Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Четвертая высота

ModernLib.Ru / Детская проза / Ильина Елена И. / Четвертая высота - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Ильина Елена И.
Жанры: Детская проза,
Советская классика

 

 


Елена Ильина

Четвертая высота

Эту книгу я посвящаю

светлой памяти

Самуила Яковлевича Маршака,

моего брата, моего друга,

моего учителя

К МОИМ ЧИТАТЕЛЯМ

История этой короткой жизни не выдумана. Девушку, о которой написана эта книга, я знала ещё тогда, когда она была ребёнком, знала её также школьницей-пионеркой, комсомолкой. Мне приходилось встречать Гулю Королёву и в дни Отечественной войны. А то в её жизни, чего мне не удалось увидеть самой, восполнили рассказы её родителей, учителей, подруг, вожатых. О её жизни на фронте рассказали мне её боевые товарищи.

Мне посчастливилось также читать её письма, начиная с самых ранних – на линованных страницах школьной тетрадки – и кончая последними, написанными наскоро на листках блокнота в перерывах между боями.

Всё это помогло мне узнать, как бы увидеть своими глазами всю Гулину яркую и напряжённую жизнь, представить себе не только то, что она говорила и делала, но также и то, что она думала и чувствовала.

Я буду рада, если для тех, кто узнает Гулю Королёву по страницам этой книги, она станет – хотя бы отчасти – такой же близкой, какой она была для тех, кто узнал и полюбил её в жизни.

ЕЛЕНА ИЛЬИНА

ОГОНЁК

– Не уходи, – сказала Гуля. – Мне темно. Мама наклонилась над сеткой кровати:

– Темнота, Гуленька, совсем не страшна.

– Да ведь ничего же не видно!

– Это только сначала ничего не видно. А потом ты увидишь такие хорошие сны!

Мама укрыла дочку потеплее. Но Гуля снова подняла голову. Девочка смотрела на окно, которое едва светилось от уличных фонарей сквозь синюю штору.

– А тот огонёк горит?

– Горит. Спи.

– Покажи мне его.

Мама взяла Гулю на руки, поднесла к окну.

Напротив, над стенами Кремля, реял флаг. Он был освещён снизу и трепетал, как пламя. Этот флаг маленькая Гуля и называла «огоньком».

– Видишь, горит огонёк, – сказала мама. – Он и всегда будет гореть, Гулюшка. Никогда не погаснет.

Гуля положила голову на плечо матери и молча смотрела на пламя, трепещущее в тёмном небе. Мама унесла Гулю в кроватку.

– А теперь спи.

И она вышла из комнаты, оставив девочку одну в темноте.

ТРЁХЛЕТНЯЯ АРТИСТКА

Гулей прозвали её, когда ей не было ещё и года. Лёжа в кроватке, она улыбалась всем, и целый день в комнате только и слышалось:

– Гу-гу…

От этого гортанного голубиного воркованья и пошло имя: Гуленька, Гулюшка. И никто уже не вспоминал, что настоящее имя Гули – Марионелла.

Одним из первых слов, которые сказала Гуля, было слово «сама». Когда её в первый раз спустили на пол, она вырвала руку, закричала:

– Сама! – покачнулась и пошла.

Она сделала шаг, другой и шлёпнулась вниз лицом. Мама взяла её на руки, но Гуля сползла на пол и, упрямо передёрнув плечами, снова затопала. Её несло всё дальше и дальше, из одной комнаты в другую, и мать едва поспевала за ней.

Гуля росла. Всё увереннее топали её ножки по комнатам, коридору и кухне, всё шумней становилось в квартире, всё больше разбивалось чашек и тарелок.

– Ну, Зоя Михайловна, – говорила Гулиной матери няня, приводя Гулю домой с прогулки, – много вынянчила я ребят, а такого ребёнка сроду не видала. Огонь, а не ребёнок. Сладу никакого нет. Как сядет на санки, так и не снимешь с них. Десять раз с горки скатится, и всё ей мало. «Ещё, кричит, ещё!» А ведь санки-то у нас не свои. Сколько слёз, сколько крику, спору! Не приведи бог такого ребёнка нянчить!

Гулю отдали в детский сад.

В детском саду Гуля присмирела. Дома, бывало, она ни минуты не посидит спокойно, а здесь она целыми часами сидела тихо, молча и лепила что-нибудь из пластилина, для которого придумала более короткое название – лепин.

Ей нравилось также строить на полу из кубиков разные дома и башни. И плохо приходилось тем ребятам, которые осмеливались разрушить её сооружение. Вся красная от обиды, она вскакивала и награждала своего сверстника такими тумаками, что он поднимал рёв на весь детский сад.

Но всё же ребята любили Гулю и скучали, если она не приходила в детский сад.

– Она хоть и драчливая, а зато с ней играть здорово, – говорили мальчики. – Она придумывать умеет.

Гулина мать работала в то время на кинофабрике. И режиссёры, бывая у Королёвых, говорили, глядя на Гулю:

– Вот бы нам Гульку в кино!

Им нравилась резкая весёлость Гули, лукавый свет её серых глаз, её необыкновенная живость. И однажды мама сказала Гуле:

– Ты сегодня в детский сад не пойдёшь. Мы с тобой поедем смотреть рыбок и птиц.

В этот день всё было не так, как всегда. К подъезду подкатил автомобиль. Гуля уселась рядом с мамой. Приехали они на какую-то площадь, где толпилось столько народу, что нельзя было ни проехать, ни пройти. Отовсюду слышался разноголосый петушиный крик, хлопотливое кудахтанье кур. Где-то важно гоготали гуси и, стараясь всех перекричать, что-то быстро лопотали индюки.

Пробиваясь сквозь толпу, мать взяла Гулю за руку.

На земле и на лотках стояли клетки с птицей и садки с живой рыбой. В воде медленно плавали большие сонные рыбы и проворно сновали вверх и вниз маленькие золотые рыбки с прозрачными, развевающимися, будто кружевными, хвостами.

– Ой, мама, что это? – вскрикнула Гуля. – Водяные птички!

Но в это время какой-то незнакомый широкоплечий человек в кожаной куртке подошёл к Гуле и, кивнув её маме, взял Гулю на руки.

– Я тебе сейчас что-то покажу, – сказал он ей и куда-то её понёс.

Гуля оглянулась на маму. Она думала, что мама отнимет её у «кожаного дяди», но мама только помахала ей рукой:

– Ничего, Гуленька, не бойся.

Гуля и не думала бояться. Только ей не нравилось сидеть на руках у чужого, незнакомого человека.

– Я сама пойду, – сказала Гуля, – пустите меня.

– Сейчас, сейчас, – ответил он, поднёс её к стеклянному ящику и спустил на землю.

Там, в зелёной густой траве, копошились какие-то длинные, толстые верёвки. Это были ужи. Гуля недолго думая вцепилась в одного из них и потащила.

– Ну и храбрая же ты девочка! – услышала Гуля над собой голос «кожаного дяди».

Трёхлетняя Гуля и не подозревала, что этот дядя был кинооператор и что её только что сняли для новой кинокартины.

В те годы на Трубной площади каждое воскресенье торговали всякой живностью. Любители птиц, рыб, диковинных зверушек всегда могли выбрать здесь по своему вкусу и певучую канарейку, и щегла, и дрозда, и породистого охотничьего щенка, и черепаху, и даже заморского попугая.

Кинооператору привезли Гулю на Трубную площадь, потому что в этот день они снимали картину «Каштанка» по рассказу Чехова. В картине этой собака Каштанка попадает на Трубный торг и теряет своего хозяина в толпе взрослых и детей.

Спустя несколько дней Гуле Королёвой прислали из кинофабрики её первый заработок – два рубля.

Один рубль был истрачен в тот же день. Дома случайно не было денег, и Гулин рубль как раз пригодился на лекарство для самой же Гули.

Другой рубль – большой, новенький, жёлтого цвета – хранится до сих пор у Гулиной матери. Он спрятан в коробочке рядом с льняной шелковистой прядкой Гулиных младенческих волос.

СЛОН И ГУЛЯ

Гулю взяли в зоопарк.

Она шла вместе с мамой по усыпанной песком дорожке мимо длинного ряда клеток с какими-то толсто-рогими козлами, баранами и бородатыми быками. Возле высокой железной ограды они остановились. Гуля увидела за решёткой что-то огромное, клыкастое, с длинным, до земли, носом.

– У, какой! – вскрикнула Гуля, прижимаясь к матери. – Мама, почему он такой большой?

– Такой вырос.

– А я его боюсь?

– Нет, не боишься.

– А кто он такой?

– Слон. Он добрый, и бояться его не надо. У себя дома он даже нянчит маленьких детей.

– Возьми его ко мне в няньки! – сказала Гуля.

– Его отсюда не отпустят, – ответила мама смеясь. – Да и места для него у нас маловато.

Целый год после этого Гуля вспоминала большого, доброго слона.

И когда наконец её опять привели в зоопарк, она прежде всего потащила маму к слону.

Держа в руках большой красно-синий мяч, она подошла к самой решётке.

– С добрым утром, слон! – вежливо поздоровалась Гуля. – Я вас помню. А вы меня?

Слон ничего не ответил, но наклонил свою большую умную голову.

– Помнит, – сказала Гуля.

Мама вытащила из сумочки гривенник.

– Смотри, Гуля, – сказала она, – я брошу ему монетку.

Слон пошарил по земле хоботом, поднял монетку, словно кончиками пальцев, и сунул сторожу в карман. А потом схватил сторожа за воротник и потянул за собой. Сторож не мог устоять на ногах и побежал вприпрыжку, как мальчик. Гуля громко смеялась. Смеялись и другие ребята, столпившиеся у решётки.

– Мама, куда слон его тащит? – спросила Гуля.

– Это он требует от сторожа чего-нибудь вкусного. Ступай, говорит, принеси. Даром я тебе свою монету отдал, что ли?

Сторож послушно ушёл в соседнее помещение, где была кладовая слона, а слон зашагал не спеша, мягко, неслышно, будто он был в валенках.

– Мама, слон булку любит? Можно ему бросить?

Гуля бросила слону булку. Слон задрал кверху хобот, нижняя челюсть у него отвисла, и булка угодила прямо в пасть.

И тут Гуля увидела, что мяч выскользнул у неё из рук и покатился под решётку к слону.

– Мячик! – закричала Гуля. – Слон, отдай, пожалуйста, мяч!

Слон хлопнул ушами и, зажав мяч хоботом, словно в кулаке, посмотрел на Гулю искоса умным маленьким глазком.

– Ну вот, – сказала Гулина мама, – так я и знала. Говорила я тебе – оставь мячик дома!

Но в эту минуту слон выпустил мяч, и он покатился по земле, стукнулся о решётку и откатился назад, к самым его ногам.

– Погоди, Гуля, – сказала мама, – сторож сейчас вернётся и достанет твой мячик.

Но Гули рядом с ней уже не было. Мать быстро огляделась по сторонам.

– Где же это она?

– Ребёнок, ребёнок в слоновнике! – закричали вокруг.

Мать взглянула на решётку. Там, по ту сторону решётки, у самых ног слона стояла её Гуля, казавшаяся от такого соседства ещё меньше.

Слон пошевелился, и все охнули. Ещё секунда, и широкая, тяжёлая слоновья ступня опустится на цветной комочек и раздавит его.

– Сторож, сторож! – закричали люди.

Но слон осторожно переступил с ноги на ногу и попятился назад.

