Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Записки офицера «СМЕРШа»

ModernLib.Net / История / Ивановский Олег / Записки офицера «СМЕРШа» - Чтение (стр. 13)
Автор: Ивановский Олег
Жанр: История

 

 


 — О. И.) ведет бой в черте города. Это было неожиданно. Путь в город оказался открытым… Вскоре стали поступать донесения о том, что 29-й кавполк ворвался в город, завязались уличные бои. К утру Балашшадьярмат был взят и очищен от врага. Остатки разбитых немецких частей группами сдавались в плен. Венгры переодевались и под видом гражданских лиц стремились пробираться по домам… Итак, мы первыми вышли к границе Чехословакии, от которой нас отделяла река Ипель».
      Из дневника:
       «10 декабря 1944 года… Получили новую задачу овладеть городом Сечень. Ночь в марше по жуткой грязи.
       16 декабря. Входим в прорыв. Во время перебежки тяжело ранен Василий Федорович Симбуховский. Очень тяжело. Вот проклятая Венгрия!»
 
      Это последняя запись в моем дневнике в 1944 году. И вообще последняя. В следующем году никаких записей я не вел. Почему? Ответить не могу, не помню.
      Тот рейд на долгие годы остался в памяти, но не названиями населенных пунктов в Карпатах, не подробностями боев. Другим он остался в памяти.
      Полк получил приказ пройти в тыл противника по горным тропам, налегке, без артиллерии, без обозов. Задача — перехватить пути отхода отступающих войск СС.
      Пройти в тыл налегке… Не на прогулку, в бой. В бой, со всеми неожиданностями и осложнениями. Симбуховский решил кроме конников взять с собой несколько минометов из батареи Насонова, но не на повозках, а на вьюках. Ни радиостанции, ни санчасти, ни одной повозки. Таким образом, больше половины полка оставалось по эту линию фронта. Правда, тогда понятие «фронт» в этом районе было относительным. Линии фронта не было. Отступавший противник цеплялся за наспех укрепленные позиции в населенных пунктах, на перевалах горных дорог.
      Я решил идти в рейд вместе с эскадронами.
      Еще затемно эскадроны верхами вытянулись из села. Я перехватил удивленный взгляд Симбуховского:
      — А ты чего здесь? С нами? К черту в зубы? Остался бы с тылами. Мы ведь не долго, через день-два соединимся, опять будем вместе…
      — Нет, не останусь. Пойду с вами.
      — Ну, смотри, смотри, дело твое. В общем, я бы не советовал…
      Еще затемно шли тихо, часто ведя коней в поводу. Стало светать. Неширокая дорога, скорее тропа вилась между холмов, то спускалась в низины, то лезла вверх. Противник пока не проявлялся.
      Остановились, определились по карте —>километра через два должен быть крупный населенный пункт. Полагать, что в нем не будет противника, наивно. Но оказалось именно так — не только противника, но и местного населения не было видно. Пустые дома, ни дымка из труб, ни голосов, ни живности. Но вот в одном из окон дома, мимо которого мы проходили, чуть дрогнула занавесочка, приоткрылась щелочка и тут же закрылась.
      Вышли на окраину. Дорога опять вилась меж холмов к отрогам Карпат. Да, названия того населенного пункта я не запомнил, не записал, но вот та запись на страничке дневника, та, 16 декабря…
      Тот пригорок, на котором, словно споткнувшись, упал командир полка, перебегавший открытое место под свист пуль вдруг затакавшего метрах в двухстах тяжелого пулемета, до сих пор в глазах, стоит лишь вспомнить те злосчастные декабрьские д ни.
      Перед Симбуховским пробежали несколько наших офицеров, хотел и я проскочить, но Василий Федорович отстранил меня рукой и побежал сам…
      Подойти, подползти к нему не было никакой возможности. Это привлекло бы еще большее внимание пулеметчика, он мог бы добить упавшего.
      — Миномет снять с вьюка и срочно сюда с расчетом!
      Команда Ивана Насонова, подбежавшего к нам, стоявшим под прикрытием невысокого холмика, буквально через три-четыре минуты была исполнена. Насонов, пригнувшись, рассматривал в бинокль местность, откуда продолжало доноситься таканье пулемета.
      Звонко хлопнул выстрел из миномета, за ним второй, третий. Невдалеке крякнули взрывы. Пулемет замолчал. Врач полка Поповский (Ефим Аронов в этот рейд с нами не пошел), двое казаков с Лебедевым, ординарцем командира, пригибаясь, побежали к лежащему. Поповский чем-то быстро обвязал ему ногу, подняли на руки, вернулись к нам под укрытие холма. Василий Федорович громко стонал. Его нога выше колена как-то неестественно была согнута вбок. Очевидно, пуля перебила бедренную кость. Это мы поняли, как только в окраинной хате Поповский, перевязав рану, прибинтовал к ноге две доски, выломанные из забора. Лебедев в соседнем дворе нашел под навесом бричку, запрягли пару наших лошадей, взяли в хате (да простят нас хозяева) две пуховые перины, положили командира.
      Наркоза-то никакого не было, только полстакана спирту.
      — Только вперед, только вперед… — сжав губы, сдерживая стон, зажав в себе адскую боль, повторял командир полка. — Только вперед! Приказ должен быть выполнен!..
      Василия Федоровича наши разведчики, санинструктор полка Бородин и двое местных жителей, которых не без труда и приличной пачки денег удалось уговорить, по горным тропам вывезли в расположение наших войск.
      Больше нашего любимого командира мы не видели. Чудом, иначе и не скажешь, у его дочери сохранилось мое письмо Симбуховскому в госпиталь 7 февраля 1945 года.
 
