Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гамбургский оракул

ModernLib.Net / Детективы / Имерманис Анатол / Гамбургский оракул - Чтение (стр. 4)
Автор: Имерманис Анатол
Жанр: Детективы

 

 


      - Великое бегство! - Баллин пренебрежительно кивком указал на устремившийся к дверям людской поток. На улице послышался шум заводимых моторов. Непрерывно сигналя, автомобили разъезжались.
      - Будучи автором, я бы счел это симптомом успеха. - Мэнкуп поежился. Из открытых дверей несло сквозняком. Портьеры шевелил холодный воздух, настоянный на угаре выхлопных газов и вялом аромате отцветших лип. - От чего бежит добропорядочная сволочь? От правды! Они не возражали бы против набальзамированной ароматными травами мумии. Но им преподносят тошнотворного мертвеца, который к тому же вот-вот воскреснет.
      - Все же я рад, что не ты автор, Магнус. - Баллин показал на группу ожесточенно жестикулирующих людей, столпившихся вокруг Хэлгена. Упитанное, тяжелое тело ведущего театрального критика содрогалось от возмущения. Толстый Хэлген и его соратники и не думают дезертировать. Вот увидишь, они даже вызовут автора.
      - Чтобы набить морду? - Мэнкуп кивнул. - Слава богу, только в переносном смысле.
      - Как знать, - подала голос Магда. - Завтра Хэлген отхлещет его в статье, а послезавтра кто-то из его единомышленников сочтет кастет куда более действенным средством критики.
      - Послезавтра? - Мэнкуп тихо рассмеялся. - Полагаю, что к тому времени автор будет вне предела досягаемости.
      - Ты говоришь так, как будто знаешь, кто этот загадочный Арно Хэлл, заметил Баллин.
      - Просто считаю его достаточно осмотрительным, - пробормотал Мэнкуп. Глядите, вот и директор театра! Надеюсь, он застрахован против увечий!
      Баллин проводил глазами подбежавшего к директору Хэлгена, к которому присоединилась большая часть оставшихся зрителей.
      - Это позор! - донесся негодующий голос театрального критика.
      Директор туманно оправдывался. Господину Хэлгену отлично известно, что театр существует в основном за счет меценатов. Если они в последнее время не поддерживают единственный центр гамбургской интеллектуальной мысли, можно ли винить во всем одну дирекцию? Конечно, ему самому пьеса не очень нравится, зато автор покрыл все расходы. Во всяком случае, он, директор, не допустит ни одного спектакля сверх обусловленных контрактом десяти представлений. Он очень просит уважаемого господина Хэлгена напомнить в своей рецензии, что театр не кабак со стриптизом и поэтому нуждается в финансовой поддержке общественности.
      Третий звонок положил конец кулуарным дебатам. Второй акт начинался в точности как первый. Пока следователь с еще более усталым видом перелистывал следственный материал, Мун оглядел зал. Пустовала почти половина кресел. Оставшиеся зрители напряженно молчали. По позам и выражению лиц можно было без труда отгадать их отношение к пьесе. Единомышленники Хэлгена всем своим видом напоминали посетителей митинга, готовых вот-вот ринуться на трибуну и расправиться с оратором. Остальные тоже ничем не походили на театральных зрителей. Зарытые в руки лица, склоненные головы, сцепившиеся пальцы. Так обычно выглядят слушатели судебного процесса.
      Следователь вызвал обвиняемого Вирта - сухопарого немолодого человека с военной выправкой. Вирт также клялся в своей невиновности, рассказал с теми же подробностями о полуночном звонке госпожи Бухенвальд, о ее намерении покончить с собой, о пистолете, который она им показала. Следователь опять предъявил незаконченное письмо генеральному прокурору, оно оказало на Вирта такое же действие, как и на первого обвиняемого. Но истолковал он его в свою пользу. Госпожа Бухенвальд намеревалась рассказать о страшных преступлениях, содеянных Шульцем. Его же имя упоминалось в связи с тем, что он мог выступить в качестве свидетеля.