Гуля отвела рукой хобот и спокойно подняла с земли мячик.

– Чего вы все кричите? – сказала она, протискиваясь сквозь прутья решётки. – Мама говорит, что слоны даже нянчат маленьких детей!

Домой Гуля шла молча. Мама с ней не разговаривала. Видно было, что она всё ещё не могла успокоиться после Гулиной проделки.

– Мамочка, прости меня, пожалуйста, – сказала Гуля. – Ты же сама говорила, что я его ничуточки не боюсь. Отчего же ты за меня испугалась?

Из глубины парка донеслись какие-то странные звуки, похожие на гудки парохода.

– Это твой слон кричит, – сказала мама. – Вот какой он бывает злой, если его раздразнить. А кто его раздразнил? Ты! Пожалуйста, в другой раз не лезь без спросу к слонам!

БАРМАЛЕЙ ПРИЕХАЛ!

К большому, широкому подъезду многооконного дома подкатил легковой автомобиль. Это в студию кинофабрики привезли пятилетнюю Гулю.

Накануне вечером к Гулиной матери пришёл её старый приятель, режиссёр кинофабрики. На фабрике ставили в то время картину «Бабы рязанские».

– Ради бога, выручите нас, – сказал он, – дайте нам для «Баб рязанских» вашу Гулю.

И он рассказал, что девочка, которая должна была сниматься в этой картине, так испугалась ярких ламп, трескучих аппаратов, что наотрез отказалась сниматься.

– Ваша Гуля храбрая, она нас не подведёт, – сказал режиссёр.

– Храбрая-то храбрая, – ответила мама, – да боюсь – рановато ей сниматься.

– Ничего, один разок, – успокоил её режиссёр.

И вот Гуля вошла в какую-то странную комнату, всю заставленную зеркалами, высокими лампами в разными непонятными вещами.

Режиссёр посадил Гулю к себе на колени.

– Ты должна напугать вот эту тётю, – сказал он, показывая на красивую большеглазую женщину в пестром платье и платочке. – К ней приедет сердитый дядя. Ты первая его увидишь, побежишь к ней крикнешь: «Дядя приехал!» Поняла?

– Поняла, – сказала Гуля.

И репетиция началась. Гулю нарядили в длинный пёстрый сарафан, на голову надели косыночку.

– Ну чем не баба рязанская? – говорили, смеясь, обступившие Гулю актёры.

И вдруг ярко вспыхнули лампы. Гуля зажмурилась. Яркий, горячий свет брызнул ей в глаза.

– Мама! – невольно крикнула Гуля. Ослепительный световой поток шёл на неё со всех сторон, обжигая глаза.

Откуда-то из-за этого светового потока донёсся до неё знакомый голос режиссёра:

– Ничего, Гуленька, это лампы такие. Ну, как ты напугаешь тётю Настю? Кто к ней приехал?

Гуля подумала немножко и, сделав страшные глаза, закричала:

– Настя, Настя, беги! Бармалей приехал!

Это было всё, что Гуле полагалось сделать в этой сцене. Она теперь могла пойти к маме, которая ждала её в другой комнате. Но ей хотелось знать, что будет с бедной Настей.

Забравшись под стол, Гуля смотрела во все глаза и шептала, грозя Бармалею кулаком:

– Пошёл вон, дурак! Пошёл вон!

И когда дальше по ходу действия «мёртвую» Настю внесли на руках в избу, Гуля, глядя на неё, прижала кулачки к лицу и тихонько заплакала.

Спустя несколько месяцев после окончания картины режиссёры подарили Гуле её портрет в роли самой маленькой из рязанских баб. На этом портрете была надпись:

Талантливейшей актрисе от благодарных режиссёров.

ГОЛУБОЕ ВЕДРО

– Мама, мама, смотри! Синенькое ведро! – кричала в восторге Гуля и тащила свою маму к витрине, где были выставлены игрушки.

За стеклом витрины было много всякого добра – куклы, медвежата, зайчики в полосатых штанах, грузовики, паровозы, – но Гуля смотрела только на вёдра для песка. Они были выкрашены голубой эмалевой краской, и на каждом был нарисован букет цветов.

Давно уже Гуля мечтала о таком ведре. Ей так хотелось подержать его в руках, наполнить песком до самого края, поносить по дорожке сада! Много раз просила она маму купить ей такое ведро, и мама обещала, но только нельзя было понять, скоро она купит или не скоро. «Куплю, когда будут деньги», или: «Куплю, когда будешь хорошая девочка». А когда это будет?

И вдруг сегодня Гулина мечта неожиданно сбылась. Она получила ведро, а в придачу к нему ещё и совок, тоже выкрашенный в голубой цвет. Гуля шла рядом с матерью, весело размахивая ведром.

– Гуля, иди как следует, – сказала ей мама, – ты всех толкаешь.

Но Гуля, казалось, ничего не слышала. Ведро качалось у неё в руках, и она то и дело задевала им прохожих.

Мать рассердилась:

– Если ты сейчас же не перестанешь, я отберу у тебя ведро и отдам его другой девочке!

– Хорошей? – спросила Гуля.

– Да уж получше тебя, – ответила мама.

Гуля недоверчиво поглядела на мать и так махнула ведром, что стукнула им по голове чистильщика сапог, сидевшего на скамеечке.

Мама испугалась.

– Простите, товарищ! – крикнула она и выхватила у Гули из рук ведро. – Ты ударила дядю, дурная девчонка!

– Я нечаянно, – сказала Гуля.

– Ничего, гражданочка! – весело улыбаясь, сказал черноглазый чистильщик. – До свадьбы заживёт!

– А когда у вас свадьба? – спросила Гуля.

Но мать уже не слушала ни чистильщика, ни Гулю. Решительно, быстрыми шагами она направилась к милиционеру, стоявшему на перекрёстке.

– Товарищ милиционер, – сказала она, – у вас есть дети?

– Есть, – ответил милиционер.

– Так вот отдайте им.

И она протянула милиционеру ведро. Он так удивился, что ничего не успел сказать. Мать быстро увела свою дочку, а милиционер так и остался стоять посреди мостовой с голубым ведёрком в одной руке и с милицейским жезлом – в другой.

Гуля шла молча, опустив голову. В саду она уселась на скамейку. Возле кучи свежего жёлтого песка играли дети. Четыре разных ведёрка стояли на дорожке. Какая-то девочка лопаткой насыпала в них песок, а другие дети сейчас же высыпали его обратно. Было очень весело. Но Гуля даже не посмотрела в их сторону.

Мать молча наблюдала за ней. Она ждала", что девочка не выдержит и заплачет. Но Гуля не плакала. Придя домой, она спокойно сказала отцу, читавшему на диване газету:

– Знаешь, папа, мы подарили милиционеру ведро.

– Ведро? – удивился отец. – Милиционеру?

Гуля усмехнулась:

– Игрушечное ведро – настоящему милиционеру.

А когда она вышла из комнаты, мать её рассказала, как было дело.

– Я сама чуть не разревелась, когда в наказание отняла у неё игрушку. Ведь она так мечтала о ведре! А она и виду не показывает, что ей больно и обидно.

Спустя несколько дней Гуля снова заявляет отцу, усаживаясь к нему на колени:

– Знаешь, мы выбросили за окно мою куклу Наташу.

– Кто это «мы»?

– Мы с мамой. И хорошо, что выбросили: плохая была кукла. Пафнутий Иванович гораздо лучше.

Пёстрого курносого клоуна Пафнутия Ивановича Гулин отец принёс ей однажды из театра, где он работал.

Гуля хотела уже слезть на пол. Но отец остановил её.

– Нет, ты скажи мне: как же это случилось, что кукла полетела за окно?

Гуля посмотрела куда-то в сторону.

– А так и случилось, – сказала она. – Мы с куклой сидели на окошке, а мама нам не позволяла. Мама говорит: «Нельзя сидеть на окошке – упадёте!» А мы не слезаем…

– Ну и что же?

– Что же… Меня мама сняла, а её выбросила.

– И тебе совсем, совсем не жалко?

– Немножко жалко, – сказала она и, нахмурив брови, бегом побежала к себе в комнату.

БЕГСТВО В ИСПАНИЮ

Прошло ещё два года.

Приближалась годовщина Октябрьской революции. В доме недавно закончился ремонт. Пахло свежей клеевой краской. В комнатах было тихо.

Но вот в передней раздался звонок. Один, другой, третий…

– Слышу, слышу! Наказанье божье, а не ребёнок! – заворчала суровая, строгая женщина, Настасья Петровна, и пошла открывать дверь.

В переднюю вбежала Гуля, нагруженная покупками.

– Смотрите, какие картинки мама купила мне к празднику! – сказала она. – Броненосец «Потёмкин», крейсер «Аврора»!

Глаза у неё светились счастьем.

Но Настасья Петровна даже не взглянула на Гули-ны покупки и ушла на кухню.

Гуля убежала в свою комнатку и плотно закрыла за собой дверь.

Там она сразу же принялась за работу. Краска на стенах была свежая, и бумага легко к ним приставала.

Странная небывалая тишина воцарилась в доме. Настасья Петровна забеспокоилась – не натворила ли чего-нибудь эта девчонка?

Открыв дверь, она всплеснула руками. Только что окрашенные стены были оклеены картинками. Платье, чулки на Гуле, даже щёки и нос были выпачканы голубой краской.

– Безобразие! – закричала Настасья Петровна. – «Стены испортила!

– Как вы можете так говорить? – возмутилась Гуля. – Ведь это броненосец «Потёмкин»! Крейсер «Аврора»! Как вы не понимаете!

Но Настасья Петровна, не слушая Гулю, принялась сдирать картинки со стен. Гуля вцепилась в её платье. Она рыдала, кричала, топала ногами, но напрасно. Вскоре всё было кончено. Настасья Петровна, ругаясь, ушла на рынок, а Гуля с плачем упала на кровать.

Слёзы текли по её щекам, вымазанным краской, оставляя за собой разноцветные дорожки.

«Что делать? – думала Гуля. – Мама весь день на работе, а с Настасьей Петровной жить вместе прямо невозможно! Хоть бы она в деревню уехала. Так нет, не уедет, нарочно теперь не уедет. Вот возьму, – решила Гуля, – и сама убегу из дому. Ей назло».

Но куда уехать? На дачу? Там холодно. Окна заколочены досками. Ветер воет на чердаке. Нет, если ехать, то в какие-нибудь тёплые страны. Например, в Испанию. Есть такая страна (в кино показывали). Ну конечно, в Испанию! Только надо спросить у кого-нибудь на улице, где она.

Гуля встала, вытерла полотенцем мокрое от слёз лицо и начала собираться в дорогу. Первым делом она взяла с этажерки свои любимые книжки – «Детки в клетке» и «Лампу Аладдина». Потом подумала и достала из ящика маминого стола несколько серебряных гривенников и медяков. После этого открыла бельевой шкаф и вытащила из кучки аккуратно сложенного белья простыню.

«Это будет моя палатка, – решила Гуля. – Ведь мне придётся ночевать прямо в поле или в лесу».

Она засунула простыню в чемоданчик. Сверху положила книжки и своего старого друга Пафнутия Ивановича. Всю мелочь, которую нашла в столе, положила в карман передничка.

«Пальто тоже надо взять, – подумала Гуля. – И зонтик. А то ещё вдруг в Испании пойдёт дождь».

Она вытащила из шкафа свой крошечный розовый зонтик, обшитый кружевами.

