Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Детектив из села Бубновый Туз

ModernLib.Net / Юмористическая фантастика / Ивенин Владимир / Детектив из села Бубновый Туз - Чтение (стр. 2)
Автор: Ивенин Владимир
Жанр: Юмористическая фантастика

 

 


Знаю я ещё и то, что по всем нынешним демократам тридцать седьмой год плачет. Придёт время, когда красные лебеди назад вернулся. — Закончив этой торжественной фразой свою речь, Иван Парфенович вдруг выдавился из глубины кресла и, вперив глаза в детектива, сказал: — А вообще-то ты прав! Пожалуй, придётся снести твою находку в нашу лабораторию при ферме и сделать анализ! — и, повернувшись к телохранителям, приказал: — Срочно доставить в лабораторию Стёпку Криушина!

И только после этого, встав из-за стола и подойдя к детективу проговорил:

— Запаковывай-ка эту резиновую вещичку и пойдём немедленно к нашему эскулапу Юртаеву. Он — коновал добрый и во всех заключённых в резинке живчиках вмиг разберётся. Не один десяток лет этой гадостью наших коров осеменяет.

Когда председатель АО и частный детектив вошли в захламлённую, давно небелёную лабораторию по искусственному осеменению, ветврач Дмитрий Васильевич Юртаев, озабоченный тем, что племенной бык Кузька перестал подпускать к себе не только общественных, но даже и частных бурёнок, уже выпил две стопки чистейшего медицинского спирта и, намазав на стёклышко сперму того же Кузьки, пытался рассмотреть её под стоявшим на запылённом столе микроскопом.

Незваные посетители прервали его опыт. Прямо с порога Иван Парфенович громко приказал:

— Бросай все дела, Василич, и вот эту штуку, — детектив к этому времени уже извлёк из пакетика презерватив и держал его на весу своими грязными пальцами. — Вернее сказать, то, что находится в ней, надо проверить под микроскопом, как бы для судебной экспертизы.

Дмитрий Васильевич, ни слова не говоря, проржавевшим пинцетом взял презерватив и полиэтиленовой ложечкой зачерпнул из резинового мешочка спермы столько, сколько ему требовалось, чтобы капнуть на поверхность запылённого стёклышка. Когда он проделал эту процедуру и хотел уже было положить стёклышко под окуляр микроскопа, то неожиданно вспомнил, что за фанерной перегородкой у него уже налит граммов на семьдесят мерзавчик спирта. В голову ударила беспокойная мысль, что спирт может выдохнуться. Не обращая внимания на посетителей, поспешно шмыгнул за перегородку. Пропустив содержимое мерзавчика внутрь и запив мутноватой водой из колбы, он удовлетворённо погладил ладонью живот, чувствуя, как хмельная радость с урчанием присоединяется к предыдущей, многозначительно хмыкнул и нетвёрдым шагом вышел из-за перегородки. Подойдя к столу, взял стёклышко со спермой племенного быка Кузьки и положил его под микроскоп. Не поворачивая головы, спросил:

— И что же мы желаем знать, господа хорошие?

— Человека, которому принадлежит эта гадость!… — строго ответил Иван Парфенович и тут же добавил: — Подозреваемого сейчас сюда доставят.

— Понятненько, — кивнул Дмитрий Васильевич, продолжая глядеть в микроскоп.

Иван Парфенович с Василием тоже вытянули шеи, пытаясь заглянуть в загадочный окуляр микроскопа. Но они тотчас отпрянули назад, как только услышали визгливое, режущее уши восклицание:

— Что такое? Не может быть!!! — У ветврача было испуганное лицо.

— Что не может быть? — почему-то вдруг осипшим голосом переспросил его Иван Парфенович, а прокашлявшись, чуть потвёрже добавил: — Спид или какую-нибудь другую болезнь у этого морячка обнаружил?

— Какой там спид?! — немного придя в себя, радостно выкрикнул Дмитрий Васильевич. — Тут дело не спидом пахнет! Хуже…

Иван Парфенович округлил глаза и снова осипшим голосом спросил:

— Так какой же ещё иностранной болезнью сукин сын мог мою Ксеньку заразить?!

