Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дневники династии Дракула (№1) - Договор с вампиром

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Калогридис Джинн / Договор с вампиром - Чтение (стр. 10)
Автор: Калогридис Джинн
Жанр: Ужасы и мистика
Серия: Дневники династии Дракула

 

 


Я присел на корточки и начал разглядывать свое сокровище. Моя находка, как я и предполагал, была завернута в несколько слоев тонкого черного шелка. Он успел промокнуть и запачкаться, однако не вызывало сомнений, что ткань пролежала в земле совсем недолго, самое большее – сутки. Я торопливо развернул шелк. Под ним оказалась не шкатулка, а простой деревянный ящичек из неструганых сосновых досок. Крышку удерживала грубо сработанная медная щеколда.

Я выбрал место посуше, поставил туда ящик и, едва взявшись за щеколду, тут же порезал большой палец об ее острую кромку. Но я был настолько возбужден, что даже не обратил на это внимания. Крышка разбухла от воды и не желала открываться. Перочинного ножа у меня с собой не было. Впившись в зазор крышки ногтями, я старался его расширить. Не сразу, но крышка шевельнулась и широко распахнулась.

На меня смотрели остекленевшие, безжизненные глаза Джеффриса.

Я вскрикнул, вскочил на ноги и нечаянно перевернул ящик. Голова Джеффриса с глухим стуком запрыгала по мокрой листве и остановилась у самого края своей могилы лицом вверх. Из открытого рта что-то вывалилось (рот был перекошен, совсем как в моем кошмарном сне). Я протянул руку и выловил из глинистой жижи... головку чеснока.

Осмотрев голову несчастного англичанина, я увидел, что ее отделили от тела таким же варварским способом, как и голову моего отца, – с помощью пилы. В рот Джеффрису плотно натолкали едко пахнущих цветков чеснока. Лицо журналиста было невообразимо бледным (я даже не предполагал, что человеческая кожа может быть такого жуткого цвета). Клочья слипшихся волос торчали в разные стороны.

Я тупо глядел на отпиленную голову. Прогремел гром. Порыв ветра качнул деревья, и скопившаяся на ветвях вода хлынула на меня, смывая грязь с брюк и рукавов. Дождь хлестал по широко открытым, невидящим глазам Джеффриса, прибивал намокшие волосы ко лбу. Струйки дочиста отмыли кожу, унеся с нее хвоинки, комочки грязи и одинокий ольховый листик, приставший к мраморно-белой щеке.

Мне вдруг показалось, что меня сейчас вытошнит, но произошло совсем другое.

Я стал смеяться. Вначале тихо, потом все громче и визгливее, пока смех мой не превратился в истеричный хохот. Я запрокинул голову и смеялся, заливаясь слезами, которые тут же смешивались с дождем. Капли дождя били мне в глаза, так же как и в глаза англичанина, и вся разница заключалась в том, что я это видел, а вот он – уже нет. Мой рот, перекошенный истеричным хохотом, тоже наполнялся водой, пока я не наклонился и меня все-таки не вырвало. Но и тогда дьявольское ликование не оставляло меня.

Я вспомнил: а ведь Стефан звал меня сюда еще до появления Джеффриса. Гибель англичанина – просто совпадение. И его голова – не единственное "сокровище", ожидавшее меня здесь.

Да, мой братик, я нашел этот "клад". По сравнению с ним голова Джеффриса была просто каплей в море.

Позабыв про дождь, я широко раскинул руки и закружился, как мальчишка, которому интересно, сколько он сумеет выдержать, прежде чем перед глазами запляшут разноцветные полосы. Я кружился, продираясь сквозь кусты и не думая ни о каких волках. Мои ноги месили устланный хвоей суглинок. Когда они натыкались на что-то, я останавливался, словно пес, почуявший зарытую кем-то кость.

Правда, мои находки были несколько иными. Из земли я доставал не кости, а черепа. Целое кладбище черепов. Большие черепа, маленькие черепа. Похоже, в наши дни возродился обычай древних спартанцев – убивать младенцев, родившихся с физическими недостатками. Большинство обнаруженных мною черепов имели уродливую форму. Мне даже попался череп, из которого странным образом высовывался другой, будто несчастный ребенок, едва появившись на свет, пытался родить из своей головы Афину.

