Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Луговая арфа

ModernLib.Net / Современная проза / Капоте Трумен / Луговая арфа - Чтение (стр. 5)
Автор: Капоте Трумен
Жанр: Современная проза

 

 


Долли слегка приподнялась:

— Вообще-то, я не ношу шляпу, а эту надела, потому что мы собрались в путешествие.

— Мы слышали, что вы покинули свой дом, — сказала Мод и продолжила уже более откровенно: — Все о вас только и говорят. — Мод повернулась к Элизабет за подтверждением, та кивнула, хоть и без всякого энтузиазма. — Вообще-то, разные истории ходят вокруг, мы вот встретили Гэса Хэма, и он сказал нам, что ваша черная служанка Кэтрин Кук — я правильно назвала ее? — была сегодня арестована за то, что ударила миссис Бастер по голове глиняным кувшином.

Очень тихо Долли ответила:

— Кэтрин ничего такого не совершала.

— Ну тогда кто-то другой это сделал — сегодня утром мы видели миссис Бастер на почте, она всем показывала свою шишку на голове, большая, скажу я вам, шишка, и выглядела она как настоящая — не правда ли, Элизабет? — Элизабет зевнула в знак согласия. Но сама Мод не унималась: — По правде говоря, мне плевать, кто сделал это, но тот, кто сделал, достоин медали.

— Нельзя так, — вздохнула Долли. — Это неправильно, и все мы должны раскаяться в содеянном.

Наконец Мод обратила внимание и на меня:

— Я очень хотела увидеть тебя, Коллин, — как-то неловко она это сказала — спеша, словно пытаясь скрыть смущение — но не свое, а мое. — Элизабет и я задумали вечеринку на Хэллоуин, это будет жуткая вечеринка, мы решили, что было бы просто здорово нарядить тебя скелетом, затем мы посадим тебя в темный угол, и ты будешь предвещать гостям судьбу, ведь ты такой…

— Фантазер, — подсказала Элизабет апатично.

— Что и требуется для предсказания судьбы, — подтвердила Мод.

Я не знаю, что их натолкнуло на мысль о том, что я такой фантазер, если только не принимать во внимание мою великолепную способность выдумывать всевозможные алиби и уловки в борьбе против учителей и их законов.

Я сказал, что их идея с вечеринкой очень хороша, но на меня им не стоит рассчитывать.

— Вполне возможно, что к тому времени мы уже будем в тюрьме, — добавил я.

— А, ну тогда ладно, — очень просто отреагировала Мод.

На некоторое время воцарилась неловкая тишина, из которой нас вызволил судья:

— Я слышал, Мод, что ты достигла огромных успехов, я видел в газете, что ты собираешься сыграть на радио.

Мод объяснила, что участие в радиопрограмме являет собой финал внутриштатовского конкурса, и если она выиграет, то получит грант на обучение в университете, а второе место давало лишь полгранта.

— Вообще-то, я хочу сыграть на конкурсе серенаду, написанную моим отцом, — он посвятил ее мне, когда я только родилась, но это должно быть для него сюрпризом — так что ему не надо об этом знать.

— Пусть она сыграет эту вещь для нас, — попросила Элизабет, расстегивая футляр.

Мод была великодушна и не заставила себя просить дважды. Поместив темно-коричневую скрипку себе под подбородок, она сначала настроила инструмент, а затем заиграла — неистово, быстро, громко, весело, но затем темп замедлился, убавился звук, сам воздух наполнился печалью, и на этом мелодия оборвалась — золотистые волосы Мод упали на скрипку — мы зааплодировали. Но как только стихли наши аплодисменты, раздались дополнительные, откуда-то из-за кустов папоротника, затем оттуда вышел Райли. Щеки Мод порозовели, как только она увидела его. Вряд ли она бы так здорово сыграла, знай, что Райли где-то рядом и слушает ее.