И, уверенная в том, что она обеспечила себя на все случаи жизни, Гуля оделась, взяла в руки чемоданчик, зонтик и отправилась в далёкий путь. Во дворе она простилась со всеми знакомыми ей ребятами.

Когда Настасья Петровна вернулась домой, соседские дети спокойно заявили ей:

– А ваша Гуля уехала в Испанию.

Настасья Петровна бросилась на розыски Гули и часа через два нашла её на вокзале – девочка сидела на скамейке, дожидаясь отхода дачного поезда. Кое-как приволокла она беглянку домой. Гуля упиралась и плакала.

Соседи позвонили матери на работу. Когда она вошла в комнату, Гуля, рыдая, бросилась ей навстречу.

– Я не могу больше так жить! – сказала она. Мама села на диван и притянула дочку к себе.

– Ну, расскажи, что случилось. С Настасьей Петровной опять не поладила?

Слёзы душили Гулю.

– Она ничего не понимает! – еле выговорила Гуля, заливаясь слезами. – Тебя и папы целый день дома нет, а она ничего не понимает. Я так красиво по стенам расклеила твои картинки, думала – она обрадуется, а она говорит: «Стены испортила» – и всё порвала, ножом соскоблила. Отдай меня в школу!

– Хорошо, Гуленька, мы что-нибудь придумаем. Только в другой раз не убегай без спросу в Испанию.

Мама уложила дочку на диван и укрыла её. Гуля успокоилась и уснула.

А мама долго ещё сидела возле неё, гладя её голову. Среди её мягких льняных кудрей чуть темнела на затылке прядь каштановых волос.

«Растёт моя дочка, – думала мать, – вот и волосы начинают темнеть. Как-то у неё сложится жизнь?..»

«АДАМ»

Гуле шёл седьмой год. Она давно уже умела читать – чуть ли не с пяти лет, – но отдавать её в школу было ещё рано. Знакомые посоветовали матери устроить её в группу, которой руководила старая учительница-француженка: девочка будет играть и гулять вместе с другими детьми, да, кстати, и языку научится.

И вот Гуля в первый раз пришла к учительнице.

В комнате со старинной, полинявшей мебелью и множеством картинок и фотографий на стенах, кроме Гули, было ещё двое детей: мальчик Лёлик, с длинными кудрями, похожий на девочку, и стриженая девочка Шура, похожая на мальчика.

Дети уселись за низенький столик, а старушка учительница взяла зелёного тряпичного зайца и запела непонятную песенку. Заяц у неё в руках принялся отплясывать на столе какой-то смешной танец. У него прыгали уши и болтались ноги, дети смеялись и повторяли за учительницей странные слова песенки.

Гуля смотрела на всех молча, исподлобья. Но вот она решилась что-то спросить.

– Адам, – сказала она наконец, – почему…

– Что ты сказала? Повтори, – удивилась француженка.

– Адам, – повторила Гуля.

– Не «адам», а «мадам» нужно сказать.

– Мадам, – снова начала Гуля, – разве русский язык такой плохой, что нужно учить ещё французский?

Ей это казалось удивительным. Зачем петь песенки на непонятном языке, когда есть на свете такой хороший, такой понятный русский язык? И к тому же, зачем нужно заставлять плясать этого зелёного зайца? Дома у Гули тоже был заяц, только не зелёный, а голубой, но он уже года три как лежал в ящике с другими старыми игрушками. Гуле скоро нужно было поступать в школу, а её забавляли, как маленькую!

Старушка не знала, что ответить Гуле. Она подумала немножко и велела детям устроить хоровод. Мадам взяла за руки Лёлика и Шуру, а Шура протянула руку Гуле. Но Гуля вырвалась и села на стул.

– Я не люблю танцевать утром, – сказала она. – Я люблю утром читать.

Француженка недовольно покачала головой:

– Ты непослушная девочка. Ну хорошо, мы будем читать.

Но оказалось, что в этой группе читают тоже не по-русски, а по-французски. И не сказки читают, а только азбуку.

Мадам раздала детям картинки с нарисованными на них буквами: а, бе, се, де…

Дело было нехитрое. Гуля быстро запомнила все буквы. Не прошло и месяца, как она уже умела довольно бегло читать по-французски.

На прогулках в саду она торопила свою «адам» домой:

– Пойдём почитаем ещё немножко вашу французскую книжку.

А к концу зимы она научилась не только читать, но и писать. Когда она на уроках очень уж расходилась и шалила, мадам надевала пенсне и говорила:

– Спокойно! Сейчас мы будем писать диктант. Но Гуля и этот урок превращала в весёлую игру.

– «Дитя лежит в колыбели, – мерным голосом диктовала мадам французские фразы. – Птичка сидит на дереве. Бабушка вяжет чулок. Дедушка курит трубку».

А Гуля выводила в тетрадке:

«Бабушка лежит в колыбели. Дитя курит трубку. Птичка вяжет чулок. Дедушка сидит на дереве».

И, стараясь не смеяться, с самым серьёзным видом протягивала тетрадку своей «адам».

Француженка поправляла пенсне и принималась вслух читать Гулины каракули.

– Что такое? – говорила она, хмуря брови. – «Птичка вяжет чулок? Дитя курит трубку?» Ничего не понимаю!

Гуля покатывалась со смеху, а вместе с ней – Лёлик и Шура.

Добрая старушка прощала Гуле эти проказы. Она считала, что, играя, переставляя по-своему французские слова, Гуля скорее их запомнит. Она только следила за тем, чтобы каждое слово было написано правильно, без ошибок.

Так весело и мирно шли эти занятия. И никто в группе не подозревал, какую новую проделку задумала Гуля.

Однажды, когда в тёплый весенний день вся группа в полном сборе гуляла по улице, Гуля неожиданно остановилась у подъезда трёхэтажного каменного дома.

– Мадам, – сказала она, – пожалуйста, подождите меня здесь, я сейчас вернусь.

И, приоткрыв тяжёлую дверь, она исчезла.

– Мадам, а ведь это школа! – сказала Шура. – Видите – написано?

И девочка показала на прибитую к двери вывеску.

– Стойте оба здесь, – ответила француженка. – Я сейчас буду посмотреть.

Лёлик и Шура остались одни. Они взялись за руки и прижались к стене дома, чтобы их не переехала машина.

Гуля вернулась первая.

– А где адам? – спросила она. – То есть мадам?

– Пошла тебя искать, – ответили Лёлик и Шура вместе. – А ты где была?

– После расскажу!

В это время из дверей школы выбежала взволнованная мадам.

– Скверный девочка! – набросилась она на Гулю. – Где ты ходил?

Когда она волновалась, она говорила по-русски ещё хуже, чем обычно.

Гуля помолчала немного, а потом сказала серьёзно, как большая:

– Простите, мадам. Я в школу поступила. В первый класс. Завтра нужно будет отнести метрику.

Мадам только всплеснула руками. На другой день Гулина мама отнесла в школу документы.

Так Гуля сама отдала себя в школу.

ПЕРВОКЛАССНИЦА

В первом классе Гуля оказалась выше всех ростом, хоть и моложе всех по возрасту.

На первых порах ей пришлось нелегко.

Какому-то озорному мальчишке приглянулись её кудрявые волосы. Он незаметно подкрадывался к ней сзади, всовывал палец в локон и дёргал. Это было больно и обидно. Гуля рассказала об этом дома, но мать спокойно отнеслась к её жалобам.

– Договаривайся с ними сама. Не можешь договориться, дай сдачи. А учительнице не жалуйся.

И Гуля не стала давать себя в обиду.

Ей очень нравилось в школе. В парте у неё было целое хозяйство. В одном углу лежали новенькие книжки и тетрадки, в другом стоял лакированный пенал, а в пенале чего-чего только не было! И карандаши, и блестящие пёрышки, и резинки.

Однажды Гуля принесла с собой в класс маленькую шерстяную обезьянку и стала устраивать ей из книжек и пенала уютный домик. Она не заметила, как вошла в класс учительница. Начался урок.

Учительница что-то долго читала вслух, но Гуля ничего не слышала.

– А теперь Гуля Королёва прочтёт нам этот рассказ, – вдруг сказала учительница.

– Какой рассказ? – спросила Гуля, вставая с места.

– Тот, который я только что вам прочла.

– Я ничего не слыхала, – проговорила Гуля и опустила голову.

– Стыдно, Королёва, – сказала учительница. – Ты невнимательна, и я ставлю тебе «плохо».

Вскоре в одной из комнат кинофабрики, где работала мать Гули, раздался телефонный звонок.

– Позовите мою маму! Товарища Королёву! – послышался в трубке взволнованный голос. – Мама, это ты? Мама, мне плохо!

Мать чуть не выронила из рук телефонную трубку.

– Гуленька, что с тобой? Сейчас же иди к школьному врачу! Я скоро приеду за тобой в школу.

– Я не в школе, – послышалось в ответ. – Я уже дома.

– Ну и хорошо, что дома. Скорей ложись в постель. Что у тебя болит?

– Мама, ты не понимаешь! – сказала Гуля. – Не мне плохо, а у меня «плохо»!

– Как плохо? Говори толком. Что у тебя болит? Голова? Горло?

– Да что ты, мама! Я же говорю, мне не вообще плохо. Мне по русскому устному «плохо»!

Мать вздохнула с облегчением.

– Так бы и сказала. Это ещё ничего, если только по русскому устному.

– Да, ничего! Тебе всё ничего, – обиделась Гуля. – А мне от этого «плохо» очень плохо!

В другой раз, когда Гуля и в самом деле заболела, мать ей не поверила.

– По какому предмету «плохо», – спросила она, – по устному или по письменному?

– Горло болит! – еле выговорила Гуля. – И тошнит что-то…

Когда мать приехала домой, Гуля уже лежала на кровати вся красная от жара. Приехавший доктор осмотрел её и произнёс одно из тех слов, которых так боятся все матери:

– Скарлатина.

В БОЛЬНИЦЕ

В большом саду перед окном нижнего этажа стояла мать Гули. С грустью смотрела она на худенькую стриженую девочку в длинной рубашке и в халатике, которая теперь, после болезни, совсем не похожа была на прежнюю весёлую Гулю.

Из-за плотно закрытого окна не слышно было Гули-ного голоса. Но лицо Гули выражало полное отчаяние. Она что-то быстро писала на большом листе бумаги, приложив его к подоконнику, и потом показывала свои каракули маме в окно. Вкривь и вкось было написано:

«Мама, возьми меня отсюда! С меня вся кожа слезла. Я больше не могу тут жить!»

В ответ мать Гули писала ей на листках из блокнота:

«Гуленька, потерпи ещё совсем немножко. Скоро я возьму тебя домой. Дома тебя ждут замечательные подарки».

У Гули дрожали губы и подбородок, но она крепилась и не плакала, хотя ей было всего только восемь лет.

Когда мать ушла, Гуля отправилась с горя на кухню, чтобы узнать меню сегодняшнего ужина. Это было очень интересно – три раза в день бегать на кухню, а потом обходить все палаты своего отделения и говорить ребятам, лежащим в постели, что будет к завтраку, к обеду или к ужину.

– Макаронная запеканка и кисель! – торжественно провозгласила Гуля.

Но, к сожалению, оказалось, что какая-то долговязая бритая девчонка из соседней палаты уже успела раньше Гули сбегать на кухню, и новость эта ни на кого не произвела впечатления.