      И тут Вирт принялся высказывать все, что знал о своем друге Шульце. Это было почти буквальным повторением первого допроса. Единственная разница заключалась в том, что приобретенный в концлагерях богатый опыт Шульц после войны применил не в Алжире, а в Конго, да, пожалуй, еще в том, что подробности были еще страшнее. Самого себя Вирт выставлял в роли исполнительного солдата, которому всегда претила излишняя жестокость.
      Молчавшие поначалу противники пьесы реагировали свистками и криками. Должно быть, автор предусмотрел и такую реакцию публики. Недаром на голом столе, где в первом акте лежала одна только папка, теперь стоял микрофон. После первых же свистков включились громкоговорители. Страшный рассказ Вирта громовыми раскатами обрушился на маленький зал. Слова гремели, били по обнаженным нервам... Иерихонские трубы, светопреставление, Страшный суд все это извергалось маленькой сценой, где на обычном стуле сидел заурядный человек по имени Вирт. Замученные покойники вставали из могил, палачи с хохотом делили золотые коронки и перстни с обрубками пальцев, ужасный бог без лица, со свастикой на нарукавной повязке, изрекал инструкции...
      Даже Мун, почти ничего не понявший в этой сцене, вспотел от неимоверного напряжения. Магде стало жарко. Она сбросила жакет и перекинула через спинку кресла. Громкоговорители замолкли. Полуоглушенные зрители постепенно приходили в себя.
      А тем временем следователь уже приказал ввести Шульца - для очной ставки с Виртом. Несколько минут они продолжали обличать друг друга.
      - Хватит! - прекратил их перепалку следователь. - После всего сказанного вами я пришел к единственно логическому выводу, что госпожа Бухенвальд убита вами обоими по обоюдному сговору.
      И тут начался диспут, о котором давно мечтали зрители. Правда, не о смысле жизни, а о разнице между исполнением служебного долга и преднамеренным убийством.
      Шульц и Вирт объединились, чтобы указать следователю на его глубокое заблуждение и полное игнорирование реальности. Они объяснили ему, что приписываемый им мотив преступления - желание избежать наказания за совершенные в прошлом проступки - смехотворен. Весьма возможно, что госпожа Бухенвальд в пылу умопомрачения действительно собиралась сообщить прокурору об их так называемых преступлениях. Однако она так же, как и достопочтенный господин следователь, забыла, что в гитлеровской Германии, в Алжире и в Конго они подчинялись приказам. Даже если бы против них возбудили дело, наказание, учитывая давность и политическую ситуацию, было бы незначительным. За убийство же госпожи Бухенвальд, совершенное по собственной инициативе в правовом, демократическом государстве, где закон охраняет неприкосновенность человеческой личности, их неизбежно ожидала бы самая суровая кара, вплоть до пожизненного заключения. Неужели господин следователь считает их абсолютными идиотами?
      Дейли по достоинству оценил этот полный сарказма, парадоксальный поворот. С запозданием вспомнив, что Мун лишен возможности разделить его восхищение, он наскоро объяснил ему драматургическую ситуацию. При этом его взгляд случайно упал на переброшенный через спинку жакет Магды Штрелиц. Только сейчас Дейли заметил, что его можно носить на обе стороны. Палево-сиреневый с одной, темно-вишневый с другой, он пробуждал не то ассоциацию, не то конкретное воспоминание. И в кафе, и сейчас, в театре, Дейли видел Магду в сиреневом. Отчего же именно вишневый цвет казался таким знакомым? Может быть, потому, что более гармонировал с ее лайковыми перчатками, театральной сумочкой и кожаным портсигаром, имевшими тот же бордовый оттенок?
      Дейли снова повернулся к сцене. Персонажи пьесы, казалось, успели поменяться ролями. Железная логика контраргументов повергла следователя в прах. С видом побитой собаки он просил извинения за досадную судебную ошибку. Шульц и Вирт, снисходительно посмеиваясь, внушали ему быть впредь осмотрительным. Пьеса со всей очевидностью подходила к концу. Существуй в этом театре занавес, сценический рабочий стоял бы уже наготове, чтобы опустить его.
