Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хранитель Реки

ModernLib.Net / Иосиф Гольман / Хранитель Реки - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Иосиф Гольман
Жанр:

 

 


Самое близкое к вышеописанному (Ефим бесконечно был в этом убежден) – процесс кладоискательства. Выкопал яму – а там пусто. Ничего, выкопаем следующую! В следующей – огромный кованый сундук, но пустой. Ничего, будет и полный!

В общем, такой бизнес не всегда кормит, но адреналином обеспечивает гарантированно.

И что-то еще радовало Ефима Аркадьевича, он пока не мог понять что. Наконец понял. Ветер утих. И более того, на юго-востоке, на беспросветном до этого небе, появился ярко-синий клочок, а от него осветились скромным солнцем прежде унылые вернисажные «улицы».

Ну, праздник так праздник! Ефим спросил у соседа Петра – очень неплохого графика, – не хочет ли тот прогуляться до кормильной будки. Тот ответил, что уже поел, и Береславский отправился за едой в одиночку.

Еда, полученная им, стоит отдельного описания.

Котлета. Не беда, что фабричная, но явно из мяса. И горячая, зараза!

Гречневая каша, тоже горячая.

Кетчуп, красный, вкусный, много.

Чай горячий с лимоном и сахаром.

Пряник тульский со сгущенным молоком.

Продавала и грела все вышеуказанное в крошечной, тоже деревянной будке-кухне Марина, очень милая и веселая девушка-гастарбайтер из Молдавии. Единственное, что из всего названного Береславский не любил, так это одноразовую посуду. Но что вспоминать такие мелочи, когда свежий воздух и обеденное время вызвали аппетит, мощный даже по меркам Ефима Аркадьевича!

Конечно, лучше бы было, как приучен с детсада, принять пищу коллективно, но народ уже поел. Так что рекламный профессор не без труда залез в нутро своей личной будочки и, угнездив на крохотном деревянном выступе тарелку и стакан, предался чревоугодию.

Это было так классно, что не сразу расслышал голоса с «улицы»:

– Так вещь продается или нет?!

А и услышав, не поверил. Наверное, у Пети спрашивают. Или у Пашки.

– Зачем выставлять, если не продаете? – раздраженно повторил женский голос.

У Ефима упало сердце – похоже, это был Его Покупатель! А снаружи обиженную даму уже успокаивал Петя (они все друг другу старались помочь).

– Сейчас хозяин подойдет, – горячо убеждал он женщину. – А у вас вкус отличный, сразу заметили настоящую живопись! – походя, польстил Петя. Заход был стандартный, но так же стандартно и срабатывал.

Ефим уже высвобождал немалое тело из своего дощатого схрона. Оставленные на «столе» котлета и чай теперь его совершенно не волновали – ведь у него был собственный настоящий покупатель!

И не беда, что таких «собственных» за прошедший год подходило с десяток-другой (Мухины картины привлекали-таки внимание), но сегодняшний просто не мог уйти, не купив! Потому что если и он уйдет, то получается, что Ефимова идея неправильная. А это, как известно, невозможно изначально.

– Это настоящая Муха! – запыхавшись, выпалил Береславский. Многоопытный Петя неодобрительно шевельнул бровями, но Ефим и сам понял, что заход неудачный.

Да и дама не одобрила. Ей было сильно за пятьдесят, хорошо одетая, в длинной норковой шубе. И без спутника. Таких посетительниц, делавших подарки самим себе, довольно много гуляло в антикварных рядах и гораздо меньше добиралось до живописных. Для зимнего сонного времени потенциально очень хороша.

– Что еще за муха? – скривилась женщина. – Я с вашим сленгом не знакома.

– Фамилия – Муха, – поправился Береславский.

– Я должна вскрикнуть от восторга? – усмехнулась дама. – Можно подумать, вы сказали «Шишкин».

Ефим благоразумно промолчал. На его личный вкус, Муха была куда лучшим живописцем, чем уважаемый и во всех смыслах дорогой Иван Иванович, виртуозно дублировавший окружающий мир, но, как считал Береславский, попутно изымавший из него душу.

В беседу вступил очень вовремя подошедший на помощь коллегам Пашка.

– Муха – инвестиционный художник, – веско сказал он. – Ее покупают не только за качество живописи, но и чтобы деньги вкладывать.