— Если бы не этот резиновый мешочек, то ваша Ксенья через девять месяцев обязательно бы бычка принесла!

— Какого бычка? Морского, что ли?! — изумился Иван Парфенович.

— Да нет. Обыкновенного, как наши коровы от Кузьки приносят, — успокоил его осеменатор и, тут же хлопнув от радости в ладошки, продолжил: — Считай, что наши коровы теперь яловыми не останутся. Теперь я этой спермой их всех осеменю, если Кузька за это дело не хочет браться.

— Ты, Василич, не того? — покрутил указательным пальцем у своего виска Иван Парфенович: — Что-то пока на своём веку я ещё не слышал, чтоб коров человеческой спермой осеменяли?

Дмитрий Васильевич ещё шире улыбнулся и торжественно сказал:

— Это научное открытие мирового масштаба! Если не веришь, то сам посмотри в ок-ок-кулятор и увидишь, как там на стёклышке целое стадо бычков и телок резвятся.

Иван Парфенович, а следом за ним и детектив уже шагнули было к столу с микроскопом, как дверь лаборатории с треском распахнулась и телохранители председателя АО втащили в неё упирающегося Криушина, который при этом вопил:

— Это незаконно! Сейчас у нас демократия! Я буду жаловаться!

— Кому? — рыкнул, подступив к Стёпке почти вплотную, Иван Парфенович.

Степан, заметно оробев, ответил:

— В милицию! В Думу или Конституционный Суд в Москву писать буду. Там сейчас тоже права граждан защищают.

— Дурак ты, как я погляжу, — миролюбиво, совсем по-отечески начал поучать Иван Парфенович флотского. — Хотя ты и по многим морям плавал. И много портов в цивилизованных странах с борта своего корабля повидал, а ещё никак не освоил нашей российской демократии, — и уже повышая тон, заговорил по-начальственному: — Какая тебе милиция поможет?! Она же вся из моего корыта кормится! И про Конституционный Суд позабудь! Ему с разными партийными блоками времени не хватает разбираться! Так что судить тебя сами будем. И приговор сами в исполнение приведём. Закопаем вон в силосную яму, и весь твой рыболовецкий флот тебя не сыщет.

— Торговый, — тихонечко поправил его Степан. На что Иван Парфенович съязвил:

— Это все равно, будь хоть военный… Сейчас сами командующие флотами-то никак не могут разобраться, не только в людях, но и в кораблях. Какой корабль принадлежит Украине, а какой корабль за Россией числится? Так что ни один торговый комиссар не вспомнит о пропавшем морячке. Понял?

Побеждённый таким веским доказательством Степан Криушин чуть слышно пролепетал:

— Понял.

— А раз понял, тогда штаны с себя стаскивай.

— Это ещё зачем?! — испуганно спросил флотский. Иван Парфенович, все больше и больше чувствуя свою власть над Степаном, вновь по-отечески заговорил:

— Ты, сынок, должен дать нам сперму для анализа. Думаю, походная жизнь научила тебя этому нехитрому делу. Так что не кобенься. Стаскивай с себя штаны и начинай.

— Не буду! — сказал и набычился Степан.

— Я тебе не буду! — рявкнул один из телохранителей и приложил свою широкую ладонь к его затылку так, что голова флотского качнулась на полметра вперёд.

Дмитрий Васильевич, чтобы не быть свидетелем насильственного взятия спермы у Стёпки Криушина, вытащил из-под микроскопа стёклышко с размазанной по нему Кузькиной спермой и, положив его на стол рядом с микроскопом, заспешил за фанерную перегородку, чтобы пропустить там ещё один мерзавчик спирта. В голове у него давно уже шумело, а после принятия очередной порции, Дмитрий Васильевич уже ничего не слышал. Все голоса и звуки там, за перегородкой, слились в один гул, словно над ушами висел рой пчёл, вылетевших из улья.

— Василич! Ты что, заснул там за перегородкой-то?! — послышался грозный голос Ивана Парфеновича. — Готово вещественное доказательство для следующего анализа. Иди бери!