Гуля села на кровать и вздохнула. До ужина оставался ещё целый час. Она принялась декламировать шёпотом стихи своего любимого поэта Некрасова. И вдруг, незаметно для неё самой, в голове у неё стали складываться какие-то новые, нигде не подслушанные слова и строчки про её маленького рыжего щенка Петьку, оставшегося дома:

Что ты, родименький,

Что ты, собачечка,

Что ты сидишь там в углу?

Скучно собачечке,

Скучно родименькой

Тихо сидеть там в углу.

Ну, подойди, я тебя приласкаю.

Хлебушка нету в дому.

Вот засыпает мой рыженький, маленький

В тихом своем уголку.

«Как это у меня получилось? – подумала Гуля. – Это уже не такие глупые стихи, как те, про Африку».

И она вспомнила первое своё стихотворение, которое она сочинила, когда ей было четыре года:

Птицы скоро улетают

Стаями домой,

Африка для них душиста,

Африка им край родной.

«Надо будет записать стишок про Петьку», – решила Гуля.

Она взяла карандаш, клочок бумаги и написала большими буквами:

СТИХ ПРО ПЕТЬКУ.

И вдруг ей захотелось спать. Глаза стали у неё слипаться, голова сделалась тяжёлая, и Гуля упала ничком на подушку.

Когда на ужин принесли миску, наполненную горячими макаронами, Гуля уже спала крепким сном.

ДРУЗЬЯ И ВРАГИ

Вернувшись из больницы, Гуля нашла дома целую библиотечку. На полочке были расставлены новые книжки, от которых ещё пахло типографской краской. Больше всего Гуле нравились книжки о путешествиях.

«Вот бы поскорее вырасти, – думала Гуля, – и самой сделаться путешественницей!»

И вдруг неожиданно Гулина мечта исполнилась. Гуля уехала вместе с матерью далеко-далеко, в Армению.

Для матери это была служебная командировка, а для Гули – одна из самых весёлых поездок.

Во дворе дома, где они остановились, пахло гарью от маленького очага, сложенного из камня против самой двери. Перед очагом сидела на корточках девочка с чёрными, туго заплетёнными косичками. Девочка мешала что-то большой ложкой в медном тазу. Из таза поднимался сладкий медовый запах, и пахло мёдом даже на улице.

Время шло к осени. Солнце уже не палило, как летом, а грело спокойно и бережно.

– Как тебя зовут? – спросила Гуля у девочки.

Девочка поправила по очереди обе косички и стала рассматривать ложку, будто в первый раз её увидела.

– Гаянэ, – тихо ответила она.

– Ты в школе учишься? – спросила Гуля.

– Конечно, учусь, – нараспев сказала Гаянэ.

– А ты любишь свою школу?

– Конечно, люблю.

– А подруги у тебя есть?

– Конечно, есть.

– А со мной хочешь дружить?

– Конечно, хочу, – усмехнулась Гаянэ.

– А где твоя школа, близко?

– Не очень близко, – ответила Гаянэ, – немножко далеко.

Гуля села на ступеньку рядом с Гаянэ. Постепенно девочка сделалась разговорчивей, и Гуля узнала от неё, что две снежные горы, поднимающиеся за облака, называются Арарат и что армяне ещё их называют по старинке Сис и Масис – Малый Арарат и Большой. А Гуля рассказала Гаянэ, что она с мамой проезжала на поезде через какие-то горы и что, когда они рано утром вышли на станцию Алагёз, было очень холодно.

– Так всегда на горах бывает, – сказала Гаянэ. – Вон гора Алагёз. – И она показала рукой на гору, возвышающуюся как раз напротив Арарата. – Мой старший брат Каро на самый верх лазил.

– А где он сейчас? – спросила Гуля.

– А вот, – кивнула Гаянэ на мальчика в меховой шапочке.

Мальчик сидел верхом на ограде, выложенной из камня, и глядел куда-то вдаль из-под руки.

– Это он смотрит, чтобы чужие мальчики наши груши и айву не таскали, – объяснила Гаянэ.

– Жалко, моего старшего брата Эрика здесь нет, – вздохнула Гуля. – Эрик бы им показал!

Гуля сказала это не задумываясь и сама удивилась своим словам. Эрик вовсе не приходился ей братом, он был её товарищем с самого раннего детства, но Гуля в эту минуту позавидовала Гаянэ, что у той есть брат, и придумала себе старшего брата.

Дружба Эрика и Гули началась ещё с тех пор, когда обоим было всего по три года.

Впрочем, в те времена Гуля нередко обижала Эрика. Однажды она унесла домой его белого плюшевого слона и долго не хотела с ним расставаться. Она говорила:

– Слон мне сам сказал – он не хочет жить у Эрика, он хочет жить у меня.

Эрик долго и терпеливо ждал, пока слону снова не захочется вернуться к своему настоящему хозяину.

Но чаще случалось, что Гуля отдавала Эрику свои игрушки. Она даже подарила ему своего любимого клоуна Пафнутия Ивановича.

Потом они с Эриком поступили в разные школы и стали видеться реже. Но всё же они всегда жили в одном городе.

А теперь Эрик был за тысячи километров от Еревана – в Москве.

– А он большой, твой брат? – спросила Гаянэ.

– Большой, – сказала Гуля, – может быть, даже больше твоего Каро.

И Гуля посмотрела в ту сторону, где был мальчик в меховой шапочке.

Мальчик грозил кулаком кому-то стоявшему по ту сторону каменной ограды и что-то сердито кричал на своём языке. Вдруг из-за ограды полетели прямо в него комья глины.

Гуля сорвалась с места и подбежала к ограде. Она быстро вскарабкалась и закричала:

– Эй вы, мальчишки! Если вы сейчас же не перестанете, я позову моего старшего брата Эрика. У него есть настоящее охотничье ружьё!

Неприятели с изумлением смотрели на незнакомую девчонку, совсем не похожую на тихих и робких девочек, которых они привыкли видеть на улицах своего города.

Один из них, самый смуглый и крепкий, смотрел на Гулю, открыв рот и не мигая.

– Постой, постой! – сказала Гуля. – Я до тебя доберусь!

Неизвестно, понял ли мальчик её слова, но только он круто повернулся и убежал. За ним бросились наутёк и все остальные.

– Они теперь с другого конца прибегут, – сказал Каро, – я уж их знаю!

– А ты не зевай. Беги им навстречу! – приказала Гуля. – И чуть что кричи: «Эрик»!

Каро сполз с ограды и со всех ног бросился в противоположный конец двора. Скоро оттуда донёсся его отчаянный голос:

– Эрик! Сюда Э-рик! Гуля бросилась на помощь.

– Эрик идёт! – закричала она на бегу. – Ружьё заряжает!

Каро стоял на покатой крыше дома. Он радостно замахал руками:

– Побежали!

– Ага! – закричала Гуля. – Испугались! Каро сполз на землю.

– А у тебя правда есть брат Эрик? – спросил он. Гуля кивнула головой:

– Двоюродный…

– А где он сейчас? Дома сидит?

– Дома… в Москве.

Чёрные брови Каро высоко поднялись. Но, сообразив что-то, он засмеялся.

– Хитрая! Брат в Москве, а она весь Ереван братом пугает.

– Хочешь со мной дружить? – спросила Гуля. Каро переступил с ноги на ногу, усмехнулся:

– У меня сестра Гаянэ есть. В Ереване, а не в Москве. С ней дружить можно.

– А с тобой нельзя? Каро смутился:

– Почему нельзя? Всё можно.

И с этого дня Гуля подружилась с Гаянэ и Каро. А неприятельская армия издали с завистью наблюдала, как брат и сестра отбирали для приезжей девчонки самые спелые, самые сочные груши.

Скоро и враги прониклись к этой приезжей уважением. Случилось это так.

Во дворе у них жил на привязи большой, сердитый пёс Абрек. Далеко вокруг разносился его хриплый, свирепый лай.

Несколько раз останавливалась Гуля у ворот двора, где жил Абрек, и заглядывала в калитку, но Абрека не было видно.

Наконец, набравшись храбрости, Гуля вскарабкалась на выступ в каменной ограде и увидела большую серую овчарку. Собака отчаянно крутила головой, стараясь освободиться от толстой верёвки, заменявшей цепь.

– Сейчас я тебе помогу! – закричала Гуля, перемахнула через ограду и, спрыгнув вниз, побежала прямо к конуре.

– Куда?! – закричал ей вслед Каро, появившийся вдруг над оградой. – Разорвёт! На куски разорвёт!

– Ничего, – сказала Гуля, – не разорвёт.

Абрек мрачно уставился на Гулю и, рванувшись вперёд, залаял с таким остервенением, что сразу лишился голоса. Гуля остановилась.

– Абрек, – сказала она самым ласковым голосом, – не бойся, маленький, я тебя не обижу…

Абрек до того удивился, что так и осел на задние лапы.

А Гуля, подойдя к страшному псу, погладила его между ушей и принялась отвязывать верёвку. Пёс, казалось, сошёл с ума от радости. Он запрыгал вокруг Гули, потом вскочил на задние лапы, а передние положил ей на плечи.

Отвязав Абрека, Гуля взяла его за ошейник, и сторожевой пёс, которого боялись все окрестные жители, спокойно и кротко пошёл рядом с девочкой, осторожно ступая у самых её ног.

И с этого дня о Гуле по всей улице пошла слава, что она никого и ничего на свете не боится.

Но вот настал день Гулиного отъезда. У ворот стояла линейка. Каро вынес чемоданы.

Мать Каро, маленькая тихая женщина, протянула Гуле плетёную корзинку, наполненную виноградными гроздьями. Подошла Гаянэ. Она плакала.

Гуля обняла её, поцеловала.

– Не плачь, Гаянэ. Приезжай к нам в Москву.

Поодаль стояли молча соседские мальчишки, бывшие Гулины враги, а теперь друзья. Когда линейка тронулась, Гуля помахала им рукой.

И сейчас же вся ватага бросилась ей вслед, а двое самых ловких прицепились к задку линейки. Возница крикнул им что-то на своём языке, мальчики засмеялись и ещё крепче ухватились за край линейки.

Но это было ещё не всё. Волоча за собой верёвку, на улицу выскочил взлохмаченный Абрек. В несколько прыжков догнал он всю компанию и побежал впереди линейки.

– Абрекушка! – закричала Гуля. – Мама, возьмём его с собой!

Мама только рукой махнула.

Но вот линейка покатила под гору, и мальчики соскочили на землю.

– Прощайте! – крикнула им Гуля, и они оба сняли шапки и махали Гуле до тех пор, пока линейка не скрылась из виду…

ГУЛЯ И ЭРИК

Медленно и торжественно подходил к московскому перрону поезд. Паровоз показался издалека – оттуда, где ещё не начиналась платформа.

Эрик бросился навстречу подходившему поезду.

На площадках вагонов уже толпились пассажиры, подзывая носильщиков. Эрик вглядывался в лица, ища глазами Гулю.

Уже пассажиры высыпали на платформу, а Гули всё не было. И вдруг Эрик услышал знакомый звонкий голос:

– Эрастик!

Так называла его одна только Гуля.

Она высунулась из окна, почерневшая на южном солнце. Эрик бросился к вагону, пробиваясь сквозь шумящую толпу, натыкаясь на чемоданы и кули. Доски перрона застучали под его ногами. И, не слыша за собой голоса матери, которая бежала следом за ним, не помня себя от радости, Эрик взобрался на площадку вагона. А на площадке, топая ногами от нетерпения, уже стояла Гуля с большой круглой корзинкой в руках.