«Мощно задвинул», – оценил Береславский. Главное, все правда. Или почти все: Муху покупал почти исключительно Береславский, но, действительно, с целью сделать на ней деньги.

Дама на секунду задумалась.

– Вообще-то я для дачи покупаю. Перепродавать не собираюсь.

– Но ведь все равно приятно, когда купленное вами вчера за рубль сегодня стоит десять. – Пашка незаметно перевел акт покупки дамой Мухиной картины из потенциального в свершившийся.

– Ну да, невредно, – согласилась дама.

– А дети ваши уже настоящей ценностью будут обладать, – поддержал Ефим затронутую тему. И снова натолкнулся на не одобрившие сентенцию Петины брови. Профессионалы, Пашка и Петя, уже сталкивались с ситуациями, когда упоминание детей было не ко двору. И вообще, в отличие от малоопытного Ефима Аркадьевича, они твердо знали, что ничего «своего» говорить не надо: надо только слушать покупателя, чтобы потом верно донести до него его же мысли.

Но дама, похоже, приняла решение. Потом Ефим не раз убеждался, что покупатель картин принимает решение, как правило, сразу – и задача продавца состоит не в том, чтобы «продавить» продажу, а в том, чтобы помочь клиенту убедиться в правильности выбора. Настоящий же продавец живописи еще и обязан проверить, действительно ли покупателю нравится это произведение искусства, потому что произведение искусства должно жить в атмосфере любви, а лучше – обожания.

Ефим Аркадьевич был настоящим продавцом живописи. Поэтому он, рискуя вызвать еще более серьезное неодобрение коллег и наступая на горло собственной коммерческой песне, все-таки выпалил:

– Это очень хорошая картина. И я действительно очень люблю Муху. Как художницу, – поправился он, вспомнив ее как человеко-особь. – Но за год пока ни одно полотно не продалось. Так что насчет инвестиций я бы не горячился.

С Петей едва не случился инфаркт. Пашка мысленно тоже покрутил пальцем у виска, но не особенно удивился. Его великий папаша вообще не продавал картину, если считал, что она не подходит данному покупателю, ни за какие деньги. Да и от Аркадьича вполне можно было ожидать чего-нибудь нестандартного: человек ездит на джипе, а стоит всю зиму в телогрейке у убогого стендика.

– Забавно, – в первый раз за беседу улыбнулась дама. – Я ее покупаю. Сколько?

– Десять тысяч, – сказал Ефим Аркадьевич.

Она достала большой, почти мужской бумажник и вынула оттуда две красные купюры по пять тысяч рублей.

Береславский их осторожно принял.

Не то чтобы ему не приходилось держать в руках такие бумажки – даже для его невеликого бизнеса не бог весть какие деньги. Но это были деньги за Муху, купленную за полторы тысячи! За первую Муху, проданную им, а может, и Мухой тоже. По крайней мере, за такие «бабки»

И тут его счастью легко мог настать конец.

– А что ж она без рамы-то? – заметила покупательница.

Ефим рта не успел раскрыть, чтоб объяснить, что рама разбилась, когда ветер стряхнул картину с мольберта, как Петр уже выправил ситуацию.

– У меня ее рама, – мгновенно соврал он и состроил Береславскому такую рожу, что тот не осмелился выдать правду.

И Петя действительно принес раму. Подошла идеально, благо размер подрамника, купленного в магазине, был стандартным, пятьдесят на семьдесят сантиметров.

Остальное бегом (а Ефим Аркадьевич, несмотря на комплекцию, очень даже умел бегать, особенно когда дело касалось денег) выполнил Береславский: вырезал из бутылки от минералки восемь пластиковых прямоугольничков и лежавшим в кармане степлером присобачил их одним концом к раме, другим – к подрамнику, по две держалки на сторону. Картина оказалась надежно зафиксированной.

«Увидь это Наташка, – подумал про жену Береславский, – упала бы в обморок». Все их знакомые знали историю: сама жена, ожидая сочувствия, и рассказывала, что перед свадьбой Ефим Аркадьевич письменно уведомил любимую, что никогда и ни при каких обстоятельствах ничего дома делать не будет. «Я думала, это шутка», – печально смеялась Наташка, демонстрируя гостям свою любимую маленькую дрель, также подаренную супругом.

