Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Человек и будущее человечества

ModernLib.Net / Публицистика / Кагарлицкий Ю. / Человек и будущее человечества - Чтение (стр. 2)
Автор: Кагарлицкий Ю.
Жанр: Публицистика

 

 


Здания, которые видел Руссо, не кажутся сейчас грандиозными, достижения его современников в науках и ремеслах не поражают более нашего воображения. Мы научились многому и не стали от этого счастливее, говорят критически мыслящие писатели на Западе. Такой взгляд на вещи возвращает к Руссо. Сейчас трудно верить в автоматически-благодетельные последствия технического прогресса. Эту мысль еще больше усугубил крах "кнопочной утопии". Сидеть себе просто и нажимать кнопки оказалось очень непросто - и очень вредно. На туринском заводе "Фиат", например, рабочий, занятый на полуавтоматизированной установке, через месяц начинает страдать от нервного переутомления, а через семь месяцев с ним случается нервный припадок, на три месяца выводящий его из строя. На теперешнем этапе автоматизации человек необходим еще как "элемент совокупного рабочего механизма" и вместе с тем выдерживает свою роль с большим трудом. К тому же вопрос о превалировании второй среды существования стал сейчас больным вопросом народного хозяйства. Истощаются недра. Отравляется атмосфера и водоемы. Эрозируются почвы. Время от времени возникают разговоры о возможном повышении радиации. Так можно, чего доброго, сделать всю планету непригодной для жизни. Помните у Лема в "Звездных дневниках" межзвездных бродяг выгонтов, которые "просто от жадности растранжирили свою планету, хищнически разрабатывая ее недра и экспортируя различные минералы? Они всю ее так изрыли и перекопали, что остались на краю большой ямы, и в один прекрасный день земля рассыпалась у них под ногами. Некоторые, правда, утверждают, что выгонты, отправившись однажды пьянствовать, просто заблудились и не сумели вернуться домой. Как было в действительности, неизвестно, во всяком случае, этим космическим бродягам никто особенно не радуется, если, кочуя в пространстве, они натыкаются на какую-нибудь планету, вскоре обнаруживается, что там чего-то не хватает: то исчезло немного воздуха, то вдруг высохла какая-нибудь река, то жители недосчитываются острова". Как нетрудно заметить, фантасты ставят проблемы несколько по-своему. Решают они их порою тоже своеобразно: при помощи руссоистской утопии. Одна из самых интересных утопий этого рода принадлежит американскому фантасту Ричарду Маккене. Она называется "Охотник, вернись домой". Это повесть о планете, где жизнь представляет собой единое целое. На этой планете "все - часть всего", она по существу единый биологический организм, там нет смерти, а есть переход из одних форм жизни в другие, нет борьбы, а есть взаимопомощь во всем. Но вот являются чужаки. Они хотят уничтожить на планете, куда прилетели, все живое, развести там своих животных и превратить ее в гигантский заповедник для ритуальной охоты. Однако бактерии, выведенные ими для этого, уничтожают их самих. На планете остаются лишь два человека - новые Адам и Ева. Они будут жить по законам любви, а не ритуальной охоты. Они - та часть природы, которая познает самое себя, а не нечто враждебное природе. Подобный рассказ есть и у Клиффорда Саймака - о мире, где все живые существа сознают, что произошли от одного общего источника жизни, и если охотятся друг на друга, то обычно не ради убийства. Это для них просто игра, испытание силы, ловкости, ума. В конце концов и человеку приходится подчиниться закону этой охоты-игры... ("Мир, которого быть не могло"). Отношение руссоиста-фантаста к природе мало напоминает отношение к ней, скажем, Бернардена де сен Пьера. Современный фантаст помнит, что "природа безжалостна, страшна и жестока сверх всякого вероятия" Природа, готовая принять человека в объятия, это, в его изображении, обычно природа, прошедшая уже через человека, измененная человеком либо изменившая человека. "Планета-организм" Маккена символизирует истинно человеческое, воплотившееся в природе. Но и для этой облагороженной природы схватка с человеком не прошла даром. Она не заразилась от человека ненавистью, но, перестрадав нашествие, сделалась внутренне богаче, многообразнее, шире. Шекли в романе "Путешествие в послезавтра"* делает две существенные поправки к современному руссоизму фантастов. Во-первых, он устраивает демонстративное издевательство над Руссо. Герой узнает от случайного попутчика, что французский философ сидит сейчас (действие происходит в двадцать первом веке) в американской тюрьме. Оказывается, Руссо захотел проверить на практике свои теории о близости к природе, но, пустившись в дорогу, обнаружил, что на лоне природы можно и обгореть и простудиться, да и вообще не так уж она ласкова и благожелательна к человеку, эта