– Это тебе виноград! – закричала она. – А внизу там персики. Только они уже размякли. Их придётся или очень скоро съесть, или просто выбросить… А ещё я хотела привезти тебе одного чудного щенка, но, кажется, он был бешеный.

– И, должно быть, он тебя укусил, Гуля, – сказала мама. – Посмотри, вон стоит тётя Маша, а ты с ней даже не здороваешься, только болтаешь какие-то пустяки.

– Машенька! – закричала Гуля и, соскочив на перрон, повисла на шее у матери Эрика.

– А ваша квартира, дорогие мои, ещё не готова, – сказала тётя Маша. – Маляр обманул нас и третий день не приходит. Вам придётся заехать к нам.

– Ура! – закричала Гуля. – Молодчина маляр. Ура!

– Ура! – ещё громче подхватил Эрик.

И скоро маленькая комната тёти Маши наполнилась шумом, смехом и той особой суетой, которая всегда бывает в первые минуты встречи.

На столе появилось армянское лакомство чухчель с начинкой из винограда, тонкий хлебец лаваш и лепёшки. Сладко запахло перезрелыми персиками. В стаканах засверкало красное ереванское вино.

А по единственному подоконнику маленькой комнаты уже бегали две белые крысы с розовыми глазками и длинными голыми хвостами. Это Гуля успела сбегать в свою школу и притащить крыс из живого уголка.

Крысы бесшумно сновали по подоконнику. Эрик и Гуля кормили их крошками хлеба, а старая няня, укладывая спать маленького Мику, братишку Эрика, поглядывала искоса на Гулю и ворчала:

– И так тесно, ребёнку дышать нечем, а она этакую нечисть в дом притащила!

– Да что вы, нянечка, они чистенькие! – уверяла Гуля. – Смотрите, какие они хорошенькие!

Её мама только рукой махнула.

– Не может Гулька жить без своего зверинца. Прямо беда с ней! В Ереване за ней ходили огромные лохматые псы. Их боялись все ребятишки, а она их любила так же нежно, как этих своих крыс.

Когда обе матери ушли из дому, Гуля шепнула Эрику – так, чтобы не слышала няня:

– Я тебе хочу что-то сказать по секрету.

– Пойдём в коридор, – предложил Эрик.

Ребята выбежали в тёмный коридор, ведущий в кухню.

– Я не знаю, что делать, Эрик, – начала Гуля, – морская свинка сидит в школе совершенно одна. Никто из ребят не подумал взять её на лето!

– Возьмём её к нам! – сказал Эрик.

– А няня? Она и так ворчит из-за крыс.

– Мы её под кровать посадим! – придумал Эрик.

– Кого под кровать? – засмеялась Гуля. – Няню?

– Свинку.

– Свинку нельзя под кровать. Ей под кроватью будет плохо. Ей нужен воздух и свежая трава.

– А где взять траву? – спросил Эрик. – Я придумал! На берегу Москвы-реки травы сколько хочешь. Пойдём нарежем!

И, юркнув в кухню, Эрик через минуту уже выбежал оттуда с кухонным ножом в руке.

– А корзинку для травы? – напомнила Гуля.

– Можно взять ту, в которой ты привезла виноград, – сказал Эрик.

И, когда няня, уложив Мику, задремала сама, Эрик и Гуля выбежали из дому.

На берегах, не обшитых ещё в те годы гранитом, желтела осенняя полуувядшая трава. Эрик и Гуля со всем усердием принялись за работу, и скоро корзинка была полна.

Когда обе матери вернулись домой, они ещё из передней услышали сердитый голос старой няни:

– Да что ж это такое? Да где ж это видано? Хоть из дому беги…

– Что там случилось? – спросила Гулина мама и быстро отворила дверь.

В углу комнаты на траве сидела, тяжело дыша, рыженькая морская свинка. Эрик и Гуля стояли у окна, понурив головы. Крупные слёзы текли по щекам Гули.

– Машенька, – сказала Гуля и посмотрела на мать Эрика с мольбой и отчаянием, – свинка умрёт в школе от голода и тоски!

Но никакие уговоры не могли убедить взрослых в том, что свинку необходимо оставить дома.

С охапкой травы в одной руке и со свинкой – в другой Гуля вышла из дому. Она крепко прижимала свинку к сердцу и горько плакала.

Следом за ней шёл Эрик и утешал Гулю как только мог…

С ДЕТЬМИ ГЕРОЕВ

Прошла зима. А в одно весеннее утро в Гулиной жизни произошло большое событие.

– Мы поедем с тобой в детский дом МОПРа, – сказала мама.

Слово «МОПР» Гуля слышала ещё в раннем детстве. Не понимая, что это значит, она уже знала, что мама работает в каком-то МОПРе, а когда подросла, то уже стала понимать, что это значит «Международная организация помощи борцам революции».

Гуля очень любила, когда в гости к ним приходил французский писатель Леон Муссинак. Гуля усаживалась рядом с ним и могла подолгу, не проронив ни слова, его слушать.

«Вот хорошо, – думала она, – что адам учила меня французскому. Это так интересно всё, что говорит милый, милый наш Муссинак!»

Особенно запомнилась Гуле песня, которую он пел, рассказывая об Испании: «Тореадор, смелее в бой!»

Однажды во время испанской революции 1931 года группа партизан-французов переносила в Испанию тайными тропами через Пиренеи тяжёлые ящики с оружием. Когда люди уже совсем выбились из сил, один из французов, писатель Поль Вайян Кутюрье, бесстрашный, весёлый человек, завернулся в плащ и бодро запел: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор! Тореадор!»

Эта песня – ария из оперы «Кармен» – так неожиданно прозвучала здесь, в горах, что все невольно рассмеялись, повеселели, и это дало измученным людям силы преодолеть усталость и продолжать путь.

Гуля слушала Муссинака, не сводя с него глаз, а потом часто, закутавшись в мамин платок и перебросив его через плечо, шагала по комнате и пела, раскатисто произнося «р»: «Тор-реадор, смелее в бой!»

Но никто не мог предположить тогда, что, спустя каких-нибудь десять лет, эта девочка, с волнением слушающая рассказы о героях, сама станет героиней и поднимет людей на подвиг так же неустрашимо, как это сделал пламенный борец за свободу Вайян Кутюрье…

А пока она только прислушивалась, присматривалась, сама не сознавая того, что учится стойкости и бесстрашию…

Когда Муссинак уезжал на родину, Гуля послала с ним письмо французским ребятам.

«Дорогие друзья, – написала она на листке, вырванном из тетрадки, – как вы поживаете? Обязательно, обязательно приезжайте к нам в гости!»

Французские друзья в гости к Гуле не приехали, но прислали ей с Муссинаком, снова приехавшим в Советский Союз, подарок – пушистую вязаную кофточку.

Гуля ласково проводила ладонью по этой мягкой ворсистой кофточке и говорила:

– Вот спасибо французским ребятам! Хоть бы одного из них увидеть! Хоть бы самого маленького!

И подумать только – мечта её исполнилась! Она едет в детский дом, где живут ребята, да ещё при этом не из одной только Франции, а из многих, многих стран! Мама говорит, что там живут немцы, китайцы, японцы, болгары…

Своей радостью Гуля поделилась первым делом с Эриком. Она позвонила ему по телефону:

– Знаешь, Эрастик? Есть такой город Иваново. Там фабрики ткацкие. А за Ивановом – речка Талка. Наверное, хорошая речка. Правда? Уж очень название весёлое – вроде Наталки. Так вот, у этой самой Талки-Наталки есть детский дом. Мама туда едет и меня с собой берёт!

И Гуля пообещала Эрику, что расскажет ему все-всё, как только вернётся.

…Гуля и её мама сошли с поезда и поднялись вверх по ступеням на высокий железнодорожный мост. Отсюда открывался широкий простор. По обе стороны тянулись и уходили вдаль, изгибаясь и поблёскивая сталью, рельсы, виден был город с его фабричными трубами и зеленью садов, а ещё дальше темнел лес. Над горизонтом стоял огненный диск заходящего солнца.

– А вон и детский дом, – сказала мама.

– Где? Где? – с нетерпением спросила Гуля.

– А вон… У самой опушки леса. – И мама показала на белеющий вдалеке двухэтажный дом. – Ну, пойдём, Гулюшка.

Зоя Михайловна шла не спеша, а Гуля то убегала от неё вперёд, то возвращалась назад, чтобы задать маме какой-нибудь вопрос.

– Мама, а как эти ребята разговаривают друг с другом? Китайские говорят по-французски или французские говорят по-китайски?.. Мама, а родители их дома остались?

Когда Гуля узнала, что у некоторых из детей родители убиты, а у других сидят в тюрме, она замедлила шаг.

– Что же ты? – спросила Зоя Михайловна, оглядываясь. – Устала?

– Нет, – отозвалась Гуля. – Ты пойди вперёд… Я немножко подумаю, а потом тебя догоню.

Радость, которую она чувствовала весь день, вдруг померкла. Она думала о том, что сейчас увидит грустных, бледных, заплаканных ребят.

Мама взяла её за руку, и они вошли в детдомовский сад.

Стёкла окон так и сверкали, отражая багряный свет заходящего солнца. Перед большой верандой бил фонтан. Слышалось неумолкающее, задумчивое, чуть печальное журчание, как будто фонтан тихонько бормотал что-то такое, о чём знал только он один…

И опять Гуля подумала о детях этого дома, которым пришлось испытать то, что бывает только в страшных сказках.

Но тут откуда-то из-за веранды на песчаную дорожку выехал педальный автомобиль, и маленький краснощёкий мальчуган, сидевший на нём, весело загудел и заболтал что-то на своём языке. Гуля посторонилась, чтобы дать ему дорогу, и в эту минуту целая ватага таких же разрумянившихся и весёлых ребят выбежала из глубины сада. В руках у одного из них был волейбольный мяч.

При виде этой весёлой, беззаботной ватаги Гуля сразу забыла о страшных сказках и уже не думала больше о том, что пережили не так давно эти ребята.

Когда сели ужинать, Гуля оказалась за одним столиком с болгарами – с двумя мальчиками и девочкой. Все трое очень понравились Гуле, особенно девочка. Звали её Росица. У неё были длинные иссиня-чёрные вьющиеся волосы, зачёсанные за уши, серо-зелёные, как будто прозрачные, глаза и ямочка на подбородке.

– Я не могла ещё много научить русский, – сказала Росица, словно извиняясь перед Гулей, – поэтому у меня есть много ошибки.

Но Гуле сразу всё полюбилось в её новой подруге, даже её ошибки. И скоро Гуля узнала, что Росица жила в главном городе Болгарии, в Софии, что она «школьничка», «ученичка» четвёртого класса.

– Я очень хочу, – говорила Росица, – иметь много приятельки в Советская Россия.

– Какое у тебя имя красивое, – сказала Гуля. – Росица. Совсем как роса. Росинка.

На ночь Гулю уложили в одной комнате с Росицей. А утром мама сказала Гуле:

– Я уезжаю, Гулюшка.

– А я? – с тревогой спросила Гуля. – Мне ещё не хочется уезжать.

– Меня просили оставить тебя погостить, – успокоила её мама. – Но смотри, Гуленька, не озорничай. Было бы очень стыдно, если бы советская девочка вела себя хуже, чем другие дети.

– Хорошо, мама, – серьёзно ответила Гуля. – Я понимаю.

В этот же день, проводив маму, Гуля играла с ребятами в волейбол, каталась на карусели и на гигантских шагах в саду детского дома.