Но незнакомая дама приняла его подвиг как само самой разумеющийся.

Картину упаковали в большой черный пластиковый мешок, загнутые края залепили скотчем, чтоб не проник снег – про то, что «Пионы» простояли на мольберте ползимы, все как-то забыли, – и первая проданная Ефимом Аркадьевичем картина покинула его, еще не вполне рожденную, галерею.

– Все, – вздохнул Ефим Аркадьевич.

И неожиданно расстроился, даже сам удивился. А потом понял, что это чувство теперь будет сопровождать его постоянно. Потому что настоящий торговец картинами действительно любит то, чем торгует, и обречен перманентно по капле выдавливать из себя – только не раба, как упоминал классик, а обычную, общечеловеческую, пусть и с арт-уклоном «жабу».

– А с продажи? – напрямую спросил Пашка. Принятое после футбола уже успело улетучиться.

«Эх, молодость!» – позавидовал Ефим Аркадьевич, хотя сам всегда (и в молодости, и сейчас) принимал ровно по пятьдесят, за исключением отдельных, статистически незначимых, случаев.

С продажи – это святое. Пашка, как самый молодой, и сгонял. Купили хорошую водку, сразу литровку, потому что подошли прочие озябшие, и стеклянную банку с огурцами.

В сопровождении хрустящего маринованного огурца пошло замечательно.

– Ты все же маху дал, – попенял коллеге Петр.

– Когда инвестиционную ценность подверг сомнению? – улыбнулся рекламный профессор.

– Это само собой. Но еще когда цену называл. Сказал бы двенадцать – она бы заплатила.

– Она бы и двадцать заплатила, – неожиданно серьезно ответил Береславский. В этой жизни он тоже кое-что понимал. – Просто еще не время.

– Ты думаешь, Муха за двадцать будет уходить? – тоже серьезно спросил Пашка.

– Я думаю, она за сто будет уходить, – ответил Ефим. – Но я в этом еще чертовски мало понимаю.

Один из подошедших на раздачу хихикнул, услышав цифру. Те же, кто знал Береславского дольше, примолкли озадаченные. Потому что те, кто знал Береславского дольше – а еще лучше, совсем долго, – всегда относились к его соображениям внимательно. В отличие от тех, кто его знал мало.


Тем временем день угасал. Едва проглянувшее солнышко уже скрывалось за освободившийся от туч горизонт. Еще полчаса-час – и вернисаж закроется до следующих выходных.

А по узкой дорожке по направлению к Ефимову стенду уже пятился задом их любимый «Патрол» с Наташкой за рулем. Взрыкнул последний раз дизелем и встал. Наташка спрыгнула с высокой подножки, подошла к мужу.

– Ну, не наигрался еще? – говорит укоряюще, а глаза улыбаются. Когда муж наиграется, ей будет совсем печально. Так что хорошо, что не наигрался.

– А я «Муху» продал, – между делом, не акцентируя, сообщает он. – За десятку.

– За десять тысяч? – по-настоящему удивляется супруга. За десять тысяч можно купить много больше, нежели кусок тряпки, испачканный их старой знакомой, которая к тому же немного не в себе.

– За десять тысяч, – спокойно повторяет Береславский. – Правда, пока не долларов.

– Ну, ты гений! – целует его жена. И это искренне.

Когда, в прежней жизни, он защищал диссертацию и придумывал изобретения, ей все его достижения были неочевидны. Раз ценят, в научных журналах публикуют – значит, наверное, молодец, пусть даже ей самой непонятно. Но кусок льняного полотна, вымазанный неряшливой и вздорной Танькой Мухой, – за десять тысяч! Это круто.

– Поможешь картинки загрузить? – спрашивает он.

Поможет ли она благоверному загрузить развешанные картинки? Вот ведь гад! А то не знает ответа! Конечно, поможет. Точнее, сама их и загрузит. Потому что не любит благоверный физический труд, а любит – умственный. И Наташка готова согласиться с тем, что последнее у благоверного получается неплохо. Очень даже неплохо. Настолько неплохо, что она сама готова потаскать картины.