Мне встречались и ящики, однако, вскрыв один из них, я больше к ним не прикасался. Внутри лежала осклизлая, наполовину разложившаяся голова взрослого человека. Тем не менее тошнотворное зрелище не остановило моих раскопок. Я извлекал черепа и ящики и складывал их, точно трофеи. Когда их число перевалило за две дюжины, я почувствовал, что выдохся, хотя земля продолжала открывать мне свои страшные "клады".

Сколько же еще подобных кладбищ таит этот безграничный лес?

Слишком много, чтобы их мог перекопать один человек. В одиночку такой кошмар просто не вынести.

Но куда делись тела погребенных – тела взрослых и уродливые тельца отвергнутых родителями детей?

Ах, Стефан, думаю, я знаю ответ на этот вопрос.

В глинистом месиве, среди хвои, листьев и веток, мне попадались обломки костей. Внимательно рассмотрев некоторые из них, я понял, что обезглавленные трупы бросали на съедение волкам. Звери пожирали мясо, потом своими мощными челюстями дробили крупные кости, чтобы полакомиться костным мозгом.

Не берусь даже предположить, сколько времени я провел в безумных раскопках. Да и кто станет следить за часами, столкнувшись с таким ужасом?

Могу сказать лишь одно: когда руки отказались мне повиноваться и я, обессилев, повалился на землю, мой взгляд обратился к небу, уже начавшему розоветь. Значит, перед закатом тучи рассеялись.

Я напрочь не помню, что было после. Спасительное беспамятство окутало мой разум, превратив его в tabula rasa[25]. He знаю, предал ли я вновь свои страшные находки земле (хочется думать, что у меня хватило сил уберечь Джеффриса и остальных жертв от дальнейшего бесчестия). Очевидно, потом я кое-как сумел забраться в коляску и поехал домой.

Когда я вернулся домой – изможденный, промокший и грязный, – у меня начался горячечный бред. Мери говорит, что я метался в жару в течение двух дней. По ее словам, в ночь с двенадцатого на тринадцатое я был настолько плох, что она серьезно опасалась за мою жизнь. Жена догадывается: со мной произошло нечто чудовищное, но у нее хватает любви и доброты не терзать меня расспросами.

Да и как я расскажу ей об этом? Страшно подумать, что весь этот кромешный ад находится совсем рядом, на расстоянии двух-трех миль от дома! И не кто иной, как я, привез ее сюда! Если с ней или ребенком что-нибудь случится...

Не могу больше писать, ибо это заставляет меня вспоминать и размышлять. А когда я начинаю вспоминать и размышлять, ко мне вновь подступает безумие...

* * *

ДНЕВНИК МЕРИ УИНДЕМ-ЦЕПЕШ

14 апреля

Последние два дня Аркадий был настолько тяжело болен, что я боялась оставить его даже на несколько минут.

Аркадий привык вставать поздно, почти перед ленчем. После еды он либо читает, либо пишет, или же гуляет, а под конец дня уезжает в замок. Там он проводит весь вечер. Когда он возвращается, я обычно уже сплю.

Но позавчера он вернулся непривычно рано – вскоре после захода солнца. Старого Иона – здешнего садовника – удивило, что Аркадий как-то странно правит лошадьми. Это насторожило его, и старик с криком "Доамнэ! Доамнэ!" бросился в дом.

Я читала, сидя в одной из гостиных. Встревоженный голос садовника взволновал и меня. Я бросила книгу и побежала вниз. Сердце подсказывало мне: с мужем случилось какое-то несчастье.

Я подоспела вовремя. Ион открыл тяжелую входную дверь, и Аркадий буквально ввалился внутрь. Его волосы были всклокочены, а мокрую, измятую одежду густо покрывали пятна глины. Глаза мужа лихорадочно блестели, лицо перекосилось, словно от боли, но при этом он... смеялся. От его смеха у меня внутри все похолодело.