      Поэтому ни Дейли, уже давно переставший следить за Ловизой, ни Мун не обратили внимания на то, что она встала. Мун спохватился, лишь увидев раскрытую сумку, из которой она молниеносным движением выхватила пистолет. Он порывисто вскочил, чтобы выбить оружие, но тут кто-то (впоследствии оказалось, что это был Мэнкуп) обхватил его обеими руками, вдавил обратно в кресло. Дейли вообще не успел среагировать.
      В зале внезапно вспыхнул свет. Ловиза Кнооп, полуповернувшись к публике, шагнула вперед, один за другим прогрохотали два выстрела, Шульц и Вирт как подкошенные рухнули на пол.
      И прежде чем Мун сумел понять, что это эпизод пьесы, Ловиза с пистолетом в руке вскочила на сцену. Зал снова погрузился в темноту.
      - Кто вы такая? - Следователь казался не менее ошеломленным, чем зрители.
      - Я - Эрна Бухенвальд!
      Зал зашумел. На секунду он уподобился заколдованному лесу, где ожили все деревья сразу. Независимо от отношения к авторской концепции, драматический эффект поразил решительно всех.
      - Да, я Эрна Бухенвальд! Все, что они рассказывали о нашей ночной беседе, - правда. Я действительно показывала им свой пистолет, но вовсе не потому, что помышляла о самоубийстве. Для выполнения моего плана было необходимо, чтобы на нем они оставили отпечатки своих пальцев. Я надеялась, что в качестве моих убийц они получат то, что давно заслужили. Такие люди не имеют права жить. Вы согласны?
      - Как человек - абсолютно согласен. Но как представитель закона бессилен. В нашем государстве не существует реальной возможности покарать их за бывшие преступления.
      - Именно поэтому я решилась на эту инсценировку, подстроив улики таким образом, чтобы подозрение пало на них. Я не учла, что у честных немцев остался один-единственный путь. Вершить правосудие собственными руками!
      - Я понимаю вас - как человек. Даже помог бы спрятать трупы. Но как следователь вынужден вас арестовать. Вы оставили улики!
      - Какие улики?
      - Найдутся свидетели, которые слышали выстрелы.
      - Насчет этого не беспокойтесь. Разве вы не слышите, что творится на улице?
      Госпожа Бухенвальд подходит к окну и распахивает его. В комнату врывается многоголосый, возбужденный гул толпы, требующей освобождения Вирта и Шульца, выкрикивающей в адрес следователя типичные для нацистов погромные лозунги.
      Следователь быстро захлопывает окно.
      - Я, право, не знаю, - говорит он в нерешительности. - Есть еще другие улики.
      - Какие?
      - Отпечатки ваших пальцев на пистолете.
      Госпожа Бухенвальд смеется, потом медленно стягивает с обеих рук что-то невидимое и бросает на стол.
      - Вот вам мои перчатки! - Только сейчас, когда следователь поднимает их, зрители видят, что это действительно перчатки. Абсолютно прозрачные, почти невесомые. - Так что успокойте свою служебную совесть - отпечатков не осталось, как и в тот вечер, когда я показывала пистолет Шульцу и Вирту... Возьмите их! И пистолет тоже! Он вам еще пригодится, если вы за настоящее правосудие!
      Госпожа Бухенвальд уходит. Следователь не задерживает ее. Он тяжело садится, задумчиво смотрит на оставленные ею предметы.
      Окно со звоном разлетается, сыплются осколки, брошенный в комнату булыжник сбивает со стола папку с материалами следователя. Толпа на улице поет: "Германия, Германия превыше всего!" В мелодию тревожно вплетаются звуки нацистского гимна на слова Хорста Весселя. Темноту за разбитым окном сменяет полыхающее зарево - огненное напоминание о подожженном гитлеровцами рейхстаге.
      Следователь, выпрямившись, стоит посреди комнаты. Освещенный зловещим пламенем, он надевает невидимые перчатки и прячет пистолет в карман.