Райли отослал девушек домой, попросив Мод остаться с сестрами на ночь, мало ли что может случиться, так же он попросил, чтобы они никому не говорили о том, где он сам. Девушки покинули нас с явной неохотой, но Элизабет привыкла во всем подчиняться своему брату, и поэтому вскоре мы остались в старом составе.

Мне пришлось помочь ему взобраться на наше дерево, ибо с собой он притащил свое ружье и мешок с провизией: по бутылке розового и виноградного вина, апельсины, сардины, булочки, коробку крекера и другую снедь. Содержимое его мешка подняло нам дух, и даже Долли, без ума от крекера, заявила, что Райли заслуживает поцелуя.

Но то, что он нам рассказал, было встречено с мрачным вниманием.

…Когда мы с Райли потеряли друг друга в лесу, он, как оказалось, побежал в ту сторону, откуда раздавались крики Кэтрин. Там, на лугу, он притаился и стал свидетелем моего боя с Эдди Стовером.

— А что же ты не помог мне! — воскликнул я.

— Да ты и сам здорово справился с ним. Я думаю, что Эдди тебя не скоро забудет, — я видел, как он плелся, согнувшись почти что вдвое.

Кроме того, Райли в этот момент рассудил, что ему было бы выгоднее не раскрывать свою принадлежность к нашему обществу — это давало ему возможность тайно последовать вслед за Кэтрин и людьми шерифа, а затем открыто проследить за ними уже в городке: они запихнули ее в старую колымагу-купе Эдди и повезли прямо в местную тюрьму — Райли последовал за ними на своей машине.

— Когда мы добрались до тюрьмы, там уже собралась кучка народу — так себе, ребятня, старики, а Кэтрин уже, кажется, успокоилась — и видели бы вы, как она прошла сквозь толпу, с каким достоинством… — При последних словах Райли сымитировал осанку Кэтрин, задрав подбородок чуть ли не к небу.

Как знаком был мне ее этот жест: особенно, когда кто-нибудь критиковал ее за тот или иной проступок — за сокрытие фишек в игре, за распространение глупых слухов, за то, что она не лечит зубы, наконец.

— Но как только она вошла в тюрьму, она умудрилась дать пинка какому-то особо любопытному дурню, — продолжил Райли.

В нашей тюрьме было всего четыре камеры — две для белых и две для черных. Кэтрин протестовала против помещения ее в камеру для черных.

Судья в задумчивости погладил свой подбородок:

— Так тебе удалось поговорить с ней? Ей было бы легче, если бы она знала, что кто-то из нас рядом с ней в такую минуту.

— Я стоял под окнами, надеясь, что она подойдет к окну, и тогда я поговорю с ней, но потом я услышал другие вещи.

Вспоминая детали той истории, я и сейчас не понимаю, как мог Райли так долго скрывать от нас весьма памятное событие: оказывается, наш приятель из Чикаго, тот поганый доктор Моррис Ритц, не терял времени даром и, взломав сейф Верины, исчез из города, прихватив при этом облигации на двенадцать тысяч долларов и что-то около семисот долларов наличными.

Теперь я понял, припомнив голосок Уила Харриса, почему шериф удалился с поля битвы так поспешно, — ее разборки с нами не шли ни в какое сравнение с тем, что сотворил ее новоиспеченный друг. Райли располагал лишь небольшой информацией о том, что происходило в дальнейшем: обнаружив дверь сейфа в ее офисе над бакалейным магазином открытой, Верина помчалась в отель и там узнала, что доктор Моррис Ритц выписался из отеля предыдущим вечером. Верина упала в обморок. Когда ее привели в чувство, она упала в обморок вновь, и так снова и снова — по кругу…

Смешанные чувства боролись в душе у Долли — с одной стороны, чисто сестринский порыв пойти к Верине и быть рядом с ней в эту минуту, а с другой стороны, ее я, ее эго, ее гордость сдерживали ее. Она глянула на меня глазами, полными сожаления:

— Тебе следовало бы знать, Коллин, не дожидаясь, пока тебе стукнет столько же, сколько и мне сейчас, что наш мир жуткое место.