природа. Тогда он убежал в город и обосновался в месте, наиболее отдаленном от природы, - в тюрьме. Там теперь и сидит - и счастлив! Люди, считает Шекли, захотели сначала поживиться готовеньким. Когда это не вышло, они, вместо того чтобы найти свое место в природе, отгородились от нее железной стеной. Во-вторых, Шекли устраивает издевательство над дикарской утопией. Дикарства, считает он, хватает в действительном, не утопическом мире. В своем романе он посвящает главу описанию дикарской утопической общины, созданной одним из университетов. Основатели дикарской общины решили бороться с опасностями благоденствия, борясь с благоденствием. Для этой цели утопийцы отказались от употребления железных орудий, поселились в хижинах, изобрели дикарский язык и стараются ничего не знать о внешнем мире. Кроме того, они завели себе электронного Зверя, который время от времени калечит и убивает кого-нибудь из них и с которым умеют справляться только здешние колдуны. Он запрограммирован так, что удирает, когда его стукнут в определенное место горшочком со специально приготовленной смесью трав. В дальнейшем предполагается восстановить грифонов, единорогов, вампиров и как можно шире практиковать колдовство... И все же эта дурацкая колония возникла не по глупой прихоти. Сама по себе нужда в утопии, пишет Шекли, закономерна. "Вы видели, Джонс, как быстро все разваливается, - говорит герою один из университетских профессоров. Закон уподобился фарсу, наказание потеряло смысл, добродетель нам нечем наградить; религия что-то там твердит по старинке, пока люди идут по проволоке, протянутой между безумием и безразличием; философы предлагают теории, доступные только другим философам; психологи пытаются объяснить, как вести себя, но исходят при этом из представлений, которые уже пятьдесят лет как мертвы..." А в университетах в это время "прививают студентам ненависть к самому процессу мышления. Студенты приучаются относиться к культуре с великим подозрением, отметать этику и рассматривать науку исключительно как средство зарабатывать деньги". Руссоизм Шекли противостоит не цивилизации вообще, а той парадоксальной форме цивилизации, которая научилась обходиться без культуры. Приверженность культуре нисколько не мешает Шекли оставаться руссоистом. Скорее помогает. На первый взгляд это звучит удивительно. В действительности - нисколько. Здесь приходится снова вернуться к восемнадцатому веку. Шиллер, как и другие руссоисты, считал, что уход от природы - все меньшая способность быть непосредственным, все меньшая возможность чувствовать природу вне себя - был самым тяжелым следствием материального прогресса. Но при этом, по мнению Шиллера, современный человек может вернуться к природе только через культуру, всемерно развивая культуру и приобщаясь к ней. Такого рода руссоизм давно составляет достояние прогрессивных утопистов. Социалист Уильям Моррис в своих "Вестях ниоткуда" нарисовал людей, живущих на лоне природы. Но Моррис был антииндустриалист. Герберт Уэллс, напротив, всегда приветствовал технический прогресс. Почему же и он в коммунистической утопии "Люди как боги" снова изобразил людей, близких к природе? Да потому, что увлечение наукой не только не мешало, но и помогало Уэллсу представить себе такую утопию. Он раньше других почувствовал тот процесс взаимопроникновения природы и науки, который так поразил всех с возникновением бионики. Он понял заново то, что знал уже восемнадцатый век, - что наука, одна из форм человеческой культуры, снова вернет человека к природе. "Цивилизация есть упрощение", - любил говорить Уэллс. От переходных сложных форм жизни человек возвратится к простым, связанным с природой. В этом ему поможет наука. Вернее, она снова создаст для этого предпосылки. Сама по себе наука только часть того, что мы сегодня называем культурой, и притом, возможно, менее важная ее часть. Герою американского фантаста Эдгара Пенгборна доктору биологии Дэвиду Беннерману посчастливилось встретиться с ангелом (повесть "Ангелово яйцо"). Выяснилось, что ангелы живут на планете, очень похожей на землю, но более старой и успевшей развить у себя более высокую цивилизацию. В свое время они тоже прошли через период, когда успехи техники только ухудшали их положение и увеличивали опасность самоуничтожения. Но потом "от тысячелетия к тысячелетию они стали расти, узнавать себя, научаться собой управлять, извлекать простое из сложного и пользоваться наукой, тогда как прежде наука пользовалась ими". И теперь они живут в мире, где по зеленым долинам гуляют ручные звери, где коты рассказывают замечательные сказки, где все достается каждому... Волею фантастов мы снова вернулись к сказке. Той самой, где рассказано о молочных реках в кисельных берегах. Молочные реки в кисельных берегах текли ведь по полям и