Спустя неделю она уже говорила понемножку на всех языках, а в чемоданчике её еле-еле помещались подарки. Девочки дарили ей на память картинки, вышивки, ленточки, а мальчики – монеты и марки своих стран.

Приближался день отъезда. Гуля уже успела подружиться со многими ребятами и научиться петь их песни. За несколько дней до того, как снова приехала мама, Гулю приняли в пионеры.

Накануне вечером, лёжа в постели, она сказала Ро-сице:

– Последние часы мы доживаем с тобой октябрятами. А завтра в это время…

– Что завтра? – спросила Росица, подняв голову.

– Пионерками будем!

…И вот Гуля уже стоит на торжественной линейке. Справа и слева от неё – китайские девочки: Чи-чу и Ту-я. И везде, во всю длину линейки, – знакомые ребята: Росица, Митко и Петро из Болгарии, Энрико из Гаваны, Иосиф из Венгрии, маленький негр Нилли из Америки, Китами из Японии, Лена из Сербии…

Все они кажутся Гуле настоящими героями, такими же, как их родители.

И оттого, что она стоит с ними в одном ряду, она чувствует себя тоже чуточку героиней…

А в облаках, разгораясь, как в тот вечер, когда Гуля сюда приехала, горит-полыхает закат, и кажется, что это ходят по небу пионерские отряды со своими красными знамёнами.

ПЕРВАЯ ВЫСОТА

Над скалистым берегом моря, в густой зелени акаций, прятались стеклянные строения украинской кинофабрики. Издали виднелись красные черепичные крыши. В этом саду можно было увидеть толпу бойких босоногих ребятишек и впереди всех – весёлую загорелую девочку в ситцевой юбчонке и в вышитой украинской рубашке. Это была героиня кинокартины – бесстрашная Василинка. Шла съёмка картины «Дочь партизана».

Василинкой была Гуля. Случилось так, что она вместе с матерью поехала на Украину. Режиссёры кинофабрики, увидя Гулю, сразу решили, что Василинка должна быть точь-в-точь такой, как Гуля. Матери не хотелось делать из Гули киноартистку, но режиссёры настаивали до тех пор, пока она не согласилась.

Гуле пришлось приняться за трудную, серьёзную работу.

В картине была сцена, где Василинка верхом на лошади берёт препятствие. Для того чтобы сыграть эту сцену, Гуле пришлось научиться ездить верхом – в седле и без седла.

Красноармеец привёл во двор кинофабрики рослого белого коня. Поглаживая своего красавца по крутой, гладкой спине, он говорил:

– Це добрый кинь. Нема бильше такого доброго коня, як Сивко.

Но «добрый конь» оказался злым и упрямым, когда на него посадили Гулю. Он рванулся с такой силой, что Гулю сразу откинуло назад и она чуть не полетела вниз головой. Её вовремя подхватили.

– Вы идите рядом, – сказала Гуля режиссёру, – а я ещё раз попробую.

Она уселась поудобнее и дёрнула поводья. Сивко не тронулся с места. Гуля сжала ногами бока лошади, но она не шелохнулась Красноармеец потрепал коня по загривку и сказал:

– Чого ж ты, дурень? Ходы! Ходы швыдче!

Гуля снова дёрнула поводья. Сивко вдруг затанцевал, отпрянул назад, и Гуля упала ему на шею. Её опять успели подхватить.

Она покраснела.

– Что, испугалась? – спросили её режиссёр и оператор.

– Злякалась? – спросил красноармеец.

– Злякалась, – сказала Гуля. – Думала – убьюсь.

– Ну, может быть, хватит на сегодня?

– Нет, давайте ещё, – ответила Гуля.

То сдерживая, то подгоняя Сивка поводьями, она заставила его наконец слушаться. Упрямый Сивко понял, что ему не переупрямить маленькую наездницу.

Учение повторилось и на другой день и на третий. А когда Гуля научилась ездить и шагом, и рысью, и галопом, на дорожке парка поставили высокий барьер.

Смело и весело уселась Василинка в седло. Сивко сразу бросился вперёд, но перед самым барьером шарахнулся куда-то в сторону. Гуля еле удержала его. Сивко брыкался, мотал головой, кусал удила. Гуля кое-как усидела в седле и снова направила коня вперёд. Она неслась к барьеру, и ветер бил ей прямо в лицо. Сивко доскакал до цели и снова отпрянул в сторону. Он, казалось, во что бы то ни стало решил сбросить с себя эту лёгкую, но беспокойную ношу. У Гули закружилась голова. Она судорожно вцепилась в поводья.

– Прекратить репетицию! – закричал в рупор режиссёр.

Но Гуля не захотела сдаваться:

– Ничего, у меня выйдет. Должно выйти! Она уселась покрепче, прилегла к шее коня:

– Ну, Сивко, не выдай! – и опять помчалась к барьеру. Сердце у неё забилось ещё сильнее.

Но Сивко выдал. Перед самым барьером он опять, в третий раз, шарахнулся вбок.

– Брось, Гуля, не надо! – кричал режиссёр.

Гуля ничего не слышала. Стиснув зубы, сжавшись словно пружина, погнала она коня галопом. Доскакав до барьера, она дала шенкеля, конь, не успев опомниться, сделал прыжок, и Гуля, точно на крыльях, взлетела куда-то вверх. Секунда – и конь снова плавно бежал по дорожке.

Барьер был взят. Так двенадцатилетняя Гуля взяла первую высоту в своей жизни.

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Осенью кинофильм «Дочь партизана» повезли на просмотр в Москву.

Было странно, что такая большая картина, над которой трудилось столько людей, могла уместиться в маленьком чемоданчике.

Провожая режиссёра на вокзал, Гуля просила его:

– Пожалуйста, покажите картину моему папе. Уж если я не смогу увидеть его, так пусть хоть он посмотрит на меня!

Ей и самой очень хотелось в Москву, хотелось в прежнюю квартиру, на свою московскую улицу, в свою московскую школу.

Но маме никак нельзя было уехать из Одессы.

Приходилось привыкать к новой жизни и к новой школе.

А привыкнуть было не так легко. И парты в классе казались неудобными, и доска не на том месте, и ребята не те.

Дома Гуля жаловалась, что на переменах в ушах звенит от шума, что мальчишки то и дело подставляют ножку или дёргают за косу и что в этой школе учиться нет никакой возможности.

– Ничего, привыкнешь, – говорили ей дома.

– Никогда в жизни не привыкну! – сердилась Гуля.

Она не прощала новой школе прежде всего то, что школа зта находилась не в Москве, а в Одессе.

Однажды, еле досидев до конца уроков и захлопнув за собой тяжёлую школьную дверь, Гуля сказала своим одноклассницам:

– И что это за школа! Пешком бы я отсюда в Москву ушла.

Это услышали мальчики.

– Да кто ж тебя держит? – закричал один. – Москвичка, подумаешь!

– Нам ты очень нужна! – прибавил другой. – Катись куда хочешь. Мы тебе и дорожку покажем, и на дорожку дадим…

И он уже хотел дать Гуле подзатыльник, но на помощь к ней подоспело несколько девочек.

– Не троньте её! – закричали они хором. – Вам какое дело, про что мы разговариваем!

– А пусть не задаётся. Не королева ведь, а Королёва!

– Ну что ж, что Королёва. Она у нас артистка.

– Артистка! – презрительно сказал мальчик, и все захохотали.

– Да, да! – закричали девочки. – Артистка настоящая. «Дочь партизана».

– Ну? – спросил кто-то из мальчиков.

– Честное пионерское, – сказали девочки, – она там и верхом скачет, и лошадь из болота вытаскивает, и с кулаком воюет, не то что с вами!

– А всё равно пусть не задаётся! – сказал черноглазый коренастый мальчик, с любопытством поглядывая на Гулю. И вдруг прибавил: – А где теперь твоя лошадь?

– Это не моя, – сказала Гуля. – Она красноармейская.

– На красноармейской надо уметь ездить, – сказал кто-то.

– Я сначала не умела, – ответила Гуля, – а потом выучилась немножко.

– Немножко! – закричала Гулина соседка по парте, Лёля Снегирёва. – Ты же барьеры брала!

– Да, приходилось…

Ни Гуля, ни другие школьники и школьницы – никто не заметил, как ссора сама собой угасла и перешла в деловой и даже дружеский разговор. Кончился он тем, что Гуля повела всю компанию к себе домой, на улицу, обсаженную липами, – называлась эта улица Уютной – и угостила своих новых друзей всеми вкусными вещами, какие только нашла дома: сочными румяными яблоками и хлебом с малиновым вареньем.

И скоро Гуле стало казаться, что в школе не так уж шумно, что девочки очень славные и что даже среди мальчишек есть совсем неплохие ребята.

Но лишь только начала она привыкать к этой школе, как ей снова пришлось уехать. На этот раз – в Киев, где готовилась съёмка новой картины.

Незадолго до её отъезда приехал в Одессу Владимир Данилович Королёв.

– Папочка, – сказала Гуля, когда отец отдохнул с дороги и они вместе вышли на улицу, – у меня к тебе просьба. Очень большая. Обещай, что ты её исполнишь.

Уже стоял конец июня. Южное солнце пекло так, что спасала от него только густая тень каштанов и акаций, выстроившихся вдоль тротуаров. Лишь изредка приносил прохладу ветерок с моря.

Отец с удивлением посмотрел на Гулю:

– Как же я могу обещать тебе то, чего не знаю?

Гуля подумала немножко и сказала:

– Я даю слово, что ни разу за весь месяц ничего у тебя больше не попрошу – ни мороженого, ни денег на карусель.

– Ну, так в чём же дело? – ещё больше удивился

отец.

– Знаешь, я соберу сегодня ребят нашего класса, и ты угостишь мороженым нас всех. И покатаешь всех на карусели. Хорошо?

– А сколько же у вас в классе ребят?

– Тридцать два человека. Но не пугайся – сейчас многие разъехались. Ну, всё же человек двадцать наберётся…

Владимир Данилович развёл руками:

– Ты что, хочешь разорить меня сразу – за один день?

Гуля виновато улыбнулась:

– Нет, папочка. Это выйдет ровно столько порций мороженого, сколько я съела бы одна за целый месяц. И столько же раз покаталась бы на карусели. Я всё это тоже подсчитала.

Отец усмехнулся:

– Ну что ж, это неплохо, что ты и летом занимаешься математикой…

Но Гуля перебила его:

– Не смейся, папочка, я даю тебе слово, что больше ни одной копейки не попрошу у тебя за целый месяц. Но ты понимаешь – я скоро уезжаю и долго не увижу своих ребят!

Владимир Данилович вынул из бокового кармана пиджака бумажник и отсчитал пятьдесят рублей, а потом ещё двадцать.

– Хватит! – прошептала Гуля. – И на мороженое и на карусель в Аркадии хватит.

– И даже на трамвай, – сказал отец. – Можешь звать всю компанию.

Не помня себя от радости, Гуля помчалась приглашать ребят. Она бегала из дома в дом. Кого застала во дворе, кого – на соседней улице, кого – у моря, за остальными разослала гонцов. И всем наказала строго-настрого: сбор в семь часов вечера. В Аркадии. Не опаздывать.

Вечером, ещё задолго до семи часов, за круглыми столиками приморского парка торжественно расселись Гуля и её гости. Они тихо и неторопливо, стараясь продлить удовольствие, работали ложечками, осторожно дотрагиваясь до холодных сладких шариков в запотевших стеклянных вазочках.