Я поднесла руку к тому месту, где у меня под платьем висит золотой крестик, и совсем тихо спросила:

– Аркадий, что с тобой?

Я думала, раскаты его истеричного хохота заглушат мои слова, но он услышал. Смех оборвался, и лицо мужа исказилось от ужаса. Не в силах выносить душевную муку, Аркадий опустился на колени и спрятал лицо в ладонях. Потом он застонал и произнес странную фразу:

– Черепа! Там полно маленьких черепов!

Я дотронулась до его лба. Сомнений не оставалось: горячка. Повернувшись к Иону, я сказала по-немецки:

– Немедленно пошлите за доктором.

В ту минуту я забыла, что садовник не знает немецкого языка, однако слово doktor он понял, поскольку, выразительно кивнув, поспешил в людскую.

Аркадий обнял мои ноги, прильнул лицом к моему внушительному животу и заплакал.

– Его голова! Его голова! – всхлипывая, повторял он. – Стефан оказался прав. Лес полон сокровищ!

Подоспела Дуня и другая горничная, Илона. Втроем нам удалось довести Аркадия до кровати и уложить. Ночью жар усилился. Аркадий беспрестанно бредил и метался в постели. Нам с Дуней пришлось следить, чтобы он не свалился на пол. Он выкрикивал какие-то ужасные слова о костях и черепах, вспоминал мистера Джеффриса и Стефана – своего старшего брата, погибшего в детстве. Потом он говорил что-то маловразумительное о волках, якобы напавших на него.

Где-то в середине ночи Аркадий вдруг сел на постели. Зрачки его глаз были неестественно расширены, по лицу струился пот. Глядя на меня, он воскликнул:

– Боже милосердный! Я собственной рукой написал письмо и заманил его сюда! Мы с дядей оба!

Вслед за этим Аркадий испустил громкий душераздирающий вопль. Наверное, он был слышен во всех уголках дома.

Я боялась, что Аркадий не доживет до утра. Но Божья доброта сохранила ему жизнь. На следующий день Аркадию стало лучше, хотя время от времени он снова начинал бредить, но уже тихо. Мы с Дуней решили дежурить возле его постели по очереди, но, когда наступила моя очередь бодрствовать, она не стала меня будить, так что свою часть дежурства я проспала. Славная девушка, она понимает мое состояние и стремится помочь всем, чем может. Увы, ни сон, ни отдых не восстанавливают мои силы, и усталость не желает меня покидать. Между тем ребенок опускается во чреве все ниже.

Сегодня Аркадию лучше. Горячка прошла. Глаза вновь сделались ясными, ласковыми и заботливыми, какими были всегда.

Жужанне тоже значительно полегчало. Сегодня она вышла в гостиную. И я, и слуги, не сговариваясь, решили не сообщать ей о болезни брата. Ко мне она относится с прежним дружелюбием. Мы поговорили о разных пустяках. Тем не менее я ощутила в Жужанне какую-то перемену. Она словно здесь и не здесь, а в ее улыбке я улавливаю самодовольную снисходительность. Я склоняюсь к мысли, что своим выздоровлением Жужанна в большей степени обязана усилиям Дуни, нежели врача. На ночь мы развешиваем вокруг окна ее спальни чесночную гирлянду, а на рассвете прячем ее в шкаф.

Сегодня случилось еще одно несчастье, которое нам вряд ли удастся надолго скрыть от Жужанны. Утро выдалось теплым и солнечным. Пока Аркадий мирно посапывал, я отправилась в ландшафтный садик, примыкающий к восточному крылу дома, ибо в ясную погоду он всегда залит солнцем. Я уселась в просторное железное кресло, закрыла глаза и задремала, убаюканная восхитительным теплом. Вскоре поблизости раздались шаги. Я открыла глаза и увидела садовника Иона с Брутом на руках. Поначалу я улыбнулась, подумав, что пес решил вспомнить, каково это быть щенком. Но нет, голова Брута безжизненно свешивалась с крепкой руки садовника. Горло и бок несчастной собаки были сильно изуродованы и окровавлены.

