одолевать мрачные предчувствия.

Она усадила меня за стол и приказала взять перо. Я должна была написать письмо моему свекру, которым теперь становился король Франции. Мне предстояло запомнить это. Я должна стараться угождать ему, должна повиноваться и никогда не вызывать его раздражения. Меня очень обрадовало, что я не должна составлять текст письма. Это было бы сверх моих сил, хотя писать под диктовку матушки было также не очень приятным делом. Она наблюдала за мной. Могу представить себе ее страхи. Я сидела, склонив голову набок, с недовольным сосредоточенным выражением лица, покусывая кончик языка, с неимоверными усилиями выводя детскими каракулями неровные строчки письма. Помню, что я просила короля Франции быть милостивым ко мне и просить от моего имени дофина также проявлять ко мне терпимость.

Сделав паузу, я подумала о дофине, другом важном участнике этого… фарса, комедии или трагедии? Как я могла знать, во что это выльется? Позднее я пришла к мысли, что это было и первое, и второе, и третье одновременно. Что собой представлял дофин? Никто о нем подробно не рассказывал. Иногда сопровождавшие меня лица отзывались о нем, как о прекрасном герое — поскольку таковыми должны быть все принцы. Разумеется, он должен быть красивым. Мы будем с ним танцевать, и у нас будут дети.

Как я жаждала их иметь! Маленькие золотоволосые дети, которые будут обожать меня. Когда я стану матерью, я перестану быть ребенком. Потом мне пришла на ум Каролина — ее несчастные, жалостные письма: «Он очень безобразный, но постепенно к этому привыкаешь…»

Матушка говорила со мной обо всем, с чем я могу встретиться при французском дворе, за исключением… моего жениха.

Потом она положила мне руку на плечо, прижала к себе и стала писать письмо королю Франции. Я смотрела на ее быстрое перо, восхищаясь легкостью, с которой оно порхало по строчкам. Она просила короля Франции заботиться о «ее дорогом, любимом ребенке». «Я прошу Вас быть снисходительным к возможным неосмотрительным поступкам моего дорогого дитяти. У нее доброе сердце, но она легко поддается воздействию в немного своенравна…»К моим глазам подступили слезы, поскольку мне стало жалко ее. Это казалось странным. Однако ее беспокойство было связано с тем, что она прекрасно знала меня и могла себе представить тот мир, в который меня бросали.


Маркиз де Дюрфо привез с собой в Австрию две кареты, которые французский король приказал изготовить специально для того, чтобы доставить меня во Францию. Мы слышали об этих каретах еще раньше. Они были изготовлены Франсьеном, лучшим парижским каретных дел мастером. Король Франции приказал не жалеть денег при их постройке. Франсьен оправдал свою репутацию — кареты были великолепны. Изнутри их обили атласом и со вкусом расписали, снаружи красовались золотые короны, свидетельствовавшие о том, что это королевские экипажи. Мне предстояло сделать открытие, что они не только самые красивые из тех карет, в которых я когда-либо путешествовала, но и самые удобные.

Маркиз прибыл с отрядом личной охраны из ста семнадцати человек, одетых в разноцветные наряды; с гордостью отмечалось, что эта маленькая веселая кавалькада обошлась королю примерно в триста пятьдесят тысяч дукатов. Двадцать первого апреля началось мое путешествие во Францию..

В последние годы я часто вспоминала прощание с матушкой. Она знала, что в последний раз обнимает меня, в последний раз целует. Она вновь давала мне наставления — запомни это, не поступай так… Конечно, она уже говорила мне обо всем этом в своей ледяной спальне, но, зная меня, понимала, что половину из всего сказанного я к тому моменту уже забыла. Я слишком часто пропускала мимо ушей то, о чем она мне говорила. Теперь я знаю, что она молча молилась Господу и святым, прося их оградить меня. Она считала меня беспомощным ребенком, бредущим в дебрях.

— Мое прелестнейшее дитя, — шептала она.

Неожиданно мне не захотелось уезжать от нее, несмотря на уроки, болезненную процедуру прически и ее нотации в холодной спальне. В ноябре мне должно было исполниться пятнадцать лет, и я вдруг ощутила себя юной и неопытной. Мне хотелось попросить разрешения остаться на некоторое время дома, но великолепные экипажи месье де Дюрфо уже ждали меня; Кауниц с нетерпением ждал моего отъезда и был доволен, что все переговоры позади. Только матушка была опечалена, и я гадала, можно ли мне остаться с ней наедине и попросить остаться. Разумеется, это было невозможно. Несмотря на всю ее огромную любовь ко мне, она никогда не позволила бы, чтобы мои капризы нанесли ущерб государственным интересам, а моя судьба предопределялась государственным интересом. Эта мысль заставила меня рассмеяться и в то же время доставила мне удовольствие. Я действительно была очень важным лицом.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17