       «Дорогой Василий Федорович! Прошу извинить меня за то, что называю Вас по имени и отчеству, но это я позволяю себе лишь потому, что знаю ваше отношение ко мне в недалеком прошлом, а также со слов Кости Лебедева, который как только нашел нас, сразу пришел ко мне и передал Ваши слова признательности.
       Как-то осиротел полк. Не подумайте, что я так пишу потому, что хочу сделать Вам комплимент, нет, пишу просто от сердца. С болью вспоминаю тот злополучный день — 16 декабря! Да будь он проклят! Ведь всего несколько часов до этого мы шли с Вами и вспоминали о том, как бы хорошо сейчас очутиться в Вашем родном Красноярске у Вашей Сашеньки и покушать сибирских пельмешек!
       Во-первых — о Вашей семье, о полку. 27января нас вывели из боев, сняли с обороны, в которой мы стояли северо-западнее города Балашшадьярмат, на чехословацкой территории. Последние дни в обороне были особенно радостными, так как пришел Указ о награждении полка орденом Богдана Хмельницкого 2-й степени. Еще большим праздником была весть о том, что Вас наградили орденами Красного Знамени и Красной Звезды. Примите, дорогой Василий Федорович, искренние поздравления Вашего друга.
       Будьте уверены, дорогой Василий Федорович, слава, приобретенная под Вашим руководством, полком не будет утеряна. Незапятнанное знамя мы будем по-прежнему нести вперед до полной победы.
       Желаю от всей души скорейшего выздоровления — это главное. Поправляйтесь, отдохните, а потом будем думать о нашей встрече. А она будет, обязательно будет! И мы, после окончательной победы, соберемся где-нибудь и вспомним бои-походы, радости и горести нашей суровой боевой жизни.
       Крепко-крепко целую Вас, дорогой наш командир!»
 