Пошатываясь, Дмитрий Васильевич вышел к ожидающим и забрал из дрожащих рук Стёпки пепельницу с драгоценным содержимым. На лабораторном столе взяв все то же стёклышко со спермой племенного быка Кузьки, макнул палец в вздрагивающую и перекатывающуюся жидкость и мазанул им по стёклышку. Потом приблизил свои затуманенные глаза к окуляру микроскопа и пристально в него посмотрел. Сначала как-то неестественно дёрнулся, а потом, оторвав глаза от окуляра и подняв голову, тряхнул ею раза три из стороны в сторону, а затем снова прильнул к окулярам. Все с недоумением смотрели на исследователя. Василий даже рот открыл из опасения не услышать что-нибудь важное. Иван Парфенович, нащупав слева от себя колченогий табурет, в волнении сел и старался дышать не так шумно.

Но вот наконец ветврач оторвался от микроскопа, поднял голову и, широко улыбаясь, торжественно произнёс:

— Феноменально!

Подельников с удивлением посмотрел на шефа. Тот, не выдержав неясности и тумана, положил свою тяжёлую руку на плечо осеменатора и грубовато спросил:

— Это как же понять? Уж не новый ли какой-нибудь африканский вирус ты там обнаружил? Говори, ничего не таи, Василич, лучше горькая правда, чем пугающая неизвестность!

— Какой вирус, Иван Парфенович! — воскликнул осеменатор. — Это, так сказать, переворот в науке! Мы в нашем селе Бубновый Туз за счёт Степкиной спермы можем вместо дерьмовой демократии настоящее коммунистическое завтра сотворить! Ведь подумать только! — и Дмитрий Васильевич, скрестив руки на груди и закатив куда-то под потолок глаза, мечтательно объяснил: — Ведь если каждую бабу из Бубнового Туза осеменять его спермой, — и он снова ткнул пальцем в сторону Стёпки, — то каждая будет приносить и телку, и будущую доярку одновременно. Ну, а если осеменять коров его спермой, то и коровы ежегодно будут приносить и пастуха, и бычка тоже одновременно. И будут у нас, значит, в изобилии и рабочие руки, и молоко с мясом. Вот если бы до этого дня Никита Сергеевич Хрущёв дожил! Царство ему небесное. Он только мечтал догнать по мясу и молоку Америку. Если бы сейчас жив был, то за такое открытие уж точно бы к Ленинской премии представил. Да что там к премии?! Героями бы соцтруда стали!

Ивану Парфеновичу наконец надоело слушать бред пьяного осеменатора, он снова положил на его плечо руку и тряхнул так, что голова Дмитрия Васильевича была готова скатиться с плеч куда-нибудь под лабораторный стол. При этом он ещё и гаркнул начальственным голосом:

— Ты, коновал чёртов! Лучше толком скажи, что там на стёклышке увидел?! А потом, если позволю, и сказочное завтра рисовать будешь!

— А я и так всю правду рассказал. Что на стёклышке под микроскопом вижу, то и рассказываю. В Степановой сперме — бычки и телки, пастухи и доярки, правда, ещё в живчиках, табунами бегают. Теперь понял?!

— Пусть там стадо африканских слонов и бегемотов бродит! — взорвался председатель АО. — Но Ксеньку, хотя и разводиться с ней собираюсь, на порчу этому флотоводцу не отдам! — и, переводя дыхание, добавил: — Чтобы в течение двадцати четырех часов и духу его в нашем селе не было!

— Не имеете право! — возразил Стёпка, в это время натягивающий на себя брюки.

— Имею! — рявкнул в ответ Иван Парфенович.

— А я говорю, не имеете! — расхрабрился от чего-то Степан. — Я ещё свой отпуск не отгулял! А отпуск по демократическим законам я могу провести, где хочу и с кем хочу! Это вам не при коммунистах в двадцать четыре часа из страны выдворять!

— Ишь ты, как он снова запел! — нахмурил брови Иван Парфенович. — О коммунистах, как о покойниках заговорил! — и, стукнув кулаком себя в грудь, закричал: — Мы как были коммунистами, так и остались ими, каждый на своём месте! Понял, сопляк?! И, переводя дыхание, обратился к своим телохранителям: — Одним словом, вывезите его, ребята, за пределы села немедленно. А не послушается, сами знаете, что делать.