Я не отличаюсь сентиментальностью, однако в тот момент у меня из глаз хлынули слезы.

– Как это произошло? – спросила я.

Ион остановился, посмотрел на мертвую собаку и покачал головой. То ли он сожалел о гибели верного пса, то ли показывал, что не понимает меня.

Всхлипывая, я дотронулась до своей груди и сказала:

– Я скажу Жужанне.

Затем я приложила палец к губам, надеясь, что садовник поймет этот жест и не станет распространяться о случившемся, пока я не сообщу хозяйке.

Кажется, Ион понял. Он кивнул, а затем медленно пошел прочь. Вероятно, он собирался, не откладывая, предать Брута земле.

Надеюсь, он похоронил верного пса где-нибудь в саду, под деревом, среди густой травы и цветов.

Я вернулась в дом и сообщила печальную новость Дуне. Горничная выслушала меня, не проронив ни звука, но, судя по глазам, ее горе было неподдельным. Хотя я ничего не сказала ей о своих подозрениях насчет гибели Брута, Дуня сразу же заявила, что сегодня будет ночевать в спальне Жужанны.

Я не возражала.

Пусть это глупые предрассудки. Многое из того, что произошло в последние дни, логика объявляет невозможным, но события разворачиваются вопреки логике. Мой муж едва не сошел с ума и не умер от неведомого мне ужаса, который тоже не поддается никаким разумным объяснениям. Я знаю, что послужило причиной гибели несчастного пса: Брут мешал их свиданиям.

Я только молю Бога, чтобы верную и преданную Дуню не постигла та же участь.

* * *

ДНЕВНИК ЖУЖАННЫ ЦЕПЕШ

15 апреля. 2 часа ночи

Свершилось! Отныне я принадлежу ему.

У меня нестерпимо болит спина и вся нога – от бедра до ступни. Но я знаю: это – благословенная боль, подобная родовым схваткам, она вскоре забудется, ибо ее заслонит радость свершившегося. Невзирая на боль, у меня буквально звенит все тело; оно поет, наполненное удивительной, незнакомой силой. Жизненная энергия захлестывает меня. Я не хочу возвращаться в постель, потому что все равно не усну. Он ушел, а я стою, нагая и перепачканная кровью, перед открытым окном и протягиваю руки к луне, приглашая ее танцевать вместе со мной. Я протягиваю руки к звездам и смеюсь от счастья.

Никогда в прежней жизни я так не смеялась. Мне становится весело при виде Дуни – этой маленькой дурочки. Она заняла место Брута и беспробудно спит на коврике возле моей постели. Я смотрю на ее отвратительный рот, раскрытый во сне, на ненавистное распятие. Я могу смеяться и дразнить ее сколько угодно – она все равно не проснется до самого утра. Не удержавшись, я наклоняюсь и пою ей прямо в ухо: "Ах, Дуня, глупая дикарка, плохая из тебя овчарка!"

Даже не шевельнулась. Он был прав. Теперь я знаю все, что известно ему.

Я знаю все.

Еще совсем недавно жалкая калека, даже боявшаяся мечтать о чьей-либо любви, нынче я сильнее и прекраснее вас всех! Его любовь сделала меня бессмертной. До этой ночи я не представляла, что может существовать такая любовь. Я и сейчас заворожена случившимся. Мне не унять благоговейный трепет, охватывающий все мое существо.

О, как же я люблю его!

Вечером Мери и Дуня, ставшая буквально ее тенью, рассказали мне о гибели Брута. Обе запинались, тщательно подбирали слова и ждали, как я восприму это известие. Я не стала обманывать их ожиданий и чуть-чуть всплакнула. Какая-то часть меня (правда, совсем крошечная) была искренне опечалена смертью собаки. Та часть горевала, сокрушалась – словом, вела себя, как и полагается хозяйке, потерявшей верного пса.