      Но встретить Василия Федоровича больше не довелось, 26 апреля 1945 года он умер в госпитале румынского города Сибиу. После ампутации ноги началась гангрена, потом — воспаление легких.
      Ушел из жизни замечательный человек, бесстрашный, талантливый командир, отдавший все силы, кровь, жизнь великому делу — Победе. Он был настоящим патриотом, несмотря на перипетии непростой и нелегкой жизни. Судьба не могла сломить этого человека.
      Симбуховский… Мы с гордостью называли себя сим-буховцами. Кто-то из конников написал слова, кто-то сложил мотив, и пошел по полку, вышел в дивизию, в корпус наш боевой марш:
 
Слушай, казак молодой, клич боевой:
Крепче клинок удалой, смелее в бой!
Честь по-гвардейски храни, знамя полка береги,
Симбуховцы бьются как львы, ай да казаки!
Двадцать девятый в бою не подведет,
Путь для отважных в бою — только вперед!
В Ровно и в Дубно дрались, к славной победе рвались,
Эскадроны вихрем неслись, ай да казаки!
Славы гвардейской своей, конник лихой,
Мы не уроним с тобой, друг боевой!
Помнишь, товарищ, бои, там, где друзья полегли
За свободу отчизны своей, ай да казаки!
Слушай, казак молодой, клич боевой:
Крепче клинок удалой, смелее в бой!
Честь по-гвардейски храни, знамя полка береги.
Симбуховцы бьются как львы, ай да казаки!
 
      Но не ради славы жил и воевал этот человек.
 
      Еще в марте 1944 года он писал жене:
      « Про нас сложили песню, которая прославляет симбуховцев, об их мужестве и героизме, небывалой стойкости. Эта песня крепко расстроила меня. Она пользуется большим успехом в наших частях. Я все время думал и готовил людей к таким делам, которые воспевались бы в песнях. Мечты сбылись, но мне кажется, слишком рано это произошло и для меня неожиданно. Мы можем делать больше».

* * *

      В конце декабря 1944 года наступлением двух Украинских фронтов закончилось окружение Будапештской группировки противника, Венгрия была выведена из войны.
      Полком стал командовать Николай Андреевич Клименко, бывший у Симбуховского заместителем по строевой части, умнейший человек, до войны — секретарь Омского обкома партии.
      Умный и уважаемый человек. Был однажды такой любопытный случай. На привале в походе я сидел на пенечке и что-то записывал в свой дневничок. Дневники, кстати говоря, вести было запрещено. Но кого мне бояться?.. Сам себе разрешил. Кто-то окликнул меня, я отошел, дневник, трофейную книжечку, оставил на пеньке. Вернулся, открываю — на обратной стороне обложки твердым красивым почерком написано: «Нехорошо контрразведчику оставлять личные записи, которые не всем положено знать. Н. Клименко».
      …Впереди была Чехословакия.
 
      Из письма домой 28 декабря 1944 г.:
      «… Коротенько о себе. Воюю. С боями прошли всю Венгрию с юга на север. И теперь, наконец, уже за ее пределами, на территории дружественной Чехословакии. Честное слово, ну разве думал я, что придется стать таким «заграничным путешественником»? Польша, Румыния, Венгрия, Чехословакия… Радостно, что бьем проклятых фашистов, приближаем день нашей победы.
       Но скучно, тяжело здесь на дальней чужбине, так далеко от Родины — России. Ведь уже более полугода от населения мы не слышим ни одного русского слова. А еще больше не хочется быть убитым или умереть здесь, а не на своей земле.
       Да что я, ей-богу! Простите. Конечно, о смерти я не думаю…»