      Свет на сцене погас, но в зале вместо люстр загорелись только аварийные огоньки над дверьми. И пока не вышел последний зритель, в глубине сценической выемки продолжал трепыхать пожар.
      РЕСТОРАН "РОЗАРИЙ"
      Некий сатирик кайзеровского времени
      говорил: "Немцам, чтобы быть счастливыми,
      нужен только полный желудок и точное
      предписание начальства, когда принимать
      пищу". Неправда! Нам, западным немцам,
      важнее всего сознание национального
      величия.
      Магнус Мэнкуп
      Поговорить с Мэнкупом начистоту опять не удалось. Ловиза села к Баллину, зато Мэнкуп под каким-то предлогом усадил в свою машину скульптора.
      - Значит, в ресторан? - спросил Мун. - Отпразднуем эффектные выстрелы госпожи Бухенвальд?
      - А ведь здорово у нее получилось! - Мэнкуп помахал рукой Ловизе.
      Она улыбнулась и закрыла лицо охапкой гвоздик. Плакала ли она? Свет в "форд-таунусе" тотчас же погас, поэтому мимолетное впечатление Дейли осталось ничем не подтвержденным. Возможно, она вовсе не плакала, а смеялась.
      - Настолько здорово, - с досадой откликнулся Мун, - что спектакль чуть не кончился ее арестом.
      - Ваша попытка превратить пьесу об убийстве госпожи Бухенвальд в дело о покушении на жизнь Гамбургского оракула весьма трогательна, - потешался Мэнкуп. - Хорошо еще, что я вовремя предотвратил ваше непрошеное вмешательство в замыслы автора.
      - Если учесть, что пистолет настоящий, то моя ошибка простительна. Мун мог говорить не стесняясь, так как скульптор не понимал по-английски. Тот сидел позади, рядом с Дейли, и молчал, как почти всегда. Лишь запах дешевого трубочного табака выдавал его присутствие.
      - Обычно в театре применяют бутафорские пистолеты, - вмешался в разговор Дейли. - Но поскольку в практику "Театра в комнате" входят только словесные дуэли, там таковой реквизит, очевидно, считают излишним.
      - Насчет реквизита не знаю, но автор... вернее, Ло хотела добиться максимального правдоподобия. Я одолжил ей свой.
      - Вы весьма легкомысленны, господин Мэнкуп, - сердито заметил Мун.
      - Я понял вас с полуслова. Но этот пистолет у меня еще со времен войны, так что связывать его приобретение с моим письмом так же абсурдно, как подозревать Ло или любого другого из моих друзей.
      Скульптор резким движением наклонился, чтобы поднять выпавшую трубку, задев при этом Дейли. У того сразу мелькнула в голове мысль, что Лерх Цвиккау, возможно, понимает по-английски. Сейчас, когда Ловиза Кнооп перестала быть в центре внимания, в памяти постепенно всплывали второстепенные факты и детали.
      Дейли вспомнил репортера "Гамбургского оракула", купившего в кафе портреты скульптора и Магды... Вспомнил, что после антракта Фредди Айнтеллер пересел на освободившееся кресло в первом ряду. Потом Дейли снова видел его в театральной уборной. Нахлынули другие посетители, журналисты, знакомые актеров, его, Дейли, оттеснили в сторону. Он только успел заметить, что Айнтеллер разговаривал с Ловизой... Может быть, брал интервью? Но зачем сотруднику местной хроники, специалисту по уголовным делам, отнимать хлеб у театрального критика?.. Кстати, по поводу приобретенных им портретов завязался разговор, во время которого Ловиза, сославшись на полученную от скульптора информацию, намекнула на истинную профессию американских гостей. Скульптор не особенно ловко выкрутился, объяснив, что принял их за уголовных репортеров.
      - В ресторан слишком рано, - сказал Мэнкуп. - Водный концерт начнется только через полчаса. - И, не объяснив, что это за водный концерт, он высунул руку, чтобы показать Баллину направление. - Поедем в Санкт-Паули! Для Гамбурга это предместье то же самое, что Везувий для Неаполя. Как там говорят итальянцы? Увидеть и умереть!