С судьей тоже произошла какая-то перемена — теперь он выглядел на столько, сколько ему на самом деле было, печать осени жизни темной горестной тенью легла на его лицо — словно проиграл он какую-то важную игру, и восприятие Долли мира в том мрачном свете окончательно оставляет его в одиночестве… Но я знал, что это не так… ее дух был еще тот, она была настоящей женщиной…

Райли откупорил бутылку вина и разлил содержимое в четыре плошки, затем, после короткого раздумья наполнил и пятую — Кэтрин. Судья, поднимая свой бокал, произнес:

— За Кэтрин.

Мы подняли свои… и тут Долли воскликнула:

— Ох, Коллин, а ведь только мы можем разобрать, что она говорит!

Глава 5

Следующий день, среду первого октября, я никогда не забуду.

Сначала Райли разбудил меня, наступив мне на пальцы. Долли стала настаивать на том, чтобы я извинился перед ним за то, что я обругал его. Вежливость именно в утреннее время, на ее взгляд, имела огромное значение, особенно когда живешь в таких стесненных условиях. На часах судьи, висевших на ветви словно большое золотое яблоко, стрелки показывали шесть минут шестого. На завтрак у нас были горячий кофе, апельсины, крекер и холодные хотдоги. Кофе пришелся как раз кстати. Затем мы сошлись во мнении, что все, чего нам недоставало, — был кофе. Райли вызвался съездить в городок и пополнить наши запасы кофе, а заодно и проведать, что творится в городке. Он предложил мне пойти с ним:

— Его никто не увидит, если он будет тихо сидеть на заднем сиденье.

Судья возражал против этой моей поездки, называя ее безрассудным поступком. Долли же видела и чувствовала, как мне хочется поехать. Я ведь так всегда мечтал проехаться в машине Райли, и в конце концов Долли согласилась, потребовав лишь, чтобы я сменил рубашку.

Луговая трава безмолвствовала, не слышно было шороха птиц, листья были красные — как наконечники копий, будто только что побывавшие в жестоком кровопролитном бою. Прошедшее лето и наступившая осень уже основательно высушили их, и под нашими ногами они издавали сухой трескучий звук.

Вскоре мы взобрались на кладбищенский холм. Отсюда открывался изумительный вид на наши окрестности: чуть вдали прерывисто дышали, подрагивая от ветра, Приречные леса, где-то рядом акры вспаханных на зиму полей, еще дальше ампир башни здания суда и перед ним ютились дома и коттеджи нашего городка. Воздух над городком был пронизан струйками дыма, курившегося из труб и дымоходов.

Я остановился у могилы моих родителей — я и так нечасто посещал их, к моему большому сожалению, — лишь холодные могильные плиты — вот все, что осталось от них, хотя из моей памяти их живые яркие образы еще не стерлись окончательно. Я все помню — как мать моя убивалась в плаче, когда отец уезжал в другие края продавать свои безделушки, как он выбежал на улицу совершенно голый после ее смерти…

Райли помог мне нарвать последние в этом сезоне цветы, их было уже не так много, и пришлось потрудиться, прежде чем я набрал букетик для могильной плиты — ваш сын вас помнит…