Глава 16
1945 ГОД. ПАРАД ПОБЕДЫ

      И опять строки из моего письма, оно было написано 10 января 1945 года:
       «…Сейчас смотрю на маленькую фотокарточку, которую вы прислали мне в новогоднем письме, и невольно уношусь из нашей боевой обстановки туда, в далекую Тайнинку, ищу свое место среди этих близких и дорогих лиц. Вспомнилось детство, юность. Какими же мы были тогда беззаботными и как безрассудно расходовали все то, чего я не вижу уже пятый год! Сколько мыслей и воспоминаний вызвала у меня эта карточка, как хотелось быть там, вместе с вами. Надеюсь, мне бы там отвели небольшое местечко, а? Да, вот уже 10 дней Нового года. Как я встретил его? Встретил в боях. Полк вел наступление, карабкаясь по горам, преследуя и обходя отступающих немцев, и как подарок к Новому году занял один большой населенный пункт в горах, но так как он был под непрерывным обстрелом вражеских батарей, то было решено Новый год отметить в лесу, у костров, в километре от противника.
       Разведчики притащили местного виноградного вина, и ведро с ним вскоре зашипело на углях костра от налипшего на дно снега.
       Приближалась полночь. Все внимательно смотрели на командира полка. Он держал у уха телефонную трубку и, стоя на коленях в снегу, отдавал распоряжения артиллеристам. Слышим его голос: «По десять штук на ствол и по моей команде залпами по противнику!» — а сам улыбается. И мы поняли, что это не отбитие контратаки, а новогодний «салют».
       Остаются считаные минуты. Совсем недалеко с тяжелым кряхтением разрываются пять или шесть тяжелых мин, осколки, жужжа, ударяются в ветви горных елей. После громких разрывов как-то особенно тихо и слышно, как позвякивают удилами стоящие рядом кони, пережевывая найденные клочки сена.
       Без трех минут полночь. Командир полка опять берет трубку телефона. Я стоял рядом с ним и, вынув из кармана часы, внимательно следил за стрелками. Часы проверены по радио, и поэтому наш салют должен совпасть с заветной минутой рождения Нового 1945-го года, которое отмечает сейчас там далеко наша Родина.
       Остается 15 секунд… Наконец — полночь! Новый год!
       Я опускаю руку, и командир полка произносит в трубку короткое: «Огонь!» И сейчас же воздух сотрясается от арт-залпа. Батареи стояли сзади нас, поэтому снаряды с шипением летят через нас. Содержимое ведра быстро перемещается в кружки. На расстеленной Плащ-папатке хлеб и холодная вареная свинина. Командир полка произносит тост: «За нашу победу! За Родину! За дорогого Сталина! За скорое возвращение к дорогим и близким!»