На самом деле я была несказанно рада. Рада и счастлива, ибо знала: ночью я увижу его. Я поняла, что мне нужно сделать. Даже когда Мери сообщила мне, что Дуня будет ночевать у меня в спальне "на случай, если вам вдруг станет хуже", это меня не обеспокоило. Я научилась доверять ему. (Пусть уж Дуня, нежели Мери. Теперь, когда мне открылись все знания, я не удивляюсь, что одни люди лучше поддаются влиянию, а другие хуже. Мери – едва ли не самая неподатливая из тех, кто меня окружает. Она еще упрямее Брута. Я постоянно опасаюсь, что она подчинит себе Аркадия. С братом и так бывает достаточно трудно справиться, поскольку он унаследовал от матери невероятное своеволие. С Дуней же все просто. Как и большинство местных крестьян, она достаточно легко поддается влиянию, особенно во сне.)

Итак, я как ни в чем не бывало легла в постель и притворилась спящей. На самом деле я ждала его появления, и сердце мое колотилось от волнения. Наконец я почувствовала: он совсем рядом. Я ощутила его прекрасные глаза, подобные двум драгоценным изумрудам. Глаза вечности. Когда Дуня захрапела, свернувшись на коврике, я поняла: пора! Я тихо выскользнула из постели, сняла развешенную вокруг окна гирлянду чеснока и убрала ее в шкаф. Какой отвратительный запах!

Затем я открыла ставни и окно. В комнату хлынул серебристый, пьянящий свет луны и звезд. Я встала в центр сияющего островка и смотрела, как крохотные частички света вращаются, приобретая радужное сияние, какое бывает на мыльных пузырях. Потом частички задрожали, закружились все быстрее и окутали меня, словно покрывалом. Вскоре я уже не могла уследить за ними – так бешено они вращались. Из этого вихря стал медленно появляться Влад. Поначалу он был похож на фигуру, сотканную из дыма, на призрак, но постепенно его черты становились все более осязаемыми. Его кожа показалась мне уже не столь бледной, как раньше, однако она все еще сохраняла перламутровый блеск и знакомые мне серебристые, розовые и перламутровые крапинки. Он стал моложе. Я не оговорилась – он действительно стал моложе, и даже волосы на висках потемнели. К ним вообще начал возвращаться характерный для нашей семьи черный цвет. Я коснулась его холодных рук, и он притянул меня к себе.

Мы поцеловались по-родственному: неторопливо, в обе щеки, сжимая друг другу руки. Затем он обнял меня за талию и осторожно развязал тесемки ночной сорочки, которая сразу же упала вниз. Я высвободилась из нее и откинула в сторону. Его сильная рука легла мне на спину (почти совершенно прямую!).

Он снова прижал меня к себе и поцеловал, но уже как возлюбленный – горячо, страстно, касаясь языком и зубами.

Обмирая от ожидания, я запрокинула голову, выгнула спину, и длинные распущенные волосы почти коснулись пола. Мое тело, посеребренное лунным светом, само сейчас напоминало полумесяц.

Тело Влада тоже изогнулось наподобие турецкой сабли. Мы слились в поцелуе, а потом его губы (они уже не были холодны), оторвавшись от моих, опустились к подбородку и ниже, к подставленной мною шее. Его язык осторожно обогнул две прежние ранки, находящиеся чуть выше ключицы. О, с какой неясностью он это проделал! Затем его рот раскрылся шире, губы прижались к моей коже, язык быстро задвигался. Его зубы вновь оказались над почти уже зажившими ранками и замерли. Наверное, так замирает змея, прежде чем укусить.

Я дрожала от ожидания.

Он поднял голову и шепнул мне:

– Нет. Ты пока еще очень слаба. Сегодня мы начнем с меня...

Я не поняла его слов и очень огорчилась. Он отстранился, словно торопясь уйти, и разжал руки, высвободив меня из своих объятий. В отчаянии я тихо вскрикнула, но тут же замолчала, увидев, как его бледные, фосфоресцирующие пальцы расстегивают черный плащ. Плащ полетел на пол. Влад быстро расстегнул жилетку, а потом и рубашку. Снимать их он не стал, только распахнул, обнажив свою широкую, мускулистую грудь, показавшуюся мне высеченной из мрамора. Сейчас он был похож на вечно юного бога из римского пантеона. Он поднял руку и вытянул палец с длинным и острым как нож ногтем, а затем полоснул им наискось по своей прекрасной груди, оставив красный след.