лугам, их никто не одевал в камень и не строил на них городов. В этой сказке всякий брал что хотел, ел что хотел, поступал как хотел. Одним словом, мы вернулись в страну благоденствия, но обогащенные знанием того, что она создана самим человеком, тем, что дала нам ее культура и что только культура поможет нам ее сохранить. Впрочем, Шиллеру, хотя он жил более полтораста лет назад, легче, чем нам, было, наверно, употреблять слово "культура" без дальнейших объяснений и оговорок. Мир с тех пор столкнулся и с расплодившимся коллекционером культуры, уловившим коммерческую ее ценность (в прямом и переносном смысле), и со снобом, безразличным к нравственному содержанию и смыслу культуры, и с потребителем ее, который с подкупающей откровенностью говорит о себе "люблю культурно отдохнуть", и с крайним выражением и воплощением всех этих пороков - "интеллигентным" фашистом. "Я испытываю страх, - писал Макс Фриш в своем дневнике, - перед искусством, которое симулирует величайшие ценности, но терпит самые низкие пороки... Я думаю о Гейдрихе, играющем Моцарта; искусство в этом случае, если можно так выразиться, нечто вроде нравственной шизофрении, - и оно было бы полной противоположностью тому, к чему мы стремимся; и вообще весьма сомнительно, можно ли отделить друг от друга задачи художественные и гуманистические. Признаком человеческого духа, в котором мы нуждаемся, является в первую очередь не талант, как своего рода подарок, но чувство ответственности". Западные фантасты говорят о выборе между двумя типами отношения к миру между тем, что принято называть "мораль служения" и "мораль стяжания". И для того, кто избрал путь служения людям, в сложном понятии "культура" на первый план выступают такие стороны, как бескорыстная тяга к знанию, человечность, преданность общему делу. Что ж, можно согласиться - с приходом такой культуры исчезают опасности благоденствия.
      Утопия, чреватая опасностями, о которых мы говорили, это потребительская утопия или, вернее, утопия для потребителя. Потребитель это не просто тот, кто потребляет. Потребитель это тот, кто осуществляется как личность через потребление. Чем больше удается ему потребить, тем больше он себя чувствует личностью. Это как раз и делает проблему опасностей благоденствия такой актуальной. На первый взгляд, дело обстоит как раз наоборот. "Слишком еще много сегодня на земном шаре голода, нищеты, эксплуатации, чтобы мы могли признать "задачей № 1" борьбу с чрезмерной комфортабельностью жизни, с ее слишком повсеместной и безупречной беззаботностью, которую несет развитие техники", - пишет Станислав Лем в той же статье "Безопасна ли техника без опасности?" Да и вряд ли кто из читателей этой статьи согласится признать, что ему грозят опасности благоденствия. Станислав Лем объясняет свой интерес к проблеме опасностей благоденствия единственно тем, что он пишет о будущем. Для писателя-фантаста, говорит он, "эта проблема в известном смысле начинает превращаться в одну из самых трудных и наиболее существенных, ведь он вместе со своими героями живет уже именно в завтрашнем дне земной цивилизации". Проблема в самом деле, вероятно, очень трудна, если даже крупнейшему современному фантасту разрешение ее видится в борьбе с чрезмерной комфортабельностью жизни. Но главное не в этом. Проблема опасностей благоденствия привлекла и привлекает фантастов не только и не столько потому, что они занимаются будущим, сколько потому, что они экстраполируют в будущее тенденции настоящего. Иногда даже не очень богатого, с точки зрения последующих десятилетий, настоящего. Социология знает понятие аспирации. В определенных условиях, когда самые непосредственные человеческие нужды удовлетворены, представление о богатстве и бедности становится относительным. Человек чувствует себя богатым или бедным смотря по тому, насколько его уровень жизни приближается к его представлению о богатстве (или отдаляется от него). Это и называется аспирациями. Европеец прошлого века не чувствовал себя обделенным, если у него не было электрического холодильника, - он не знал, что таковой ему нужен... Поэтому проблема опасностей благоденствия по-своему стоит на каждом этапе истории. Они отчетливей всего видны в обществе с контрастирующими жизненными уровнями для разных социальных классов. Это очень разные вещи - всеобщее благоденствие или благоденствие на фоне нищеты, и уэллсовская "Машина времени" была продиктована именно таким подходом к проблеме. В этом фантастическом романе, действие которого отнесено к 802 701 году, многое воплощало проблемы, волновавшие совестливого буржуа девяностых годов прошлого века. Вопрос об опасностях благоденствия сводился в прошлом веке к вопросу о буржуазности - о том состоянии, когда материальное благополучие на фоне бедности приводит (иногда в результате