* * *

      В конце января Первая конно-механизированная группа была выведена из боев. Позиции мы сдали стрелковым частям. За прошедшие месяцы полки понесли большие потери. Был необходим отдых, было понятно, что дальнейшая дорога на запад, к Брно и Праге, потребует форсирования многих рек, причем не речушки ждали нас, а большие реки: Грон, Нитра, Ваг, Морава…
      До двадцатых чисел марта мы отдыхали, пополняли потери в людских и конских силах.
      По приказу маршала Малиновского, командующего фронтом, две армии должны были с рассветом 25 марта начать прорыв обороны противника на реке Грон, а нашей группе по особому сигналу войти в прорыв. Грон был форсирован, на его западном берегу были захвачены плацдармы, наведены наплавные мосты, а для конницы найдены броды.
      И закрутился калейдоскоп апрельских боев. Память не сохранила их подробностей, вот только несколько дней и событий.
      К исходу дня 28 марта мы форсировали реку Нитра и заняли город Нове-Замки. А дальше опять река, это был Ваг. Противник яростно контратаковал, стараясь сбросить нас с западного берега Нитры. А мы двигались дальше, быть может, не так быстро, как хотелось. Ваг — река многоводная, широкая, и ни одного моста. Все взорваны. С ходу на другой берег не перепрыгнешь, нужно было строить мост. Построили. Очень просто написать «построили», но ведь это под обстрелом делали наши герои-саперы.
      Полки дивизии пошли дальше, освобождая населенные пункты, обходя те, где сопротивление было особенно упорным. Впереди были Малые Карпаты и Братислава.
      По первым же-боям на склонах Малых Карпат стало ясно, что противник горные перевалы легко не отдаст. Бои были тяжелые.
      Да разве можно было остановиться в те апрельские дни? И горные перевалы были взяты.
      А дальше опять река. Морава. Господи, сколько же их? И опять, конечно, ни одной переправы. Форсировали и Мораву, закрепились на ее западном берегу.
      Мы прекрасно понимали, что Наши действия отвлекали значительные силы противника и весьма помогали основным силам фронта двигаться на запад. Мы шли к городу Брно, важному административному, промышленному и политическому центру Чехословакии, крупному узлу дорог, имевшему большое стратегическое значение. По сведениям разведки, в этом городе были военные заводы «Шкода», «Зброевка», большие склады боеприпасов.
      Вплоть до подступов к Брно противник оказывал упорнейшее сопротивление. Шли тяжелые кровопролитные бои за каждую высотку, каждый дом. То мы атаковали, то противник. А местность, как нарочно, была особенно удобной для обороны, а не для наступления. Технику приходилось тянуть на руках.
      18 апреля соседняя дивизия заняла город Иванчи-це, а мы обошли город с запада. Противник, очевидно чувствуя реальную угрозу потери Брно, бросал в бой все новые и новые резервы — подразделения СС с десятками танков, бронетранспортеров.
      И как больно было терять боевых товарищей в те весенние дни!
      20 апреля в бою около деревни Тиковице погиб командир полка Николай Андреевич Клименко, были тяжело ранены начальник штаба Иван Савельевич Нетреб-ский, его помощник капитан Зотов. Погиб разведчик Александр Филатов. Его изрешетили осколки мины, а в его нагрудном кармане товарищи Саши неожиданно нашли несколько моих фотографий. Вспомнил я, что на отдыхе, месяц назад, воспользовавшись трофейным фотоаппаратом, мы обменялись карточками. Эти несколько фотографий, пробитых осколками и в пятнах крови, разведчики передали мне. Они — в моем фронтовом альбомчике. Тяжелая, но дорогая память — реликвия тех боевых лет.
      26 апреля Брно был занят нашей конно-механизиро-ванной группой, подразделениями танковой армии и соседним стрелковым корпусом.
      Ровно месяц продолжались бои от берега Грона до Брно. Но думать об отдыхе после того тяжелейшего месяца ни нам, ни соседям не пришлось. Мы шли к Праге.
      Пересмотрел еще раз пачку писем, сохраненную родителями. Неужели нет ни одного, написанного в апреле, в мае? Нет, есть!
 
      Вот кусочек письма 6 апреля:
       «…Я жив, здоров, воюю. Дела довольно жаркие, достается и нам и коням нашим. Топаем вперед не плохо. За последние дни получили 4 приказа с благодарностью товарища Сталина. На днях меня чуть не окрестило — попал под «мессеров», чесанули они нас из пушек и пулеметов, хорошо, что еще не бомбили. Кончилось тем, что подо мной в седле перебило стремя…»
 
      Продолжались бои, тяжелые, жестокие. Много боев было за эти годы, прошли с боями чуть не половину своей страны, сколько государств Европы, и вот до победы оставалось совсем немного, но надо было драться и после каждого боя с жестоким недобитым врагом хоронить погибших товарищей… Ведь не заговоренными же мы были ни от пули, ни от бомбы, ни от снаряда. А на земле буйно цвела весна и отчаянно хотелось жить!
 
      И вот 9 мая. Ранним утром стрельба, пальба изо всего, что могло стрелять. Выскочили из домика, где удалось немного отдохнуть. Что это? Прорыв противника, где-нибудь рядом? Но ракеты! Ракеты всех цветов в небе и трассирующие пули только вверх… ПОБЕДА!
      Много писем написал я за прошедшие годы, но самым радостным было сохраненное родителями письмо, посланное мною 10 мая 1945 года. Вот оно:
 