Но тут за флотского вступился Дмитрий Васильевич:

— Ошибку, Иван Парфенович, допускаешь. Большую ошибку! Всего-то один раз за три столетия в наше село попал нужный человек, который без обещаний о рае, к настоящему земному раю может всех нас привести. Ты же его за двадцать четыре часа хочешь из села выдворить.

— Так он же со своими способностями может такое натворить! Не расхлебаем. Ты что, разве этого не понимаешь?!

— А мы ему в нос кольцо, — не сдавался осеменатор, — и, как нашего быка Кузьку, на цепь посадим.

— Не хочу на цепь! — завопил флотский.

— Вот видишь?! На цепи он сидеть не хочет, а значит, ко всем бабам и девкам без разбора шастать будет!

— Ну и что же! — не сдавался Дмитрий Васильевич. — И пусть его шастает. Как раз это для богатства нашего села и надо. Телки-доярки! Бычки-пастушки! — пропел последние слова ветврач.

— Вздор все это! — вдруг вновь вспылил председатель АО. — Ведь он не к твоей сухопарой Лизке полез, а сразу к моей Ксеньке! Хорошо ещё, что с индийским презервативом! А если бы без него?! Или с нашим российским, пригодным только для того, чтобы бутылки с самогоном закрывать. Тогда через девять месяцев пришлось бы мне, старому дураку, телку с каким-нибудь морским петухом в придачу в люльке качать.

Подельников хихикнул на это, но тут же поймал на себе свирепый взгляд рогоносца и замолчал. Ивану Парфеновичу было довольно и этого. Глаза его налились кровью. Челюсти клацнули. И голос стал неузнаваемый:

— Вон из села немедленно!!! А рай для самого себя и без этого кобеля сделаю! — и, повернувшись к телохранителям, добавил: — выкиньте его из села! В любой попутный грузовик забросьте и пусть отчаливает куда-нибудь на Канарские острова свой отпуск догуливать!

Когда телохранители выволокли из лаборатории Степана Криушина, председатель АО сказал уже совсем опьяневшему осеменатору:

— Ты Василич, пить-то пей, но разум не пропивай. И чтобы я в последний раз слышал о подобном рае в нашем селе! Эти все вещественные доказательства куда-нибудь в навоз закопай. И больше не мечтай о бычках да о пастушках, иначе сам в пастухи пойдёшь!

— Но ведь Кузька… — хотел было возразить Дмитрий Васильевич, но Иван Парфенович, тоном, не терпящим возражений, закончил:

— Не будет охаживать коров Кузька, купим другого! И не спорь! Понял?!

Дмитрий Васильевич кивнул на это, а когда председатель АО вместе с детективом вышли из лаборатории, поспешил за фанерную перегородку. Там, пропустив ещё одну порцию спирта, сделал глубокомысленный вывод:

— Если бы не наш консерватор-коммунист, то люди вошли бы в двадцать первый век с мясом, с хлебом и молоком на столе!

Глава 4

ИНСТРУКТАЖ ПО ДОРОГЕ

Когда Иван Парфенович с Василием вышли из лаборатории, был самый разгар дня. Солнце стояло в зените и играло всеми цветами радуги в огромной луже, куда стекалась навозная жижа со всех концов молочно-товарной фермы. Лужу пришлось преодолевать, перепрыгивать с кочки на кочку, как в непроходимом болоте. При этом председатель АО умудрялся ещё делать нравоучения нанятому им частному детективу:

— Сыск — дело, конечно, не простое, и ты не учёл того обстоятельства, что бабу изобличить такой вещью, какую добыл ты, невозможно! К тому же такой способ расследования, как подглядывание, — на суде назовут не демократичным. Скажут, что такие методы слежения, подглядывания и подслушивания проводились только при тоталитарном режиме. А значит, нас же с тобой подведут под какую-нибудь статью демократических законов. Посадить не посадят, но шумихи в газетах, по радио и телевидению наделают столько, что навсегда испортят карьеру и, чего доброго, попросят из кресла председателя акционерного общества.