И, в общем-то, даже не обидно. По крайней мере, по двум причинам. Первая: если бы картины были реально тяжелыми, таскать их Наташке все же бы не пришлось. Их бы таскал Ефим, как в молодости, либо нанятые грузчики, как нынче. И вторая: Наташка ни на грош не верила в эту его очередную затею. Как и во многие другие раньше. Но ведь первая «Муха»-то улетела!

К Ефиму подошел какой-то неизвестный ему мужчина неопределенного возраста, но здоровенный и «календарно» не старый. В руке он держал довольно большой пакет.

Береславский таких не любил. Он вообще не любил пьяниц. Особенно молодых и совсем еще недавно здоровых. Просто ему слишком часто доводилось наблюдать, как люди за свое здоровье вынуждены были сражаться, а нездоровье – переносить, иногда стоически. А здесь – такое тупое разбазаривание природных ресурсов.

Ефим ровно за то же не любил родное правительство, активно толкающее на продажу нефть и газ вместо того, чтобы реформами развивать собственную экономику. Но правительство далеко, а этот чмырь – рядом. И если совсем не отдать налоги правительству нельзя, то на просьбу помочь с выпивкой он уже был готов ответить отказом.


Но мужик попросил не выпивку.

– Картинами торгуем? – хрипло спросил он.

– Да, – не желая вступать в беседу, кратко ответил Береславский.

– Я тоже художник.

«Был», – про себя подумал Ефим.

– Купи картину, – не обратил внимания на молчание собеседника детина.

«Все понятно», – со скукой подумал Береславский. А вслух сказал:

– Я не покупаю. Я продаю.

– Эту – купишь, – хрипло рассмеялся мужик. – Гарантирую.

Вот теперь понятно. На рынке еще водились остатки прошлого рэкета. А этого Береславский не любил.

– Ты меня заставишь? – тихо спросил он. Те, кто его знал долго, обязательно бы среагировали на тон. По крайней мере, Наташка, услышав, быстро пошла в их сторону. Своего мужа она видела разным.

А детина не среагировал.

– Точно купишь, – убежденно сказал он, придвигаясь еще ближе, чуть не вплотную.

– Прайвеси, – безразлично сказал Ефим. Типа предупредил.

– Чиво-о? – не понял мужик.

– Вам лучше уйти, – объяснила подоспевшая Наташка. – Определенно, лучше уйти!

Сама она старалась встать между мужем и его предполагаемой целью. Скандалы ей были точно не нужны. Всегда можно разойтись тихо, миром. Если, конечно, не быть таким упертым, как ее муж, когда ему почему-то казалось, что его унижают.

– Вы меня не так поняли, – враз протрезвел мужик. – Посмотрите хоть картину!

Наташка, разряжая ситуацию, помогла ему достать полотно на подрамнике.

На улице уже стемнело, поэтому подошли к открытым задним дверям «Патрола», в салоне которого горели лампы.

– Ого! – вырвалось у Наташки. Не надо было быть экспертом, чтобы понять, что и работа очень старая, и мастер отменный.

– Тысяча рублей! – объявил цену алкаш.

– Где украл? – спросил Ефим.

– Чес-слово, бабкина! – перекрестился тот. – Убей бог!

– Бабкина, – усмехнулся Ефим и перевернул полотно.

Конечно, его сердце коллекционера заныло. Вот так клады и находят. Но скупать краденое он точно не собирался. Западло, так сказать.

К его удивлению, на обратной стороне холста никаких музейных клейм не было. И вообще никаких следов, кроме подписи автора. Хоть и в тусклом свете, но Береславский смотрел внимательно. Предположить же, что клейма аккуратно сведены пьяницей, было невозможно.

– Говорю, бабкина! – нетерпеливо подтвердил тот. – 1883 год. Тысяча рублей!

– Но если она такая старая, то почему тысяча рублей? – спросил Ефим.

– А кто мне больше даст? – резонно спросил алкаш. – Еще и наваляют.

– Может, купим? – спросила Наташка. – Раз не краденая.

– Краденая, не краденая Я ж не эксперт, – раздраженно ответил супруг. Он – редкий случай! – явно не знал, что делать.

Вот он, клад! Да и клейм действительно не видно. Но купить за тысячу – все равно нечестно. А с другой стороны, честно ли купить Муху за полторы и продать за десять? Но это бизнес! Плюс – год выходных на вернисаже.