       «10 мая 1945 года. Чехословакия.
       Победа! Победа, родные мои, горячо и нежно любимые! Пришел тот долгожданный час, которого с таким нетерпением ожидал весь народ! Фашистская Германия сложила оружие. Правда, на нашем участке еще осталась какая-то группировка, которая, видимо, не желает капитулировать, но надеюсь, что в течение последующих двух-трех дней мы ее образумим.
       Вот и пролетели кошмарные 4 года, развеялся коричневый фашистский дурман, и наступила тишина, которой еще никогда не было. И как-то сразу слышишь голоса природы и щебет птичек и журчание ручейков, замечаешь, что кругом цветут сады, и удивляешься — как?
       Это все есть на свете? Почему же мы этого не замечали в течение последних четырех лет? Да! Теперь опять вернется наше солнце, и оно, омытое слезами и кровью, будет светить еще ласковее, еще ярче, чем светило раньше. Сейчас можно свободнее расправить грудь и глубоко вздохнуть, как после окончания долгой, тяжелой и опасной работы.
       Без стыда можно оглянуться назад, на пройденный путь, на прошедшие годы и, стерев пот со лба, сказать: да, прошли мы немало, немало проделали черновой работы фронта, видели и кровь, и смерть, теперь наш мир, наша тишина, наше счастье!
       Как больно, и невольно на глаза наворачиваются слезы — почему не дожили до этого прекрасного дня некоторые наши друзья, которые, быть может, имели право на жизнь более любого из нас. Их взяла война, они отдали свою жизнь как верные солдаты на алтарь отечества. И сегодня, в этот день торжества, мы склоняем головы наши и, повторяя про себя имена погибших, говорим: «Они будут жить вечно!»
       Теперь недалек уже тот час, о котором и вы, родные мои, и я мечтали все эти четыре года. Скоро-скоро на Тайнинском горизонте появится и ваш солдат… Как хочется сейчас получить письма от вас и знать, что вы здоровы и бодры и уже больше не болят ваши дорогие сердечки за судьбу вашего казака. А он немного «погуляет» за границей и примчится обратно в Матушку-Россию.
       Родные мои! Спокойны ли вы сейчас? Я думаю, что да… Целую, как никогда, горячо и крепко тысячи, тысячи роз».
 
      Но для нас война еще не кончилась. Оставался еще противник, не желавший сложить оружие, а если сдаваться, то англичанам или американцам.
      Вот и пришлось драться еще четверо суток. И самым страшным в тех сутках было то, что они продолжали забирать жизни людей, дошедших до победы…
      14 мая, наконец, бои затихли. Я уехал в дивизию, к Братенкову. Обнялись мы с Антоном Максимовичем, да так, что косточки хрустнули. Поздравили друг друга с победой, с тем, что дошли, что живы.
      — Ну а теперь, старший лейтенант, новое задание. Подробнее сказать пока не могу, но задача вот какая: в полку будут отбирать самых достойных, кому можно поручить выполнение очень ответственного задания. И сам готовься. Надо, чтобы люди были особенные, заслуженные, боевые. Вот так. Подробнее когда смогу — скажу.
      Дня через четыре треть полка, все, что осталось к тому времени в строю, было поднято по тревоге. Но к счастью, не боевой. Построились. Казаки надели боевые ордена, медали. Три офицера, приехавшие из штаба дивизии, командир полка, замполит обходили строй, отбирали не только самых рослых, но и тех, у кого орденам и медалям было тесновато на груди. Отобрали человек тридцать, а из офицеров — только моего друга Ефима Аронова. Он, полковой фельдшер, носил на груди три ордена Красной Звезды, орден Отечественной войны, и это не считая медалей. Прямо можно сказать — и строевым-то офицерам не многим такая честь выпадала.
      В тот же день все «избранные» выехали в штаб дивизии. Там был повторен отбор, который проводил командир дивизии генерал Павлов, замполит полковник Ни-товщиков и начальник контрразведки майор Мирошин.
      Из тридцати осталось двенадцать. Мирошин подозвал меня:
      — Цель этой операции пока не объявлена. Объявят позже в штабе корпуса. Пусть люди пока думают, что это отбор для встречи с союзниками на демаркации. Вам по секрету скажу, пока не для огласки. Поедете в Москву на парад. Большой парад, особенный. Парад Победы. Вы один из оперсостава корпуса. Довольны?
      21 мая верхами выехали в штаб корпуса. Ехали мы рядом с Ефимом, говорили о том о сем, потом умолкли как-то сразу, одновременно, посмотрели друг на друга.
      — А что, Ефимушка, может, последний раз в седле? Может, и не увижу я больше своего Полета?
      — Ну почему же последний? Что, не вернемся в полк, что ли? Вернемся через денек-два. Вот что потом будет, кто знает? Останется ли конница в армии или расформируют ее… А жаль, ей-богу, жаль, если расформируют…
      На большой поляне, неподалеку от штаба корпуса, собрались отобранные в полках Первой гвардейской конно-механизированной группы войск. Человек двести. Построились. Подошли генералы, среди них Пли-ев. Все затихли.
      — Товарищи казаки и танкисты! Пользуюсь случаем, с великой радостью поздравляю вас с победой! Командование фронтом поручило мне сообщить решение Верховного главнокомандующего маршала Сталина о проведении в столице нашей Родины — Москве — Парада Победы. Вам выпала честь и большое счастье стать участниками этого исторического парада!
      Громкое, быть может, и не очень стройное, не очень похожее на парадное, но радостнейшее «Ура-а-а!» раскатилось по поляне. Вверх полетели кубанки, шлемы, фуражки. Строй смешался…
 