      Свернув с опоясывающей старый город автострады, они нырнули в лабиринт узких, плохо освещенных улочек и через несколько минут выехали к реке. В опущенное ветровое стекло с размаху ударил острый запах смолы, гниющих водорослей, воды, нефти, свежей рыбы. Прямо перед ними были широкие ворота Эльбского туннеля, рассеченные пополам невидимой чертой. По одну сторону, переливаясь и сверкая, струился млечный путь зажженных фар. Вынырнув на поверхность, он расчленялся, принимая очертания автомобилей. А в противоположном направлении текла такая же бесконечная лента рубиновых светлячков.
      - Мы снова в Санкт-Паули! - торжественно провозгласил Мэнкуп.
      - А где же вторая машина? - обеспокоенно осведомился Мун.
      - Должно быть, они поехали прямо в ресторан. Ло с недавних пор ненавидит даже само название "Санкт-Паули".
      У сдвоенного причала, связанного между собой и берегом параллельными рядами мостиков, напоминавших в этот час муравьиную армию в походе, разыгрывалась веселая чехарда отправляющихся и причаливающих пароходов. Рабочие близлежащих верфей садились на замызганный речной трамвай, который за десять пфеннигов переправит их в пригороды Заэльбья. Под прощальный марш выстроенного на белой палубе оркестра с прогулочного парохода сходили туристы. Смазливые девушки в кукольных мундирчиках, напоминавших форму гитлеровской "Флак" - противовоздушной обороны, распределяли их по автобусам.
      - Как ты полагаешь, Лерх, - Мэнкуп по-немецки обратился к скульптору, где моим гостям будет удобнее жить? У меня или...
      - На их месте я бы остановился в отеле. - Скульптор вынул трубку.
      - Почему? - спросил Дейли.
      - Магнус не даст вам спать. Всю ночь придется выслушивать его политические парадоксы. А поскольку они, по сути дела, ничем не отличаются от сегодняшней пьесы, вам к утру придется вызывать "скорую помощь".
      - Ты был бы, конечно, не прочь увидеть их покойниками. Имейте в виду, для моего друга Лерха живые люди с некоторых пор не представляют никакой ценности. Он и Магда вступили в коммерческий брак, чтобы произвести на свет фирму надгробных памятников.
      - Будь у меня твое состояние, я бы продолжал лепить свои никому не нужные фигурки, - огрызнулся скульптор.
      Осмотр достопримечательностей Санкт-Паули, состоявших в основном из рыбного аукциона и паноптикума восковых знаменитостей, среди которых был даже Гитлер, занял около часа. Когда они подъехали к ресторану "Розарий", тот был уже битком набит.
      Мэнкуп назвал свое имя швейцару. Тот перебрал разложенные на столике конверты и листочки, но так ничего и не нашел.
      - Странно, - сказал Мэнкуп. - Обычно тот из нас, кто приходит первым, оставляет для опоздавших записку. Может быть, они вообще не приехали?
      - Проще всего обойти ресторан, - предложил Дейли.
      - Легко сказать. Мы потратим на это полчаса. А водный концерт начнется с минуты на минуту. Мне не хотелось бы, чтобы вы пропустили это зрелище.
      - Тогда давайте сядем за свободный столик, а розысками займемся уже после концерта.
      - Свободных столиков нет.
      - Откуда вы знаете? - усомнился Мун. Швейцар пропустил их беспрепятственно, соответствующей надписи тоже не было.
      - По поклону швейцара. Расстояние от пола до его подбородка прямо пропорционально наплыву публики.
      Из затруднительного положения их вывел лысый, большеносый господин, нетерпеливо стучавший монетой в телефонную кабину.
      - А, Мэнкуп! Ищете своих мушкетеров? Я их только что видел на террасе! Левый угол, почти у балюстрады! Подойду попозже! Сейчас некогда! Марокканцы! Директор ресторана все перепутал. Дал не те столики! Надо предупредить секретаршу, иначе они заблудятся! - Он торопливо выкрикнул эти совершенно излишние подробности - очень занятой человек, которому все же хочется щегольнуть отличными деловыми связями.