Парусиновые тенты над столиками вздувались от морского ветра, как паруса, обвевая разгорячённые лица ребят прохладой.

Больше всех радовалась в этот вечер Гуля. За её столиком было особенно шумно и весело. А когда все уселись на деревянных коней и в расписные сани и карусель двинулась под хриплые, дребезжащие звуки органчика, Гуля почувствовала себя на вершине счастья.

Отец стоял возле карусели, и каждый раз, когда дочка горделиво проплывала мимо него на белом коне, он махал ей рукой, а Гуля улыбалась ему благодарно и ласково.

Через месяц, помогая отцу укладывать вещи в чемодан, Гуля спросила:

– Папа, а у тебя довольно денег на дорогу? Ведь ты столько потратил на меня и на моих ребят!

Отец вздохнул:

– Да, да, придётся мне, видно, пешком в Москву идти.

А потом похлопал её по плечу и добавил:

– Ничего, дочка, денег у меня хватит. Ведь ты целый месяц прожила без мороженого – сдержала своё слово. Признаться, я не раз хотел тебе предложить полакомиться, да только…

– Понимаю, – прервала его Гуля. – Воспитывал меня.

– Нет, по-моему, ты сама себя воспитываешь, дочка.

В тот же день отец уехал, а скоро Гуля и сама стала готовиться к отъезду.

ВАРЬКА И ВАСИЛИНКА

Киевская кинофабрика оказалась куда больше одесской. Гуле здесь понравилось всё – и мягкий голубоватый свет на съёмках, который не жёг глаза, и большие съёмочные павильоны, и то, что на фабрике её встретили, как старую артистку.

Режиссёр разговаривал с ней так же серьёзно, как со всеми другими актёрами. Он подробно разъяснял каждый эпизод, в котором она должна была участвовать, каждую сцену, и Гуля стала всё яснее и глубже понимать, что такое искусство актёра.

А роль ей досталась на этот раз нелёгкая.

Гуля должна была понять и перечувствовать большие горести, выпавшие на долю Варьки, внучки старого шахтёра.

Для того чтобы она лучше вошла в свою роль, режиссёр возил её на рудники, спускался с нею в шахты.

Затаив дыхание, Гуля слушала рассказы старых шахтёров о том, как в прежние времена опасно было работать в этих плохо устроенных шахтах. Хозяева жалели денег на лучшее оборудование, и в шахтах нередко случались обвалы.

Гуля представляла себе, как страшно было родным шахтёра услышать двенадцать ударов колокола. Эти удары означали, что на шахте случилась беда.

В картине, в которой играла Гуля, прозвучало двенадцать ударов.

Набросив наскоро платок, Варька, внучка шахтёра (это и была Гуля), кинулась вслед за взрослыми к шахтам, чтобы узнать, на кого в этот раз обрушилось горе.

На носилках под брезентом она угадала знакомые руки, плечи, голову.

И вот Варька стоит, наклонившись над дедом-шахтёром, лежащим в гробу. Стоит в том самом платке, который наспех накинула на голову, выбегая из дому.

С ужасом вглядывается она в неподвижное лицо старика, и ей кажется, что она давным-давно знает этого сурового шахтёра с проседью в тёмных ещё усах и бороде, помнит, как он нянчил её и называл внученькой, когда она была ещё маленькой.

И, совсем позабыв, что она не Варька, а Гуля Королёва, она плачет горькими слезами.

Но тишину внезапно прерывает голос режиссёра:

– Сначала! Повторить всю сцену!

И опять Варька низко опускает голову. Перед ней человек в гробу. Глаза его закрыты, большие усталые руки сложены на груди.

Слёзы сами собой набегают на глаза Гули и крупными каплями падают на эти сложенные руки.

Как только съёмка окончилась и Гуля убежала домой, актёр, который играл деда, закуривая папиросу, сказал:

– А знаете, мне казалось, что я и в самом деле помер. Лежу и чувствую, как мне на руку падают настоящие слёзы. Признаюсь, у меня от страха волосы на голове шевелились!

Все засмеялись.

А другой актёр, которому никак не давалась его роль, прибавил:

– Удивительное дело, но при этой девчонке как-то неловко играть неискренне, фальшиво. Ты заученную роль играешь, а она тут же рядом по-настоящему страдает, боится, плачет. Как же тут фальшивить?

И все согласились с ним, что при Гуле никак нельзя играть плохо.

– Эта девочка всех нас переиграет, – сказал режиссёр. – Если картина пройдёт, наша Варька прославится!

Это случилось прежде, чем новая картина появилась на экранах. Варьку опередила Василинка, дочь партизана.

Когда Гуля вернулась в Одессу, она увидела на огромных рекламах, развешанных по всему городу, белокурую девочку – то верхом на лошади, то по колени в болоте, то возле белой берёзки.

Это была Василинка, дочь партизана. И это была Гуля Королёва.

– Счастливая! – говорили в школе новые Гулины подруги. – Вот счастливая!

А Гуля только хмурилась и сердито качала головой.

– Не очень-то большое счастье, – говорила она. – Дома только и слышишь: «не зазнавайся» да «не зазнавайся». А где уж тут зазнаваться, когда я, того и гляди, на второй год останусь. Ни по одному предмету отметки нет. Да и не так уж хорошо я играла Васи-линку. Вот Варька – эта, кажется, у меня вышла получше.

Но если сама Гуля не очень довольна была Василин-кой, то на фабрике всё-таки оценили труды маленькой артистки.

Как-то Гулю вместе с мамой пригласили туда на вечер по случаю выпуска новой кинокартины.

– Ну вот, – сказала мама, – тебе отдельное приглашение прислали. Только, пожалуйста, не зазнавайся!

Гуля положила приглашение на стол.

– Опять «не зазнавайся»? Уж лучше я туда совсем не поеду.

– Как хочешь, – сказала мама.

Гуля запела какую-то песенку и стала заворачивать в чистую бумагу потрёпанные переплёты своих учебников.

Когда мама уже была совсем готова, она спросила Гулю в последний раз:

– Что же, дома останешься?

– Угу, – сказала Гуля, – дома. Мама засмеялась:

– Ладно уж, одевайся.

Гуля обрадовалась и стала наскоро натягивать через голову новое платье.

Но всё-таки они опоздали.

Торжественное заседание уже наполовину прошло, когда Гуля с мамой тихонько вошли в зал и сели в задних рядах.

Гуля стала искать в толпе знакомые лица, как вдруг услышала:

– За отличную работу в фильме «Дочь партизана» Гуля Королёва, исполнявшая роль Василинки, премируется…

Гуля дёрнула маму за рукав:

– Мама!

Мать обернулась.

– Только не зазнавайся! – сказала она и, смеясь, похлопала Гулю по плечу.

– …премируется портретами великих русских писателей…

– Это сколько же портретов дадут? – прошептала Гуля и стала считать по пальцам: – Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Некрасов… Мама, Жуковский великий?

– Тише, – сказала мама, – слушай дальше.

– …портретами великих русских писателей, библиотекой, тремя настольными играми и аквариумом.

Все захлопали.

В перерыве Гуля спросила у мамы:

– Мама, а куда мы поставим аквариум? У нас ведь и так тесно.

– Если аквариум будет очень большой, попросим соседей поставить его у себя.

– Ну да, они уйдут на работу, а рыбки умрут с голоду. Как ты думаешь, мама, нельзя ли попросить какую-нибудь другую премию?

– Какую?

– Вот бы велосипед!

– Ну, тогда уж у тебя совсем не останется времени на уроки. Съёмки кончились, катанье на велосипеде начнётся. Теперь тебе время дорого – класс догонять надо.

– Ух, тогда бы я попросила одну штуку, которая совсем не отнимает времени! Да и места мало занимает.

– Это что же такое?

– А то, что показывает время. Часы! На браслетке. Ах, мамочка, как мне нужны часы на браслетке, ты и представить себе не можешь!

– Как же не могу, когда ты мне про это целый год говоришь! Ну ладно, будут деньги – обязательно куплю тебе часы.

– Ты тоже это целый год говоришь, а часов всё нет и нет.

Гуля вздохнула.

А через несколько дней её опять позвали на фабрику, в кабинет директора.

Директор серьёзно пожал ей руку и спросил у неё, довольна ли она подарками.

– Очень, очень, – сказала Гуля. – Только мне бы хотелось чего-то другого. Если можно, конечно.

– А чего тебе хочется?

– Вот если бы часики! – сказала Гуля шёпотом. – Хоть самые, самые маленькие, но чтобы на браслетке!

– Отчего же, можно, – сказал директор, как будто речь шла не о часах на браслетке, а о чём-то самом обыкновенном. – Будут у тебя часы.

И в самом деле, на другой день на руке у Гули затикали часики, очень маленькие, но со всеми стрелками, винтиками и колёсиками, какие бывают у настоящих часов.

– Ну, теперь, – сказала Гуля матери торжественно, – у меня уже ни одна минутка не пропадёт зря!

– Посмотрим, – сказала мама.

ГУЛИНЫ КАНИКУЛЫ

Приближались экзамены.

– Подумать только, – говорила Гуля подругам, возвращаясь вместе с ними из школы, – подумать только, что мы должны перейти в седьмой класс! Это так странно, даже нельзя поверить. Мне кажется, что я только что была в четвёртом классе.

Уже стояла весенняя погода. Ветер был тёплый, упругий, весь пропитанный запахом моря и водорослей. На Приморском бульваре толпилось множество людей. Девчонки продавали первые весенние цветочки, и на солнечном припёке уже шла бойкая торговля мороженым.

Когда после долгих предэкзаменационных занятий Гуля с подругами выбегала на улицу, ей казалось, что в городе какой-то праздник и что вот-вот должно случиться что-то очень хорошее.

Экзамены сошли благополучно. За это время Гуля и думать забыла, что она была когда-то артисткой – Василинкой, Варькой – и знала только одно: что она школьница, которой непременно надо перейти из класса в класс. И она перешла.

А вслед за этим её опять вызвали в Киев, где в то время начиналась работа над новой картиной для детей, под названием «Солнечный маскарад».

Как на грех, погода для этой картины выдалась неподходящая. Солнце редко-редко показывалось из-за туч. Лето было дождливое, и постановщики, словно пилоты в ожидании лётной погоды, то и дело с беспокойством поглядывали на небо и бранили «небесную канцелярию».

Зато радовались пасмурным дням ребята-актёры. В эти дни они были совершенно свободны, у них были каникулы, как у всех школьников.

На отдыхе Гуля придумала для себя новое занятие. Вместе со своей подругой Валей, которая тоже должна была сниматься в картине, она стала ездить в зоопарк.

Гуля всегда любила животных, но, кажется, никогда не тратила на них столько времени, как в это лето.

Она стала юннаткой и даже взяла шефство над двумя маленькими медвежатами – Гришкой и Мишкой.

Она сама кормила их творогом из жестяного корытца, смотрела, как они взбираются вверх по решётке или точат зубы, грызя по очереди палочку.

Медвежата скоро стали её узнавать, протягивали ей сквозь решётку лапы и, когда она заходила к ним в клетку, тёрлись об её ноги, словно котята.

– А ты бы лучше не ходила к ним, – говорила Валя. – Они хоть и маленькие, а всё-таки медведи. Как тяпнут тебя за ногу, так всю кожу и сдерут!

– Ну вот ещё, стану я медвежат бояться! – отвечала Гуля. – Я и к волку в клетку ходила. Знаешь, к тому, к старому, с лысиной на лбу.