Выбравшись наконец на твёрдую грунтовую дорогу, он немного помолчал, а потом, улыбнувшись, задал Василию неожиданный вопрос:

— Ты «Три мушкетёра» читал? Забыл, кто написал, но точно помню, что француз. Дюна, кажется? Ну да, Гобсек Дюна ту книжку написал, это уж точно! Так ты читал или нет?!

Подельников, не моргнув глазом, честно ответил:

— Я за свою жизнь только одну книжку прочитал, о Шерлоке Холмсе, — и, почесав в затылке, добавил: — ох и здорово же он о раскрытии преступлений пишет! Зачитаешься!

— Ну, твоего Шерлока я не читал, а вот что Дюна в «Трех мушкетёрах» написал, то в разоблачении Ксеньки в самый раз подойдёт.

— Это что же там написано! — с величайшим изумлением и любопытством спросил любитель-детектив.

— Там было такое: чтобы изобличить в измене королеву, главный их поп Франции велел одной шпионке стащить у любовника королевы подтяжки, которые она ему подарила на память.

— А что, разве французская королева тоже подтяжки носила, как наши мужики при Леониде Ильиче, когда носок с резинками не было? — прервал Ивана Парфеновича Василий.

Председатель АО недовольно мотнул головой:

— Не перебивай, а слушай, если сам того писателя не читал! У них, у королей, а вернее, у королевы, подтяжки-то были нужны не для ног, а чтобы на шею их вешать.

— Это зачем же подтяжки — и вдруг на шею? — не вытерпев, снова перебил детектив.

— Затем! — разозлившись, что его перебивают, гаркнул Иван Парфенович, но остыв и чуть подумав, уже неуверенно сказал: — Может быть, затем, чтобы титьки подтягивать? Ведь королеве-то, наверное, неприлично по дворцу рассупоненной ходить, как нашим дояркам без лифчиков. Потому у наших баб титьки-то у самого пупка и болтаются. А она как-никак королева! И ей неположено с распущенными титьками, к примеру, перед иностранными послами появляться. Для этого они, по-видимому, и придумали себе подтяжки. А впрочем, чёрт с ними, с этими подтяжками, и для чего они служат. Дело тут в том, что они, как вещественное доказательство в измене королю, послужили бы, если бы какой-то там мушкетёр их вовремя не спёр и на танцы во дворец не принёс.

Теперь понял, дурак, к чему я веду? Для того чтобы изобличить Ксеньку в измене, нужно у неё, когда она с кем-нибудь опять совокупляться будет, какую-нибудь вещь стащить. Или же вообще все вещи, чтобы она голой по селу прошлась. А ты притащил какую-то резинку с усами, и доказывай потом, где она была.

Некоторое время собеседники шли молча по накатанной грунтовой дороге, но потом Иван Парфенович вдруг крякнул и снова заговорил:

— Но Ксенька — это не все твои дела. Она, можно сказать, дело второстепенное. Тут ещё один конфликт назревает. Члены акционерного общества хотя пока ещё и шёпотом, но зарплату требуют. Ведь нынче уже июль на дворе, а я им с февраля месяца ни копейки не платил. Только так, кое-кому авансом. Чтобы с голодухи на стенку не полезли… А откуда мне им деньги на зарплату взять?! У меня свободной сейчас нет ни одной тысячи. В данный момент я сыну от первой жены, а дочери от второй в областном городе по трехэтажному особняку строю. По нынешним ценам непростое предприятие. Одни наёмные строители замотали в доску. Только и долдонят: «Деньги! Деньги нужны!» Я уж и так полстада дойных коров на мясокомбинат сдал. А сколько бычков да свиней всяким организациям за импортный материал перевозил! Ведь дети-то свои, родные, и хочется, чтобы они жили не хуже, а лучше других!

— Иван Парфенович! — решительно перебил его сыщик. — Зачем мне все это знать? Рисковый вы человек!

— Я ведь почему перед тобой раскрылся? — остановился и обнял за худые и костлявые плечи председатель АО своего работника. — Ведь ты мне тоже, как сынок. Потому и нанял тебя на должность. Нет у тебя законного родителя. А в те времена, по молодости-то лет, и я к твоей матери захаживал. Вполне возможно, что ты от меня и зачат.