      - Господин Ваккер, текстильный фабрикант! - представил Мэнкуп, но тот уже успел юркнуть в один из бесчисленных стеклянных сотов.
      Терраса была огромной. Вплотную к ней подходил парк с деревьями и фонтанами, которые пока бездействовали. Они с трудом нашли указанный текстильным фабрикантом столик. Ловиза и Магда не заметили их приближения. Низко склонившись над столиком, с зелеными в отсвете абажура волосами, не то русалки, не то утопленницы, они о чем-то разговаривали. Тихо, почти шепотом, с землистыми, очень серьезными лицами. Баллин, сидевший в темноте, вообще не имел лица.
      - Он может еще передумать, - возник из темноты его голос и сразу же пропал, вспугнутый появлением Мэнкупа.
      - Сегодня какой-то удивительный день! - как будто не замечая обращенных к нему взглядов, весело поздоровался Мэнкуп. - Думал, я один такой рассеянный, оказывается, это всеобщая эпидемия. Почему не оставили записку у швейцара?
      - Разве? - Ловиза пожала плечами. - Давайте скорее заказывать, сейчас начнется концерт!
      В отличие от остальных помещений, здесь обслуживали девушки. Их пестрые платьица мелькали бабочками в полутьме. Разноцветные лампочки на столиках, похожие на светящихся гномов в абажурных колпачках, и расставленные вдоль балюстрады кадки с розами придавали террасе сходство с празднично иллюминированным садом. Нежное дыхание роз, кисло-сладкий запах еды, пряный аромат дорогой парфюмерии накрывал посетителей душным облаком.
      - Концерт? - Дейли прислушался к разноголосице джазовых оркестров, доносившейся из залов. - А это что такое?
      Мэнкуп снисходительно улыбнулся и заглянул в меню.
      - Рекомендую гамбургскую кухню, - сказал он, читая вслух диковинные названия, в которых даже владевший немецким языком Дейли ничего не понял.
      - Я за интернациональную! - заявил Дейли. - Бифштекс ценен хотя бы тем, что в любой стране заранее знаешь, что тебя ожидает.
      - Я тоже не любитель кулинарных экскурсов, - поддержал его Мун. - С экзотикой всегда попадаешь впросак. Название звучит как музыка, а на поверку оказывается, что это всего-навсего ласточкино гнездо или маринованная лягушка.
      Мэнкуп все же настоял на своем. Мун заявил, что в гастрономических оценках вполне полагается на Дейли, тот упорно отказывался от этой чести. В результате одному заказали лабекаус, другому - шванцзауер, так и не объяснив, что это такое.
      - Где вы пропали? - спросил Мэнкуп, как только официантка ушла. Вопрос был обращен ко всем, но смотрел он при этом только на Ловизу. - Я уже думал...
      - А вино? - перебил его Дейли.
      - К нам подойдет специальный официант, - успокоил его Мэнкуп. - Ну так как же?
      - Это я виноват, - заметил Баллин. - Когда ты свернул к Санкт-Паули, я сразу догадался, что не обойдется без твоего обычного аукциона. Меня мутит от запаха рыбы. Романисты утверждают, что она пахнет морем, а на мой взгляд - осклизлыми, гниющими трупами.
      - Это меня всегда удивляло. - Заказав подошедшему официанту три бутылки "Рюдейсхайм-Гольд", а для Ловизы ее любимое "Целлер-Шварце-Кац", Мэнкуп повернулся к Баллину: - Ты ведь один из знаменитой мореходной династии Баллинов.
      - Во-первых, весьма отдаленный родственник, к тому же из сугубо сухопутной силезской ветви, - защищался тот.
      - Вы должны знать, что имя Баллин для нас целое понятие, - пояснил Мэнкуп гостям. - Начавшемуся в прошлом веке расцвету Гамбург обязан торговле с Америкой, поэтому основателя Гамбургско-Американской линии, ставшей со временем самым большим пароходством в мире, считают благодетелем города. Баллины и сейчас имеют миллионное состояние.