– Так берем или не берем? – Наталья легко передавала полномочия по принятию важных решений Ефиму. У него голова большая – пусть думает.

– Берем, – наконец решился Береславский. И отдал алкашу две красные бумажки, полученные за первую проданную «Муху».

Это был идеальный вариант. Больше за непонятно что он все равно бы не заплатил. К тому же это в десять раз больше цены, предложенной хозяином. Если же картина окажется краденой, то уж десятку за возврат уворованного сокровища ему, скорее всего, вернут. Наконец, еще одно соображение – он отдал за картину деньги, полученные от первой продажи его галереи. Так что нормально вытанцовывается.

Ефим, конечно, понимал, что его рассуждения небезупречны, но лучше так, чем их полное отсутствие.

– Мужик, ты ваще! – удаляясь, с восторгом оценил его щедрость продавец.

– Похоже на то, – согласился Береславский. Он снял минусовые очки и, придвинув полотно к глазам, стал внимательно его изучать.

– Ну и что там? – даже Наташка заволновалась.

– Там – Шишкин, – наконец ответил супруг.

– Вот здорово! – возрадовалась она. – Настоящий?

– Похоже на то, – снова согласился Береславский.


Как все интересно закольцевалось. «Можно подумать, вы сказали «Шишкин»», – сострила его первая покупательница. И вот вам пожалуйста – Шишкин. Приобретенный на деньги его первой покупательницы. Не слишком любимый Береславским, но на сегодня уж точно более дорогой, чем все его любимые авторы. Раз этак в тысячу. Или в десять тысяч

Нет, забавное дело – быть галеристом. Ох, забавное!

Глава 2

Вадик Оглоблин борется с бедностью

Место: Москва.

Время: почти два года после точки отсчета.


Зачем родители назвали меня Вадиком, не знает никто. Одну только буквочку добавить – и будет уже логически выверено: Владимир – владеет миром, Владислав – похоже, славой, я не большой знаток в словоковырянии, но Вадик – это какой-то нонсенс, прости господи.

Да-а, не люблю я свое имя.

Ленка говорит, что это очень плохо. Что там, на высшем уровне, все наши нелюбови учитываются и вредят обеим сторонам: и тому, кого не любят, и тому, кто не любит. В моем, тяжелом, случае я, получается, страдаю с обеих сторон. Но что тут поделать, если родители вместе с имечком заложили в меня и любовь к занятиям, сроду в семье потомственных инженеров отсутствовавшим. Я не имею в виду то, чем собираюсь заняться примерно через час. А имею в виду то, ради чего, как выражается Ленка, меня создала природа.

Кстати, когда она так выражается, мне всегда становится весело. Потому что как только она это скажет, мне тут же хочется ее раздеть и сделать то, ради чего меня создала природа. Ленка отбивается, вопит, что я дурак и с такой степенью серьезности вряд ли добьюсь всемирной славы, но, честно говоря, в подобные моменты – к черту всемирную славу! Хотя она бы сегодня как раз не помешала.


Я с треском закрываю дверцу старенького «Саратова» и, приученный Ленкой к постоянному самоанализу, хорошо понимаю, почему с треском. Во-первых, потому, что без треска дверца не закрывается, уж больно древен холодильник, подаренный нам сердобольной соседкой. А во-вторых, потому, что в его чреве нет ни хрена съедобного.

А вдруг я чего-нибудь не заметил?

Снова открываю дверцу и снова с треском захлопываю. Чего можно не заметить в таком небольшом пространстве? Тут и самоанализ не нужен: я просто хочу жрать. А оставшееся, одно-единственное куриное яйцо я оставлю Ленке. Кстати, какая жалость, что яйцо куриное, а не, скажем, страусиное. Интересно, чисто теоретически, какие яйца были у летающих динозавров? Я имею в виду яйца, из которых эти твари вылуплялись. Сколько дней можно было бы одно такое лопать? Наверное, за сто обычных сошло бы или даже за тысячу.

Однако надо спускаться с небес, тем более доисторических, на землю.