Подельников, потерявший от услышанного дар речи, со свистом и всхлипом вдохнул в себя воздух и шумно выдохнул. Ивану Парфеновичу было не до его тонких чувств. Он продолжал свои откровения дальше:

— Мне нужно, Василий, и днём и ночью за каждым членом общества следить. И каждую промашку в карточку заносить. Вдруг кто-то насчёт зарплаты или каких демократических законов пасть раскроет, а мы ему этот его неприглядный изобличающий фактик перед обществом туда и сунем. Понял?! — спросил он и опять замолчал, степенно шагая рядом с детективом.

Но пройдя ещё несколько шагов, глядя прямо перед собой, вдруг повернулся к Василию и торжественно сказал:

— Я тебе, сынок, верю! И доверяю, как никому больше. Ты человек надёжный, проверенный. Не зря, когда в милиции служил, на ответственных постах вместо светофора стоял. Поэтому-то я тебе и рассказываю обо всём. Вздумаешь заложить меня — дохлый номер. Такому человеку, как ты, все равно не поверят!

У Подельникова ныла душа и сосало под ложечкой. Он вспомнил, что сегодня ещё не ел ни разу. С тоской подумал о Мане и о миске густого наваристого борща. Всё было так же безнадёжно, как обещанный Хрущёвым коммунизм. А Иван Парфенович продолжал давать инструкции:

— И ещё, Василий, проследить обязательно нужно за Сенькой-трактористом. Вернее сказать, уже бывшим трактористом. Он где-то аттестат или диплом семинариста раздобыл. Съездил в епархию и получил там в нашем селе приход. Избу свою под церковь переоборудовал, а сам в хлев жить перебрался. Икон разных по стенам избы понавешал, благо, их сейчас в городских магазинах вместо картинок продают. А там, где у него дверь в спальню была, царские ворота соорудил, с большим, маслом писанным, как люди говорят, портретом Христа. Вместо купели, в которой новорождённых крестят, двухведерный бак. Колокол у курятника, приспособленного под часовню, на яблоню повесил. Наверняка где-нибудь спёр этот колокол. Вот и узнай это.

Сенька — наш конкурент, большие деньги гребёт с прихожан, а вернее, с наших односельчан. А помогает ему во всём его бывший напарник по тракторной бригаде Колька Силин, который в штатном расписании Сенькиной церкви дьяконом числится. Голос-то у Сеньки, или, как его сейчас величают, — отца Михаила, мощный. Как затянет «Отче наш», так мороз по коже. Народ теперь в эту церквушку валом валит. Сам не пойму, отчего. Вот и разнюхай, расследуй. Потом доложи.

Когда подошли к крыльцу двухэтажного здания, где размещалось старое правление колхоза, а ныне офис акционерного общества «Гвоздика и Арбуз», детектив протянул было руку шефу, чтобы попрощаться. Но словно не заметил этого Иван Парфенович, свысока посмотрел на детектива и строго сказал ему:

— Сюда, Василий, часто не наведывайся, чтобы люди пореже нас вместе видели. Ты — лицо частное и ведёшь, значит, расследование в частном порядке, а не под давлением и не по указке с моей стороны. Однако помни, что ты делаешь очень важное и нужное общественное дело. Нельзя было без стукачей жить при тоталитарном режиме, нельзя без них жить и теперь. Так что, дерзай! Вернутся коммунисты, похлопочу за тебя, чтобы опять вместо светофора постовым милиционером где-нибудь в городе поставили.

Иван Парфенович, круто развернувшись, поднялся на крыльцо своего офиса и исчез в дверях.

Детектив раскрыл было рот, чтобы спросить своего босса: «А как же быть с дополнительной зарплатой за неблагодарный труд, пока коммунисты не вернутся?» — но увидел подходивших к правлению телохранителей, махнул рукой и, как всегда, озираясь по сторонам, заспешил домой.