Я не понимала смысла происходящего, но не могла отвести глаз от раны. Тем временем Влад приоткрыл края раны и, найдя вену, молниеносно проколол ее. В его глазах мелькнул отсвет боли, которую сразу же поглотило нарастающее возбуждение. Из раны потекла густая малиново-красная кровь. Я жадно и зачарованно глядела на нее, чувствуя себя жрицей во время священного ритуала.

Он осторожно дотронулся пальцами до моего затылка, после чего нежно прижал мою голову к своей груди.

Я вкусила его крови.

Я пила ее, как новорожденный младенец сосет материнское молоко; я пила ее, как возлюбленная пьет нектар любви. Если в нашу первую ночь прикосновение его губ было ледяным, если потом я ощущала прохладу его кожи, то его кровь... вряд ли у кого-либо кровь горячее, чем у него. Она обжигала губы, язык и горло. У меня по щекам текли слезы, и, попадая в рот, они добавляли соли к насыщенному, железистому привкусу его крови.

О, эта кровь, исполненная непостижимой тайны!..

Я жадно и шумно всасывала ее в себя, позабыв обо всем. Обвив Влада руками, я притянула его к себе, причем с такой силой, что он тихо и понимающе засмеялся. Вместе с тем мой напор оказался несколько неожиданным даже для него, и теперь уже не я, а он находился в положении соблазненного, захваченного водоворотом страсти. Я улыбалась, ибо наконец-то поняла, какое невыразимое наслаждение испытывал он, когда пил мою кровь. Мой внезапный порыв чуть не лишил его равновесия, и Владу даже пришлось ухватиться за меня, чтобы не упасть. Видели бы они сейчас "бедняжку Жужанну"!

Вместе с его кровью я получала знания. Его кровь учила меня; в считанные секунды мне открылись события нескольких столетий. Теперь я понимала, почему он так торопится уехать в Англию. Окружающий мир менялся, и скорость, с которой это происходило, нарастала в геометрической прогрессии. Мы свыклись с мыслью, что живем в глуши. Все четыре века, что род Цепешей обитает в этих краях, европейской цивилизации словно не было до нас дела. Нынче же она стремилась наверстать упущенное. Власть Цепешей давно уже перестала быть здесь полной и безраздельной. Влад с тревогой следил за укреплением могущества Австро-Венгрии, поскольку это означало закат его могущества.

Пока ему еще как-то удавалось отстаивать свои пределы от посягательства австрийцев, но рано или поздно они все равно попытаются вмешаться в нашу жизнь. Когда это произойдет, Трансильвания перестанет быть "медвежьим углом". Новые власти наверняка заинтересуются, почему исчезают путешественники, которых дядя приглашает в свой замок. Гостей стало совсем мало, но от них дядя узнает интересные и важные новости о меняющемся мире. Деревня пустеет, да и крестьяне уже не те.

Карпатский край теряет былую оторванность от мира. Мудрый и предусмотрительный, как старый хищник, дядя давно стал готовиться к тому, чтобы покинуть земли своих предков. Он намеренно отправил Аркадия учиться в Лондон. За четыре года мой брат освоился в громадном городе, и это значительно облегчит Владу будущий переезд.

Глупая, как я могла сердиться на дядю и думать, что он уедет без меня? Сейчас я с предельной ясностью понимаю всю глубину его любви ко мне и плачу благодарными слезами. Что, как не его любовь, позволило совершить это чудо? Мы уедем вместе. Далеко. В Англию.

Знания буквально захлестывают меня. Когда почти четыреста лет назад умерла его жена, дядя очень страдал от одиночества. Он мог бы взять себе в спутницы любую из женщин, однако его выбор пал на меня. Вместе с его кровью в меня втекали самые сокровенные его чувства. Они обступали меня, как волны. Я знала: обменявшись кровью, мы связали свои жизни навсегда.