      Сводный полк 2-го Украинского фронта формировался в Братиславе. Двумя или тремя эшелонами мы выехали в Москву. Николай, мой дядя Коля, с конями вернулся в полк.
      Граница. И вот миг, памятный, знаменательный для меня. Небольшой вокзал и скромная вывеска: «Коло-мыя». Помню, с какой теплотой толкнулось сердце — четыре года' Четыре года с той ночи, когда мы, молодые курсанты-пограничники, вынуждены были отойти отсюда, вырываясь из окружения. Четыре года длинных, тяжких дорог войны — и вот опять этот же город, та же точка на карте Родины. Замкнулось кольцо военных дорог, закончилась военная, боевая часть моей биографии.
      То, что запомнилось, то, что здесь записано, конечно, не летопись Великой Отечественной войны, не история боевых действий- нашего гвардейского кавалерийского корпуса, дивизии, моего родного 29-го гвардейского кубано-черноморского кавалерийского казачьего полка. В памяти осталось неизмеримо больше — и многие дни и ночи, бои, товарищи и живые, и отдавшие жизни, словно рядом, словно и не было промчавшихся шестидесяти лет со дня Великой Победы.
      У тех, кто воевал, война была «своя», своим сердцем, своими нервами, своей жизнью пройденная. Пусть только короткими штрихами событий тех лет отразилась война в тех, написанных строках, остальное в памяти моей, пока будет жива эта память.
 