Я на ходу дожевываю сильно немолодую, но все равно вкусную, если снять зеленые пятнышки, булку и иду в комнату. Ленка сладко сопит на нашем супружеском ложе, сбитом из ящиков. Ей еще спать полчаса, не меньше, поэтому хоть и вижу ее вылезшую из-под одеяла ногу, хоть и знаю, что еще осталось под одеялом – но сдерживаю себя и не делаю того, ради чего меня создала природа.


Такое двойное за одно утро проявление благородства сильно утомило Вадика Оглоблина (фамилия у меня тоже ничего. Соответствует), потому я быстро натянул джинсы, надел рубашку, постиранную и выглаженную Ленкой, и пошел доставать еду любимой.

Знала бы моя почти супруга, каким способом я собираюсь это сделать, точно бы убила. Вроде и маленькая она у меня, субтильная, можно сказать, но принципами не поступается, а они у нее есть.

Вот и хорошо, что не знает. Как там, в умных книгах – многия знания умножают печали?

Гордый собой, уже почти вышел, как Ленка подала голос:

– Вадь, ты куда?

– В мастерскую. Спи, тебе рано.

Ленка до ночи рисовала чужой проект, денег за который еще ждать и ждать.

– Придумал, что сделать?

– Придумал.

Мы с ней явно имеем в виду разное, но мудрость про многие знания никто не отменял.

– Ни пуха, Ваденька! – напутствует меня Ленка.

– К черту! – отвечаю я ей. Хотя в жизни никогда ее туда по-серьезному не пошлю. Более того, если б даже он сам за ней пришел, ей-богу, я б с ним сразился. Потому что без Ленки мне все равно никак


Витек был точен. Его колымажка на углу уже стояла, минут на пять раньше условленного.

– Слушай, может, отменим? – спросил он меня.

Вот же чмо! Сам просил, в конце концов, это мы за него мстим, а не за меня.

Может, и отменили бы. Мне тоже что-то не по себе. Но кушать хочется больше, чем отменять.

– Поехали, – скомандовал я голосом Джеймса Бонда. Назвался груздем – полезай в кузов.

– Поехали, – голосом другого киногероя – пойманного волком зайца из «Ну, погоди» – отозвался мой друган или, теперь правильнее, подельник.

Нет, так не пойдет.

– Ты с техникой справишься? – спросил я Витька.

– Конечно, – сразу повеселел он.

– Тогда вылезай.

Я уселся за руль, Витек сел справа и закопался в «дипломате». На репетиции с его «дипломатом» трудился я, а друг был водителем – он же хозяин автомобиля. Впрочем, и так сойдет.

За рулем я всегда успокаиваюсь. Как наколочу бабок, куплю себе такую же. «Ягуар», конечно, лучше, но и «Рено» неплохо.

Ехали мы минут тридцать – за город утром без проблем, это навстречу была пробка.

– Проверил, они на месте?

– Да, – нехотя ответил Витек.

Они и в самом деле были на месте. Белый с синей раскраской автомобиль ДПС умело спрятался среди деревьев, съехав с дороги.

Ситуация была хрестоматийной: по встречным полосам еле шевелилась бессмысленная и беспощадная пробирающаяся в мегаполис пробка. Даже мне было видно, как умельцы на джипах перли по пыльным обочинам, заставляя отплевывать грязь законопослушных. Лови – не хочу.

Собственно, так оно и есть. Не хотят. Западло в пробку лазить, или, не дай бог, реверсивной полосой трафик налаживать. Гораздо лучше стоять на пустой стороне, да еще после знака «40», установленного на ровном и чистом месте – по случаю то ли давно прошедшего ремонта, то ли проживания главы местной администрации.

– Впере-е-ед! – бодро заорал я (а то мой партнер что-то совсем приуныл) и втопил педаль газа.

Мент ошарашенно посмотрел в нашу сторону. Ему даже радар не понадобился, сразу замахал своей волшебной палочкой.

Я тут же тормознул, свернул на проплешину обочины и понуро пошел к блюстителю – до него оставалось еще метров пятнадцать.

А харя нормальная. Красная. Глазки-щелочки. Типичный дорожный тать.

Какое счастье, что никто не может залезть мне в голову, а то бы я получил год условно, как тот блогер, оскорбивший милицию как единую социальную группу! Хотя, с другой стороны, то, что я собираюсь сделать, тоже не совсем хрустально-безоблачно.