      - Что не мешает им быть отъявленными скупердяями. Признаться, когда пришлось бежать из Силезии, Гамбург был избран мною в расчете на поддержку Баллинов. Но увы, они предложили вместо части своих миллионов место в конторе. Я, как видите, предпочел изводить чернила на статьи и книги.
      - По этому поводу предлагаю эпитафию для могильного камня, в который Лерх и Магда, надеюсь, вложат всю бессмертную любовь к тебе. - Мэнкуп улыбнулся. - "Здесь покоится отзывчивый к людским нуждам писатель Дитер Баллин, ставший таким благодаря бесчеловечной черствости остальных членов фамилии".
      Мун рассеянно слушал. Мешала музыка. Не та, что приглушенно и нестройно долетала из других помещений. Эта исходила из-под пола, из прочерченной световыми пунктирами дорожек тьмы. Штраусовский вальс, но исполняемый как-то особенно, под задумчивую сурдинку. Мун наконец догадался, что скрытые темнотой музыканты находятся под террасой. Казалось, она слегка качается на волнах музыки - каменный гамак, подвешенный к звездному небу, наполненный смехом и стеклянным звоном. "Рюдейсхайм-Гольд", искрящийся в узком стакане, тоже способствовал качке. Когда Мун поворачивался, он видел вдали наполненный пульсирующим светом прозрачный столб - рекламную видовую вышку фирмы "Филипс".
      - Собственно говоря, в дезертирстве я виновата больше, чем Дитер, заговорила Ловиза, возможно, чтобы прервать тягостное молчание. - Ты показывал своим гостям Большую Свободу и паноптикум?
      - Да.
      - Этого я и боялась.
      - Паноптикума? - спросил Дейли. - Полностью разделяю вашу антипатию. Что касается улицы Большой Свободы, то, судя по витринам злачных мест, стриптиз там более чем свободен...
      - В течение пяти лет мне приходилось бывать там каждый вечер. Как вспомню, так сразу тошнит...
      - Хотя у вас фигура весьма подходящая для стриптиза, - галантно заметил Дейли, - все же вам не место на этой колоссальной распродаже женского тела, где самое главное в товаре - отсутствие упаковки!
      - Надеюсь, что на сей раз это действительно комплимент, а не афоризм. Ловиза грустно улыбнулась. - На этой улице находится мой театр. Улицу я ненавидела. Но театр был для меня всем. Несмотря на забавное платтдойч, над которым вы, господин Дейли, так охотно издеваетесь. А ведь этот диалект временами ближе к английскому, чем к немецкому. Парк, в котором находится наш ресторан, называется "Плантен унд Бломен". Бломен - цветы, плантен растения, почти то же самое, что английское "плантс". Это бывший ботанический сад.
      - Ло в роли экскурсовода! - рассмеялся Баллин. - Тогда просвети заодно господина Дейли, что под нами находятся кости десяти поколений. Этот крупнейший увеселительный комбинат не так давно был кладбищем.
      - А сейчас в его ресторанах, кафе, стадионах, вагончиках детской железной дороги, в помещениях для политических собраний, пресс-конференций, демонстрации мод почти сто тысяч людей могут одновременно пьянствовать, наращивать мускулы, резвиться, изрекать значительные глупости и провозглашать бессмертие идей, которые не проживут дольше их самих. А через сто лет тут уже опять будет кладбище... Так проходит бренная слава! Выпьем за мудрость древних римлян! - Мэнкуп поднял свой стакан.