– К волку?! – ахала и всплёскивала руками по-друга.

– Да что ты! – успокаивала её Гуля. – Если волка покормить, его можно потом гладить и трепать, как домашнюю собаку, а он будет лежать на спине и от радости скалить зубы. Хоть сама проверь!

Но Вале совсем не хотелось проверять…

Солнце всё не показывалось. Лето кончалось. В погоне за солнцем киностудия решила выехать из Киева.

Перед отъездом Гуля отправилась ещё раз в зоопарк – попрощаться со своими медвежатами.

За лето они сильно выросли и стали похожи на медведей. Но Гуля, которая навещала их чуть ли не каждый день, не замечала этого. В последний день перед отъездом она, как всегда, вошла к ним в клетку и принялась играть с Гришкой. И вдруг она почувствовала, что кто-то тянет её сзади за ногу. Она оглянулась. Это был второй медвежонок – Мишка. Он стоял на задних лапах, переваливаясь с боку на бок. Гуля нагнулась к миске с водой и побрызгала ему морду. Он фыркнул, отряхнулся и вдруг, видно обидевшись, так крепко обхватил Гулю лапами, что она почувствовала, как затрещали у неё косточки.

Она бросилась к выходу. Медведи – за ней. Гуля дёрнула дверцу – не открывается. Заперта снаружи. Да что же это такое? Кто мог запереть её в клетке с медведями? А медведи дышат прямо ей в лицо, сопят, стараются поймать. То ли играют, то ли сердятся.

Кое-как вырвалась Гуля из тяжёлых медвежьих лап и вскарабкалась по приставной лестнице, стоявшей в клетке. Оба медведя, не теряя ни минуты, полезли за ней. Вот и последняя ступенька – дальше лезть некуда.

Гуля поглядела по сторонам и, сразу решившись, спрыгнула вниз, на землю. Прежде чем медведи успели спуститься вслед за ней, она уже юркнула в кормушку и на четвереньках вылезла наружу.

– Что ж ты не кричала? – услышала над собой Гуля чей-то дрожащий голос.

Она поднялась на ноги и увидела двух своих приятелей-юннатов, Клюкву и Кильку. По-настоящему их обоих звали Николаями, а Клюквой и Килькой прозвали только для различия. У Клюквы были очень красные щёки, а Килька был тощ и вертляв, словно килька.

– Что ж ты не кричала? – повторил Килька. – У нас с Клюквой было условлено: открыть, чуть только ты закричишь. А ты будто воды в рот набрала – молчишь и молчишь. Мы и думали, что всё в порядке.

– Это, значит, вы меня заперли?

– Мы.

– Да зачем же?

– Ну, для того, чтобы посмотреть… – сказал Килька.

– Чтобы испытать твою храбрость, – перебил его Клюква. – Валька нам говорила, будто ты никого не боишься, даже к старому волку в клетку ходишь. Вот мы и хотели проверить сами…

– Проверить хотели? – сказала Гуля, еле переводя дыхание после возни с медведями. – А вот я вас запру обоих в клетку с тиграми и проверю, какие вы будете!..

– Да ты не сердись, Гуля, – сказал виновато Клюква. – Если бы ты хоть пискнула, мы бы тебя сразу выпустили, а ты молчишь.

Гуля ничего не ответила и, махнув рукой, пошла к воротам зоопарка. На повороте она оглянулась. Килька и Клюква всё ещё стояли на месте и о чём-то горячо разговаривали.

На другой день студия выехала из Киева.

Среди отрогов Карпат, на зелёных берегах Буга ребята провели конец лета.

Куда только не заведёт, не забросит киноактёров судьба!

Гуля вместе с остальными ребятами жила в белой колхозной хате, распевала по вечерам украинские песни, купалась в быстрой горной речке. Это было славное время.

Книжки, которые Гуля привезла с собой, так и лежали на дне чемодана. Только иногда, во время съёмки или на отдыхе, возвращаясь с далёкой занятной прогулки, Гуля с тревогой вспоминала про свои школьные дела. «Им-то хорошо, – думала она, поглядывая на взрослых актёров, – снимайся сколько хочешь – тебя на второй год не оставят. А тут неизвестно, что делать: то ли сниматься, то ли купаться, то ли географию повторять. Э, ладно! В городе буду учить реки и горы, а здесь есть свои – настоящие!»

Но и в городе заниматься школьными делами ей не пришлось. В первый же день после своего возвращения в Киев она слегла в постель.

Сначала она прилегла на минутку, даже не раздеваясь. Ей казалось, что она просто устала с дороги. Болела голова, кололо в ухе. Ужасно хотелось пожаловаться кому-нибудь, но мамы в городе не было – уехала на три-четыре дня в командировку. А жаловаться чужим она не любила.

– Что с тобой, Гуля? – спросила её соседка. – Ты больна?

– Нет, нет. Это я роль учу. Мне придётся играть в картине больную девочку, – выдумала Гуля.

– Очень уж ты хорошо играешь эту роль, – сказала соседка. – Дай-ка я твой лоб пощупаю. Ишь ты, и температура даже поднялась!

Она укрыла Гулю одеялом и вышла из дому. Через несколько часов Гулина мать получила телеграмму: «Приезжайте немедленно Гуля больна».

«ТОЛЬКО БЫ НЕ ЗАКРИЧАТЬ!»

В комнате было тихо и темно. Настольную лампу мама завесила своим шёлковым платком, шторы на окнах были опущены.

– Где же больная? – спросил старичок доктор, протирая очки.

Мама приподняла платок, накинутый на абажур.

– Вот она, доктор, полюбуйтесь. Доктор сел на стул возле Гулиной постели.

– Я так и знала, что этим кончится, – жаловалась мама, снимая повязку с Гулиной головы. – Вы подумайте, такая холодная осень, а она снималась в одном платье под проливным дождём!

– Мы этого дождя только и ждали, – сказала Гуля. – Сначала нам нужно было солнце, а потом настоящий проливной дождь.

Доктор покачал головой.

– Да, нелёгкая у тебя, девочка, профессия. Очень нелёгкая.

Он наклонился над Гулей.

– Отрежьте мне это проклятое ухо, доктор, – сказала она вдруг решительно.

– Это ещё зачем? – удивился доктор.

– Чтобы нечему было болеть! Доктор засмеялся:

– А если голова болит, так и голову отрезать прикажешь? Нет уж, милая, ухо я тебе оставлю, а проколоть его проколю. Легонько-легонько. Ты не бойся.

– А я и не боюсь, – ответила Гуля.

– Правда? – спросил доктор. – Посмотрим! Утром он пришёл с целым чемоданом инструментов.

– Так и в самом деле не боишься? – спросил он, поглядывая на Гулю из-под очков. – Может, вчера сгоряча прихвастнула? Температура-то у тебя была порядочная.

– И сегодня не боюсь, – сказала Гуля. – Только колите поскорее!

– Ишь ты, какая торопливая! – сказал доктор и стал раскладывать на чистой салфетке какие-то блестящие ножички и длинные иголки.

Гуля искоса поглядывала на все эти серебряные штучки и думала: «Только бы не закричать! А то сказала, что не боюсь, а вдруг как заору во всё горло! Вот будет стыдно…»

– Ну, моя душенька, – сказал доктор, подходя к постели с чем-то острым и блестящим в руке, – мама тебя немножечко подержит.

– Не надо, – сказала Гуля. – Когда держат, гораздо страшнее. Я лучше сама буду держать маму за руку.

И она крепко стиснула мамину руку своими горячими от жара пальцами.

– Ну, вот и всё, – сказал доктор.

Гуля перевела дыхание и открыла глаза. На руке у мамы отпечатались все Гулины пальцы – пять красных пятен.

– Тебе было больно? – спросила мама.

– А тебе?

Мама засмеялась. А доктор посмотрел на Гулю как-то особенно серьёзно и ласково.

– Уважаю, искренне уважаю! – сказал он и принялся укладывать в свой чемоданчик блестящие иголки и ножички.

Когда доктор наконец ушёл, Гуля сказала маме:

– Я почему-то ужасно рада. И сама не понимаю почему. Нет, понимаю. Во-первых, потому, что мне легче. Во-вторых, потому, что операция уже прошла, а в-третьих, потому, что я не кричала. Ты знаешь, ведь мне было очень больно и страшно.

– Знаю, Гуленька, – сказала мама. – И знаю, что ты у меня молодец– А теперь постарайся уснуть – тебе после операции надо как следует отдохнуть.

– И стараться нечего, – ответила Гуля. – Мне ещё никогда в жизни не хотелось спать так сильно, как сейчас. Да и ты от меня отдохнёшь.

И она уснула глубоко, крепко.

Так началось выздоровление.

Гуля лежала в чистой, свежей постели, умытая, весёлая, с книжкой в руках. Ей радостно было глядеть в окошко и следить, как час за часом облетают деревья во дворе. Радостно было читать новое и перечитывать старое – ей казалось, что ещё никогда она не понимала всё так хорошо и ясно, а стихи никогда не запоминала так быстро, как сейчас.

Знакомые ребята часто навещали её и приносили то последние цветы, то первые яблоки и груши.

Как-то раз, когда Гуля, не читая, лежала с раскрытой книгой Лермонтова в руках и без конца повторяла всё те же строчки:

Да, я не изменюсь и буду тверд душой,

Как ты, как ты, мой друг железный… —

в передней раздался робкий звонок.

Дверь отворили, но долго никто не входил в комнату. Гуля слышала только чьё-то покашливание и прерывистый, приглушённый шёпот.

– Да что там такое? Мама, кто пришёл?

– Мы с Килькой! Мы с Клюквой! – ответили из передней два голоса.

– Ну так что ж вы топчетесь? – закричала Гуля. – Входите скорей!

Они вошли и сели рядом на один стул.

– Ну, рассказывайте же! Да что вы молчите? Какие новости в зоопарке?

– Никаких, – сказал Килька. – Вот только новых змей привезли. Тропических.

– Субтропических, – поправил Клюква. – Из Абхазии.

– Сколько штук? – спросила Гуля.

– Пятьдесят четыре, – сказал Клюква.

– Пятьдесят шесть, – поправил Килька.

– Да ведь это же очень много!

– Порядочно, – согласился Клюква. Гуля удивилась:

– А вы говорите, нет новостей! Ну, ещё что?

– Старый волк умер.

– Да что вы! Как жалко!

– Зато трёх новых волчат привезли. Мы взяли над ними шефство. Два тихонькие, а третий сразу удрал и загрыз двух павлинов.

Гуля даже подскочила.

– Как так?

– Сторож недосмотрел. Его поймали и заперли.

– Кого? Сторожа?

– Волчонка!

– А вы-то что же смотрели?

– Мы смотрели в это время змей.

– Эх, вы! Не шефы, а вороны!

Килька и Клюква смущённо переглянулись. Потом Килька со вздохом развернул газетный свёрточек и вынул из него два павлиньих пера.

– Это тебе на память.

Гуля укоризненно посмотрела на ребят.

– Оставьте себе на память. Будете вороны в павлиньих перьях.

Мальчики засмеялись.

– Мы и так запомним. А ты бери. Красивые пё-рышки!

И действительно, перья были великолепные. На одном было очко синее с золотом, на другом – зелёное.

Посидев ещё немного молча, Килька и Клюква собрались уходить. В дверях они остановились.

– Да, чуть не забыл! – спохватился Килька. – У нас собрание было. Делили всех на три группы – на ударников, кандидатов в ударники и на срывщиков.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3