– Нарушаем, товарищ водитель, – деловито констатировал тать. – Знак видели?

– Да видел, – удрученно пробормотал я. – Вас вот не увидел. Дорога ж свободная.

– Мало ли что свободная?

Он уже закончил с документами и оценивающе меня осматривал. А что, я – вполне привлекательная особь. Не из «Запорожца» инвалидного вылез и не из «мерса» с блатными номерами, из которого, кроме водителя, могут вылезти и неприятности. То, что надо, короче.

– Лучше б пробку регулировали, – буркнул я. – Вон по обочинам как шпарят.

Это зря. Можно и нарваться. Но нужна была спортивная злость, а то, откровенно говоря, чувствовал я себя неважно.

– Что-что? – сузил он глаза, и без того прищуренные по-ленински. – Что ты сказал?

– Не ты, а вы, – сказал я ему, но в бутылку не лезу, и так мужчина подзавелся. – Называйте сумму – Градус дискуссии следовало понизить. И добавил: – штрафа.

На всякий случай, а то сейчас разные новации в моде: 99,9 процента берет взятки, а 0,1 процента сажает тех, кто их дает. Я не хочу попасть в эти 0,1 процента, потому и добавил про штраф.

Мужик пристально меня разглядывал. Неужто засомневался?

– С хамством – дороже, – наконец говорит он.

И в самом деле, кто ж в тебе, Вадик Оглоблин, засомневается? Ни фига ты не похож на офицера службы собственной безопасности. Да и вообще – на любого офицера.

– Садись в машину, – приказал мент.

– Да заплачу я, только быстрее, – уже извиняющимся тоном пробормотал я. – Опаздываем чертовски.

Мне совсем не хотелось лезть внутрь патрульной машины. Как говорится, звук – хорошо, а с картинкой – лучше.

– Триста хватит? – перевел я разговор в чисто конкретную плоскость. Ясно было, что в кутузку этот товарищ меня не потащит.

– Пятьсот, – кратко бросил он. – За хамство.

А сам уже уставился в сторону Москвы в поисках следующей жертвы. Ко мне интерес потерян, я – материал отработанный.

Главный тать из машины не вылезал, только окошко открыл, чтоб лучше слышать. Сдается мне, он не слишком доверял щелочкоглазому.

– Ладно. – Я вытаскиваю из кармана сотки, так и было задумано, – и начинаю их пересчитывать.

На лицах обоих ментов – недовольные гримасы. Они уже пожалели, что я не сел в кабину. А может, мне показалось. Нет, равнодушные лица. Подумаешь, чувак на улице взятку пересчитывает.

Я отдал деньги, щелочкоглазый возвращает права.

– Все, пока, – сказал я, повернулся к машине с Витьком, но не удержался и спросил: – А где же «счастливого пути, товарищ водитель»?

– Вот козел! – забурчал главный тать из раскрытого окошка их рэкетирской тележки.

Ну, козел – так козел.

Уже не оборачиваясь, сел в «Рено», пристегнулся и, сопровождаемый явно неприветливыми взглядами, проехал метров сто, после чего свернул направо и остановился.


Витек справился, без вопросов. Даже успел все перекинуть на переносной проигрыватель – девайс с экраном в пять дюймов. Прямо как в кино: вот я подхожу, вот они меня ошкуривают, вот возвращаюсь. И звук чистенький такой. И смотрится на одном дыхании. Потому что – жизнь. Может, во мне Феллини пропадает? А Витек был бы оператором.

Я тяжело вздохнул и, не снимая микрофона, вернулся к форменным грабителям.

– Чего тебе еще? – недовольно осведомился краснорожая «шестерка»: он уже начал процесс отъе-ма денег у следующего водителя – владельца «Ауди»-«сотки». По-моему, я начал его серьезно злить.

– Отпусти его, – сказал я. – Дело есть. А времени нет.

Да, чувак тертый, не первый год кормится на асфальте. Сразу все понял, отпустил счастливого водителя «аудюхи». А мы сели в их тачку. Я – впереди, младший мент – сзади.

Не тратя времени на разговоры, включил девайс.

Кино не понравилось. Но и в ноги не кинулись, с предложением простить.

– Ты кто? – спросил главный, позевывая. Но вот это ненатурально, встревожился мужчинка, чего там.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2