Глава 5

МАНИНЫ СТРАДАНИЯ

Когда Василий вошёл в свою избу и окинул её опытном взглядом детектива, то сразу заметил на своём любимом табурете у среднего окна небрежно брошенные кем-то мужские брюки. За лёгкой перегородкой в спальной услышал тяжёлое пыхтение и Манино поскуливание. Он сразу же все понял. Маня страдала ради их будущего ребёнка. Фельдшер Егор Силыч приходил три раза в неделю делать Мане массаж.

Подельников хрипло кашлянул, чтобы его услышали за перегородкой, а подождав секунд двадцать после своего сигнала, негромко спросил:

— Маня, ты скоро с массажем закончишь? А то набегался я, есть захотелось.

— Подожди минут шесть от си-и-лы де-е-вять, Васенька. Сейчас ещё сзади Егор Силыч промассажирует, а потом уж я тебе и бульончик куриный разогрею.

Василий ничего не ответил, сел на своё излюбленное место у окна, прямо на брошенные брюки Егора Силыча.

Из-за перегородки до него доносились звуки, похожие на похрапывание жеребца, и сладкое постанывание. Детектив же, глядя через окно на улицу, мысленно разговаривал с самим собой: «Моя Маня, конечно же, жена верная, не то, что другие. Совсем не такая, как Ксеонора, которая от мужниных глаз в овражек бегает. То — самая настоящая измена, если жена от мужа куда-то на сторону ходит. А Маня моя и шагу с чужим мужиком из избы не сделает. И Егора Силыча пригласила с моего разрешения. Ведь она уже сколько лет мечтает род Подельниковых продлить. Только что-то у нас с ней ничего не получается. И чего только за десять лет совместной жизни не перепробовали».

Тут Василий оживился, вспомнив, какой Маня была десять лет назад: худенькая, с непокорной чёлкой и неумело накрашенными губами девушка. Её несколько раз подряд приводили в отделение нетрезвую, шумную дружинники из мужского общежития. И каждый привод заканчивался её слезами и раскаяниями.

Однажды Василий, бывший в вечернем наряде, наткнулся на Маню в компании пьяных заводских парней. Парни стали задирать милиционеров, и их пришлось отправить в вытрезвитель. А Маню проводить домой досталось Подельникову. Через полгода они расписались.

Василий размечтался, вспоминая свадьбу, первые совместные покупки, Манины полудетские шалости и капризы. Но тут он почувствовал, как кто-то выдёргивает брюки из-под него. Поднял глаза и увидел перед собой потного и рассерженного массажиста Егора Силыча. Пришлось Подельникову извиняться за помятые брюки.

В это время из спальни в накинутом на круглые плечи халате вышла Маня и, протянув руку к кошельку, лежавшему на холодильнике, спросила:

— Сколько Вам, Егор Силыч, за сегодняшнюю работу полагается?

На что Егор Силыч категорично заявил:

— Ничего, Мария Григорьевна, не надо! Я — патриот!

— Ну нет уж, нет! — протестовала Маня. — Ведь вы же теряете своё драгоценное время и приходите лечить меня.

— Не возьму! — снова категорически заявил Егор Силыч. — Как я уже сказал, что являюсь патриотом Родины! И если я не буду лечить женщин, таких, как вы, Мария Григорьевна, то рождаемость у нас в районе, я не говорю уже о всей России, неуклонно покатится вниз. Ведь уже и сейчас наблюдаются тревожные симптомы. В нашем районе смертность превышает деторождаемость. Вы понимаете?! — И, не дожидаясь, чтобы кто-то ему ответил, направился к двери. А когда он уже ухватился за дверную ручку, то вдруг услышал мягкий, воркующий голос Мани:

— Егор Силыч, вы не сказали, когда мне готовиться к следующему сеансу?

— Завтра, милочка! Завтра! — не оглядываясь, через широкое плечо бросил массажист.

Как только он вышел, Маня повернулась к мужу и ласково заговорила:

— На этот раз, дорогой, потомок Подельниковых родится обязательно. Это уж точно. Потому как Егор Силыч прекрасный специалист.

Василий почесал затылок и сказал:

— Все это хорошо, но пожрать бы сейчас не мешало. Сама ведь знаешь, что с самого раннего утра на ногах, — и уже с досадой добавил: — И когда только у нас в России не будет ни слежки, ни подслушивания? Надоело все… И так есть хочется, что хоть умирай!