Он избрал меня своей невестой, потому что я избрала его. Я привлекла его внимание к себе, и он увидел мое отчаяние, мое одиночество, мой любовный голод, и они были сильнее, чем у него.

Он избрал меня, потому что я одна любила его бескорыстно... нет, "любовь" – неподходящее слово для испытываемого мною чувства. Я почитала его так, как он этого заслуживал.

Я пила его кровь, и вместе с нею в меня входила его страсть, непреклонная воля, его ненависть к суеверным крестьянам, боящимся его, точно чудовища.

Нет, он – не чудовище и не дьявол, каким его считают крестьяне. Он – святой, ангел, сошедший с небес.

Нет, даже больше. Он – бог.

Я пила его кровь и плакала, скорбя по нашим многочисленным предкам, сошедшим в могилу и покоящимся в часовне и склепе. Каково жить, когда знаешь, что каждое юное лицо обезобразит гримаса старости, каждая любовь угаснет и каждая жизнь оборвется, замерев под очередной могильной плитой? За секунды передо мной промелькнула целая вереница лиц – разных и в то же время похожих на отца, на Аркадия и на благородное лицо Влада. Нескончаемый круговорот: любовь, утрата, горе и одиночество – долгое и куда более ужасающее, чем то, что испытала я за свою недолгую жизнь смертной.

Я пила его кровь и сознавала: больше мы с ним никогда не будем одиноки.

Наконец Влад вздрогнул и застонал. Его руки слабо скользнули по моей шее, он попытался отстранить меня. Будто голодный зверь, я еще плотнее прильнула к его груди и никак не могла насытиться.

– Жужанна, – тихо простонал он.

Это была просьба, мольба. Я чувствовала, его силы на исходе, зато мои собственные возросли многократно. Я стала необычайно, сверхъестественно могущественной. Если бы я захотела, то смогла бы переломить ему позвоночник, как прутик.

Как же велико было его доверие ко мне. Теперь я поняла, какой силой он обладает. А ведь он ни разу не причинил мне вреда.

Наконец я оторвалась от его кровоточащей раны и выпрямилась. Я облизала губы и сложила чашей руки, чтобы собрать кровь, капающую с моего подбородка. Потом я по-кошачьи облизала ладони. Насытившаяся, удовлетворенная, всемогущая, я подняла голову. Его глаза горели неистовым, безумным желанием.

Он овладел мною. Да, он был слаб, а я намного сильнее, однако я послушно легла и не противилась, желая пройти круг наслаждения до самого конца. Я откинула волосы, обнажив шею. Я даже не вздрогнула, когда его острые зубы нашли прежние ранки и прокусили их снова. Нет, я не вскрикнула и не попыталась вырваться, а лишь испустила долгий и тихий вздох.

На этот раз он пил недолго. Потом он поставил меня на ноги, шатающуюся, пьяную от наслаждения. Я обхватила его руки и встала перед ним на колени, умоляя закончить то, что он начал. Мне надоело играть роль несчастной, слабой Жужанны.

Но он был тверд. Он разжал мои руки и велел остаться. Я не смела возражать, ибо он теперь – мой повелитель, и я сделаю так, как он приказывает. И все же, когда он смешался с тенями, я заплакала, бросилась к открытому окну и стала негромко звать его.

Прохладный ночной воздух обдувал мне кожу. Я вновь почувствовала себя пьяной – пьяной от крови, наслаждения и силы.

Мои чувства необычайно обострились. Звезды теперь не просто мерцают, а ослепительно сверкают. Ночной лес полон жизни. Я слышу стрекотание насекомых, слышу шорох ветвей, сквозь которые пробирается какой-то зверь. Где-то вдали раздается призывный волчий вой. Мои губы хранят вкус его крови: бархатный, терпкий, пьянящий сильнее любого вина Легкий ветер несет аромат его крови: резкий, горьковатый, чем-то напоминающий запах металла. Но и запах тоже опьяняет меня. Время от времени я касаюсь кончиком пальца одной из темных капелек, застывающих на моей жемчужно-белой груди, и подношу к губам, чтобы вдохнуть ее благоухание, поцеловать и проглотить еще одну частичку его крови.