      В ту же секунду произошло чудо. Темнота извергла органные звуки. Тяжелая фуга, словно неся на своих плечах все бремя человеческой юдоли, отрывалась от земли, ступень за ступенью поднималась к небу. И чем труднее было восхождение, тем шире разрастались крылья. Они уже шелестели где-то высоко-высоко над террасой, тяжелый водопад уже насыщенной небом баховской гармонии обрушился на столики и снова вознесся, исчезая и растворяясь в бездонной вышине. И, словно вырванные звуками из недр земли, разом забили сотни фонтанов парка. Тяжеловесные поначалу, струи рванулись вверх, становились все воздушнее, все легче и наконец рассыпались, невесомые, веером сверкающих искр. Каждый фонтан имел свою световую гамму. Прожектора, считывая с невидимых пюпитров тончайшие музыкальные оттенки, играли на водяных скрипках багровыми, фиолетовыми, оранжевыми, голубыми смычками. Водные аккорды взлетали на пятидесятиметровую высоту, опадали и снова поднимались. И все это отрывало людей от кресел и бросало в пенные потоки, неистовый танец красок, громоподобную тишину пауз, тяжеловесный гул и замирающую нежность органа.
      Потом чудо, называемое в туристических проспектах "водно-световым концертом", кончилось.
      - Это моя любимая вещь! - сказал Мэнкуп. Голос дрожал, глаза под зелеными от абажура веками были влажными, словно туда попали брызги фонтана. - Они никогда раньше не играли ее.
      Молчание.
      - Чтобы ты не думал, что это чудеса, я скажу тебе правду. - Магда первая прервала его. - Музыку заказала Ло. Специально для тебя. Именно поэтому мы и не были с тобой в Санкт-Паули.
      - Не совсем так. - Чувствовалось, что Ловиза сердится. - Просто я считала, что проехаться мимо зоологического сада куда приятнее, чем идти в твой любимый паноптикум. А поскольку мы тут оказались первыми...
      - Все равно спасибо, - неожиданно сухо сказал Мэнкуп и принялся пространно объяснять гостям, что фонтанов всего триста двадцать, столько же подводных прожекторов, что органная музыка дается в записи, а единственными живыми исполнителями являются световой пианист и водный органист.
      Посетители постепенно отходили от чуда. Большинство - с видимым облегчением. Эти концерты были знамениты. Любой уважающий себя гамбуржец, а тем более турист, ни за что не отказался бы от возможности присутствовать на этом превосходном спектакле. Но спазмы в горле, которые невольно вызывало техническое чудо, были совершенно ни к чему. Спеша избавиться от них, прополаскивая горло коньяком, они налегали на еду и, с удовольствием ощутив себя снова нормальными, сидящими в надежных креслах людьми, весьма кстати вспоминали соленые анекдоты.
      - До обожает зоологический сад, - сказал Мэнкуп. - И знаете, из-за чего? - Он рассмеялся, словно речь тоже шла об анекдоте. - Из-за трогательной надписи: "Давать зверям испорченные фрукты строго воспрещается".
      - Мне было девять лет, когда я ее впервые увидела, и с тех пор не перестаю жалеть, что имела несчастье родиться человеком. Если бы о людях проявляли такую заботу... - Ловиза комически вздохнула.
      Треть столиков разом опустела. Те, что успели насытить желудки до концерта, получив обещанный десерт, заспешили домой. Теперь терраса напоминала наполовину облетевший сад. В образовавшемся просвете был виден белоснежный, составленный из сдвинутых столиков квадрат, за которым в обществе неоткупоренных бутылок, художественно украшенных мясных и салатных гор, девственно чистых столовых приборов скучал текстильный коммерсант.
      - Господин Ваккер любопытный человек, - задумчиво произнес Мэнкуп. Недавно он хвастался, что одевает половину Сенегала.
      - Поскольку весь их туалет состоит из набедренной повязки, это не так уж много, - рассмеялся Дейли.
      - Все в этом мире относительно. При Гитлере он радовался даже сотне марок.
      - Для еврея по тем временам исключительное везение, - заметил Мун.
      - Да нет, Ваккер чистокровный ариец. Но одного большого носа было вполне достаточно, чтобы дрожать за свою жизнь. И знаете, чем по вечерам занимается этот процветающий фабрикант? Запирается в уединенном кабинете своего роскошного особняка, включает проекционный аппарат и день за днем смотрит все те же хроникальные ленты. Однажды я присутствовал. Это было, пользуясь терминологией моего деда, жутко и прекрасно.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16