— Что ты? Что ты говоришь?! — Тут же заволновалась Маня. — Да я тебя сейчас же, родненького моего, куриным бульончиком накормлю. Размечталась я о твоём потомстве и совсем позабыла, что муж у меня со вчерашнего вечера некормленный сидит, — и, всплеснув руками, побежала к печному шестку.

Маня поставила неразогретый бульон, прямо в кастрюле, перед мужем и заворковала:

— Потомственные дворяне, как ты, раньше перед боевыми действиями тоже из походных котлов кушали. Но после боевых действий они деньги имели, чтобы по-царски погулять.

— Ничего, вот как только с Ксеонорой разберусь и достану доказательства её падения, то Иван Парфенович мне даст и деньги, и, может быть, ещё барана в придачу.

— Как, ещё одного?! — всплеснула руками и закатила под лоб глаза Маня.

— А что, разве я уже одного приводил? — спросил Василий и наморщил лоб, припоминая такой случай.

— Боже мой! — выдохнула Маня и, сдерживая подступившие слезы, ушла за перегородку в спальню, упала ничком на постель.

Василий же, не обратив внимания на состояние жены, быстро расправился с куриным бульончиком. Чтобы не оставлять на дне кастрюли маленькую мутноватую лужицу, взял эмалированную посудину за оба уха и, подняв её край к широко раскрытому рту, сглотнул то, что оставалось на донышке. Почувствовав, что насытился, он удовлетворённо похлопал себя ладонями обеих рук по животу, громко икнул и только после этого посмотрел через окно на улицу.

На противоположной стороне улицы он увидел Ксеонору и как ошпаренный вскочил с табурета, схватил со стола морской бинокль и побежал к двери.

Уже держась рукой за дверную ручку, повернулся и прокричал давно заснувшей после массажа жене:

— Пошёл по следу! Скоро не жди! — и выскочил из избы.

Глава 6

НОВЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ И НОВЫЕ ФАКТЫ

Когда Василий выскочил из избы, Ксеоноры нигде не было, будто провалилась сквозь землю или взлетела в воздух. Детектив покрутил головой в разные стороны и даже на всякий случай изучил пространство над головой. Но голубизна летнего неба была безупречной: ни единого облачка. Утоптанная тропа под ногами тоже была цела — ни провалов, ни трещин. Поразмыслив несколько минут, озадаченный сыщик двинулся по улице в сторону озера, знаменитого когда-то на всю округу своей целительной водой.

Была ли озёрная вода целебной и от чего она исцеляла, никто толком не знал. Но после того, как отец Михаил освятил это озеро выкованным в местной кузнице медным крестом, с водой в озере что-то стало происходить. Она вдруг начинала бурлить и кипеть после непонятного всплеска, словно кто-то бросал что-то тяжёлое в центр озера. А после бурления за версту пахло карбидом. Или вдруг начинала выплёскиваться на тощий прибрежный камыш в самую тихую и ясную погоду. Об этих явлениях сначала заговорили в самом селе, а потом уже во всей округе.

Настоящее же паломничество за целительной водой к озеру началось с того самого случая, когда у одного из сельских мужиков после омовения озёрной водой отцом Михаилом прекратилась изнурительная тяга к местному самогону из-за непроходимости его вовнутрь. Бедняга умер через шесть месяцев великим трезвенником. Это было записано даже в церковной книге для потомков. Сей факт был описан и в документах районной поликлиники. История болезни умершего гласила, что бывший алкоголик имел раковую опухоль в горле. Но весть о том, что самый горький пьяница после омовения озёрной водой бросил пить, мгновенно облетела не только близлежащие районы, но просочилась даже и в соседнюю область.

Местные уносили воду из озера бутылками, бутылями и бидонами, приезжие — флягами, канистрами и даже цистернами молоковозов и бензовозов, платя за целительную воду немалую мзду. Деньги собирал поставленный у шлагбаума сын отца Михаила — Колька, объясняя, что они пойдут на сооружение церкви в селе Бубновый Туз.


  • Страницы:
    1, 2, 3