До чего я сильна! Сейчас мне ничего не стоило бы убить Дуню – легким движением руки сломать ей шею.

Но я не стану этого делать. Пока еще не время. Я поиграю чуть дольше, потому что такова его воля. Я возьму кувшин, плесну в таз воды и смою следы крови с рук, лица и груди. Потом я верну на место их дурацкую гирлянду, надену сорочку и нырну в постель.

Хотя нет, повременю немного. До рассвета еще далеко, а слизывать капельки его крови так сладостно...

* * *

ДНЕВНИК МЕРИ УИНДЕМ-ЦЕПЕШ

15 апреля

Аркадий знает про Влада. Каким-то образом он выяснил, кто есть его дядя на самом деле.

Я не стала допытываться у него подробностей. Мне хватает того, что знаю я сама, а этого уже более чем достаточно, чтобы лишить меня рассудка. Но сегодня утром у нас с Аркадием состоялся долгий разговор.

Вчера к вечеру он окончательно оправился после горячки и всю ночь спал спокойно. Правда, может, мне так только показалось, ибо я сама уснула, как убитая, после утомительного двухдневного дежурства у постели мужа. Мне опять приснился Влад. Я в ужасе пробудилась и увидела, что Аркадий мирно сопит рядом. Я снова погрузилась в сон, и ничто меня не тревожило до самого утра. Встав, чтобы отодвинуть портьеры и пустить в комнату веселые солнечные лучи, я увидела Аркадия уже бодрствующим и даже сидящим на постели. Видом своим он напоминал кающегося грешника.

– Что с тобой, дорогой? – спросила я. – Скажи наконец, что тебя тревожит?

Я подошла и присела рядом.

– Я хочу попросить у тебя прощения, – ответил муж.

Я взяла его за руку, хотя, надо признаться, Аркадий меня не на шутку напутал. Думаю, сердце любой жены похолодело бы от подобных слов, как бы она ни доверяла своему мужу. Но потом я вспомнила нашу ссору двухдневной давности и рассмеялась:

– Аркадий, я давно уже все забыла. И потом, у тебя, наверное, уже начиналась горячка. Неудивительно, что ты был излишне раздражен. Я знаю, ты не способен на дурные поступки, а потому нет причин просить у меня прощения.

– Я не об этом, – возразил он столь угрюмо, что мне вновь стало страшно. – Я прошу прощения за то, что привез тебя и нашего будущего ребенка сюда – в это проклятое место!

Я напряглась и приготовилась молча выслушать его исповедь. Аркадий опустил голову и даже отвернулся от меня – ему и вправду было мучительно стыдно. Он глядел на золотистый солнечный свет и на окно спальни Жужанны (наверное, она еще спала, и Дуня не решалась открыть ставни).

– Я видел жуткие вещи. Только не спрашивай! – поспешно добавил он, видя, что с моих губ уже готовился слететь вопрос. – Я не в состоянии об этом говорить. Единственное – я обещаю тебе! – я сделаю все возможное и положу конец этим ужасам. И позабочусь о вашей безопасности – твоей и малыша.

– В таком случае мы должны немедленно уехать отсюда! – вырвалось у меня. – Скажи Владу, что мы не можем здесь оставаться!

Я не стала рассказывать мужу, какие ужасы мне довелось увидеть. Думаю, он был свидетелем чего-то похожего, и не стоило усугублять его страдания лишними расспросами. Сейчас самым главным было другое: я должна убедить Аркадия, что нам нужно срочно покинуть это страшное место.

Аркадий медленно вынул руку из моих стиснутых ладоней.

– Но дядя крайне огорчится, если я покину его и Жужанну.

– Нас это не должно волновать! Скажи ему... скажи ему, что врач для укрепления здоровья рекомендовал тебе сменить обстановку, что мы уедем совсем ненадолго. Ведь мы могли бы остановиться в Вене.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20