      Москва. Она была уже не такой, как в 1943-м, когда примчался я на пару дней из госпиталя. И не такой, как до войны. Москва была мирная, послевоенная.
      Часть парадного войска разместилась на Стромынке, 32. Рядом Яуза, та самая Яуза, которая течет и в Тай-нинке, на которой я вырос, в" теплую воду которой так любил прыгать «ласточкой». Как же давно все это было! Как давно!
      Начались парадные тренировки. Нелегкой была та задачка — ходить парадным строевым шагом. Далеко не все владели этим искусством, в боях было не до этого, а ведь надо было пройти по Красной' площади так, как еще никто и никогда не ходил. Таких парадов не было! Сколько глаз и своих родных, дружеских, да и не очень дружеских будут смотреть.
      Ходили на занятия каждую ночь, как только затихал город.
      Только через день после приезда в Москву мне удалось поехать домой, в Тайнинку. Господи! Каким же счастьем было увидеть, обнять, прижаться к груди родных, дорогих моих старичков, столько вынесших, столько переживших за военные годы! Не встретила меня только моя любимая бабушка, не дождалась они своего внучка, не узнала, сохранил ли его до конца войны «андел-хранитель», как завещала она 4 октября 1940 года, когда я уезжал из Тайнинки.
      К параду готовилась и столица, умывалась, подкрашивалась, ремонтировалась и шила нам парадное обмундирование — в своем фронтовом на парад не пойдешь! Нам шили темно-синие черкески, красные казакины, черные каракулевые кубанки. Ко всему этому положены были шашки, шпоры на сапоги, красные суконные башлыки. Кубанцам, терцам такое же, но только синего цвета, уральцам — белого.
      Дошли слухи, что выпущена специальная медаль «За победу над Германией» и что первую партию этих медалей вручат нам, участникам парада, причем только нам к этой медали будут выданы удостоверения красного цвета.
      С каким вниманием, с какой любовью встречали нас москвичи. На улицах буквально проходу не давали. И как приятно было оценить их внимание, когда каждое утро, приходя позавтракать в маленькое кафе на углу дома, близ моста, на берегу Яузы, мы в каждой пачке папирос «Казбек», лежащей на столе, находили красивую вкладку с золотистой надписью «Привет победителям», или на пачках «Беломорканала», красным, эти же слова.
      23 июня объявили приказ Верховного главнокомандующего: Парад принимать будет Маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков, а командовать Парадом — Маршал Советского Союза Константин Константинович Рокоссовский.
      24 июня. Поднялись в 4 часа утра. К 6 часам мы должны были быть на исходных позициях на площади, против Политехнического музея.
      Утро было дождливым, но не пасмурно, празднично было на сердце! Стояли мы в строю, тихонько переговаривались, чуть не поминутно поправляя друг на друге то башлык, то чуть надвинувшуюся на бровь кубанку, то подцепленный с левого бока клинок, делились самыми последними впечатлениями о праздничной Москве. Без особой надежды, правда, поглядывали на затянутое облаками небо, смахивая с лица дождевые капли.
      Против нас стоял строй сводного полка Военно-морского флота.
      Я, имея право в любой момент выйти из строя, решил подойти посмотреть на моряков, что меня туда потянуло, не знаю.
      — Олег! Ты?
      Из строя выбежал ко мне моряк… Анатолий, Толька Уваров, друг детства, тот, с которым играли в «летчиков-челюскинцев». В годы войны ни разу мы не встретились, редко-редко переписывались. В разные концы развела нас война, знал я, что воевать ему не пришлось, и вот свела нас здесь судьба в то историческое, пасмурное, праздничное утро.
      Толька Уваров… Анатолий Гаврилович — капитан-инженер 1-го ранга, кандидат технических наук, профессор. Много лет он был заместителем начальника Высшего военно-морского инженерного училища под Ленинградом. Но это все потом, в послевоенные годы. А тогда, в то утро, только обнялись мы, но команда «Приготовиться к движению!» вернула на свои места в строю.
      К 8 часам мы вышли на Красную площадь. Сводный полк 2-го Украинского фронта занял свое место у стен ГУМа. Полк… Тысяча человек пехотинцев и артиллеристов, летчиков и танкистов, связистов и саперов, разведчиков и кавалеристов, генералов и рядовых солдат войны, отличившихся в боях, награжденных боевыми орденами.
      Командир сводного полка фронта — Маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский.
      Генералы… Кто мог знать, что стоять в строю парадного полка я буду с генералом Каманиным, командовавшим штурмовым авиакорпусом на 2-м Украинском, а в 1960-м, через пятнадцать лет, не раз встречаясь, мы будем обсуждать ход подготовки космонавтов и космических кораблей, что обо мне он будет вспоминать порой в своих дневниках, изданных уже после его смерти. Николай Каманин… «Им я был» в далеком 1934-м…
      Стекали капли воды по каскам пехотинцев, мокли наши черкески, кубанки и башлыки, темнели, намокая, алые знамена.
      Серая, с чернеющим мокрым резным, рисунком, стена ГУМа. Минин и Пожарский. Фонтан на необычном месте — на Лобном. Напротив, на другой стороне площади, темно-коричневая громада Исторического музея. У Кремлевской стены зеркально отливал гранит Мавзолея…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14