инстинктивной нравственной самозащиты) к убиению совести и подмене искусства, развивающего душу (а следовательно, опасного для того, кто хочет притушить совесть), искусством, помогающим отгородиться от мира. (Совсем без искусства нельзя. Буржуа должен иметь все, из сферы его потребления ничто не должно быть исключено, в том числе и искусство.) Другим полюсом, к которому начинала тянуться душа совестливого человека, живущего лучше других, и человека, желающего найти в себе силы вынести свою нищету, был культ страдания, давешняя уверенность в том, что горе, беды, душевная неустроенность только и делают человека человеком. Кому недостало страданий, должен сам позаботиться, чтоб их было вдоволь. Или за него его близкие... Девятнадцатому веку казалось, что опасности благоденствия кроются в контрасте между роскошью и нищетой. Двадцатый век, заботливо сохранив эти опасности, прибавил к ним новые, все нарастающие - опасности массовидного благоденствия, благоденствия исступленного, подобного кликушеству, ведьмовству и другим коллективным психозам, когда количество участников только увеличивает интенсивность заболевания. В двадцатом веке вопрос об опасностях благоденствия крепко связан с вопросом о самой массовой породе буржуа - о мещанине, о том "идеальном потребителе" из романа Аркадия и Бориса Стругацких "Понедельник начинается в субботу", который в первый же момент, когда был сотворен, присвоил все материальные ценности, до которых успел дотянуться, а потом попытался завернуть на себя мировое пространство и остановить время. Человек думает и чувствует. Мещанин потребляет. Ему кажется, что сейчас - его время. Что ж, в какой-то мере он прав. Современная наука с удивительной быстротой создает объективные предпосылки всеобщего благоденствия, не создавая сама по себе их нравственного эквивалента, а опасности благоденствия, созданные несправедливым обществом,- это опасности приоритета материального над духовным. Но он, бедняга, по тупости и ограниченности своей не знает, что век его недолог. Он существует лишь постольку, поскольку существует общество, ставящее себе ограниченно-материальные цели. Продолжительное же существование подобного общества грозит ему самоуничтожением. Потребителю тоже хочется выжить - но выжить он может, только став человеком. Мы знаем, что материальный прогресс в конечном счете всегда приводил к радикальным, социальным переменам. Ну, а духовный прогресс, приходится ли на него рассчитывать? В чем может он состоять? Обратимся опять к мнению Стругацких, высказанному в другом их романе "Хищные вещи века" - романе о стране, "где изобилие было когда-то целью, да так и не стало средством". Буржуазная система воспитания, пишут они, "ставила и ставит своей целью прежде всего и по преимуществу подготовить для общества квалифицированного, но оболваненного участника производственного процесса. Эту систему не интересуют все остальные потенции человеческого мозга, и поэтому вне производственного процесса человек в массе остается психологически человеком пещерным. Человеком Невоспитанным... Человек Невоспитанный воспринимает мир как некий по сути своей тривиальный, рутинный, традиционно простой процесс, из которого только ценой больших усилий удается выколотить удовольствия, тоже в конце концов достаточно рутинные и традиционные. Но и неиспользованные потенции остаются, по-видимому, скрытой реальностью человеческого мозга. Задача... как раз и состоит в том, чтобы привести в движение эти потенции, научить человека фантазии, привести множественность и разнообразие потенциальных связей человеческой психики в качественное и количественное соответствие с множественностью и разнообразием связей реального мира". "Богатство и бедность одинаково порождают пороки", - говорили просветители. Это верно. Бедность порождает пороки. Богатство порождает пороки богатство на фоне бедности, богатство, достигнутое предательством и разбоем, богатство нравственного тупицы и богатство потенциального мазохиста. Но есть один вид богатства, который не порождает пороков, богатство духа. И в обществе будущего ему будет соответствовать не "среднее состояние", а общественное изобилие. Это хорошо понимал Норберт Винер. В интервью, данном незадолго перед смертью (у нас оно опубликовано в журнале "Зарубежная радиоэлектроника" № 17, 1964 г.), он, отвечая на вопрос корреспондента о том, что делать, когда машины отнимут у людей еще больше работы, чем сейчас, сказал: "...мы больше не можем оценивать человека по работе, которую он делает. Мы должны оценивать его как человека. В этом вся суть. Вся уйма работы, для которой мы сейчас используем людей, - это работа, которая в действительности лучше делается вычислительными машинами. Иными словами, уже давно человеческая энергия стоит немного, поскольку речь идет о физической энергии. Сегодня человек, пожалуй, не смог бы произвести столько энергии, чтобы купить пищу для собственного пропитания. Фактическая коммерческая стоимость его услуг при современной культуре недостаточна. Если мы оцениваем людей, мы не можем оценивать их на этой основе. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, безотносительно к людям, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем людям надлежащего места в мире, мы погибли". Это знаменательные слова. А между тем подобная мысль была высказана еще в прошлом веке двумя людьми, которые не только предвидели проблему, затронутую Hopбертом Винером, но и знали, в какого рода обществе она найдет свое решение. В "Коммунистическом манифесте" сказано, что коммунизм - это общество, где "свободное развитие каждого является условием свободного развития всех". Будущее человечества связано сейчас с Человеком. Тем Человеком, который будет жить при коммунизме. Этому человеку будущего не будет предписываться обязательный курс страданий, тем более что какая-то мера страдания навсегда останется его уделом. Он всегда будет знать потерю близких, неразделенную любовь и вряд ли сразу будет находить свое место в мире. Но, стараясь победить страдание, человек никогда не будет уклоняться от борьбы. Не борьбы-страдания, а радостной и упоенной борьбы за познание мира и раскрытие себя в этом мире. Машина поможет ему обрести свободу, но это будет не свобода ничегонеделанья, а полная свобода выбора. Изобилие и освобождение для человека и общества помогут им осуществлять задачи, свободно выбранные, а не продиктованные необходимостью выжить. Может быть, только сейчас мы в состоянии в полную меру оценить мысль К. Маркса о том, что при коммунизме исчезнет противоречие между отдыхом и работой и человечество будет жить по законам свободного времени. Оно не будет работать, чтоб заработать себе право на безделье. Напротив, каждое дело, им избранное, будет для него источником наслаждения. Но откуда возьмутся у него дела в автоматически действующей цивилизации? Автоматически действующая цивилизация не исчерпает собой всей цивилизации будущего. Автоматически действующая - значит стабильная, а мир будущего динамический мир. Автоматически действующая цивилизация обеспечит человечеству надежный плацдарм для дальнейшего развития, она освободит ему руки, но он найдет, к чему их приложить. Человек - удивительно беспокойное существо. Мы еще не создали цивилизации будущего, мы еще основательно заняты повседневными и порою достаточно неприятными делами, а уже беспокоимся о том, что будет, когда мы освободимся от них. Еще семьдесят лет тому назад К. Э. Циолковский предположил, что со временем человечество "колонизует" все околосолнечное пространство. Тогда эта мысль казалась чистой фантазией. Теперь она подвергается дальнейшей разработке. Сейчас ученые говорят о возможном создании искусственных сверхновых звезд, искусственных планет, приспособлении к жизни и заселении старых, извлечении из мирового пространства недостающей энергии, многократное продлении срока человеческой жизни, установлении контактов с братьями по разуму. Это сделают не роботы, а люди. Роботы будут только "давать им консультации" и исполнять их приказания. В свое время В. Франклин определил человека как животное, делающее орудия. Это определение начинает устаревать. Скоро настоятельно потребуются другие. Вот одно из них, может быть нечетко сформулированное, но в принципе отвечающее новому масштабу человеческих дел. Оно недавно высказано И. Забелиным в статье "Человечество - для чего оно?" (Журнал "Москва", № 8, 1966). "Человечество - это орган природы, ею же созданный для управления стихийными силами". Не только на Земле - в околосолнечном пространстве. Следует вспомнить, насколько несоизмеримы даже сейчас энергетические ресурсы человечества с энергетическими мощностями, которыми повелевает природа, чтобы понять всю грандиозность этой задачи. И, конечно, осуществление ее не удастся без борьбы - борьбы воли, интеллекта, дерзания и осторожности. И все-таки это будет борьба не за самоутверждение того или иного человека, решившего поставить себя выше других, а борьба за самоутверждение человечества. Сейчас нам тоже приходится бороться - за то, чтобы пришло общество, в котором будет благоденствие и не будет опасностей благоденствия. Иными словами, за то, чтобы сам процесс продвижения к этому обществу все больше готовил человека к жизни в нем, чтобы от поколения к поколению в людях накапливались ум, бескорыстие, воля, чувство собственного достоинства, любовь к свободе. Это единственный путь. Все остальные пути - тупиковые.
      *Этот роман задуман, кстати, как новый "Том Джонс" - вот еще одно свидетельство близости современной фантастики к Просвещению.

  • Страницы:
    1, 2