— Я думаю, твоей матери хорошо здесь — она была прекрасной женщиной… суки… в общем… — Последние слова Райли словно хлестнули меня по ушам, кого он имел в виду, свою мать, бедняжку Роуз Хендерсон, что заставляла его прыгать по двору на одной ноге и повторять снова и снова таблицу умножения, или кого-то еще? Хотя мне-то казалось, что своей теперешней жизнью он вполне расквитался с теми тяжелыми деньками своего детства — по крайней мере, у него был автомобиль, который наверняка стоил никак не меньше трех тысяч долларов. Подержанный, возразите вы… Но это был настоящий иностранный автомобиль — спортивная «Альфа-Ромео», которую он купил в Новом Орлеане у одного проворовавшегося политикана, которому светил тюремный срок. Когда мы пылили по дороге к городу, я надеялся, что кто-нибудь увидит меня с Райли в его машине. Но все возможные свидетели еще завтракали или готовились к завтраку — было слишком рано. Мы свернули за угол у церкви, проехались вокруг церкви и наконец припарковались в проулке между конюшней Купера и булочной Катидид. Райли приказал мне оставаться на месте и не высовываться — он обещал вернуться менее чем через час.

Я широко растянулся на заднем сиденье и стал наблюдать ссорящихся воробьев, копошащихся в пучках сена, разбросанных у конюшен.

От булочной исходил запах свежеиспеченного хлеба и всевозможных пряностей, добавляемых в выпечку.

Владельцем булочной была супружеская чета Каунти. Для того чтобы открыть магазин утром в восемь часов, им приходилось начинать работу уже в три часа.

Булочная была тихим процветающим предприятием. Миссис Каунти могла позволить себе лучшие платья из магазина Верины Тальбо. Пока я наслаждался дразнящими запахами булочной, ее хозяин мистер Каунти вышел на крыльцо вспомогательного входа, в его руках был веник, и он собирался вымести мусор на улицу. Я полагаю, что он удивился, увидев на задворках своего магазина машину Райли, и еще больше он удивился, увидев меня в ней.

— Что ты здесь делаешь, Коллин? — спросил он.

— Ничего, мистер Каунти, — ответил я. Интересно, а знал ли он о всей той шумихе, что приключилась с нами?

— Как хорошо, что, наконец, наступил октябрь, — сказал он, потряхивая пальцами перед своим лицом, словно на его пальцах было нечто, что могло определить температуру воздуха. — Знаешь, летом у нас совсем не продохнешь от жары — печки должны работать постоянно. Послушай, сынок, зайди-ка к нам — там тебя ждет имбирный пряник, только что из печи, пальчики оближешь.

Он не был похож на человека, что мог бы задержать меня внутри помещения, а затем вызвать шерифа.

Его жена провела меня в самое сердце своего заведения — в комнату с печью. Вкусные, дразнящие ароматы прочно и надолго оккупировали ее. Да и сама хозяйка источала такую радость и сердечность, словно ничего на свете для нее не было приятнее, чем принимать меня в своем доме. Миссис Каунти нравилась всем — плотная, спокойная женщина с большими ногами, длинными руками, с лицом, на котором отчетливо вырисовывались мускулы и которое было постоянно красным от печного жара, ее глаза были голубыми и уже седые волосы на голове завязаны в тугой узел. Она носила длинный фартук. Ее муж тоже носил фартук — мне приходилось иногда видеть его в соседнем баре, где он в перерыв пропускал кружку пива, не скидывая фартука. В такие минуты в своем фартуке он напоминал клоуна: присыпанный пудрой, мягкий и гибкий, но в то же время несколько угловатый.

Протерев стол, миссис Каунти подала мне чашку горячего кофе и тарелку с бубликами с корицей — как раз то, что любила Долли.

Мистер Каунти спросил меня, не хочу ли я еще чего-нибудь.

— Я что-то обещал ему, но не могу вспомнить, что, ах да — имбирный пряник! — спохватился он.

Его жена кинула на стол большой кусок теста:

— Скажешь еще, пряники — для детей, а он уже взрослый или почти взрослый — сколько тебе лет, Коллин?

— Шестнадцать.

— Как Сэмуэлю, — сказала она, вздохнув, подразумевая своего сына Сэмуэля, которому мы, ребята, когда-то дали кличку Мул, поскольку он был не умнее этого животного. Я спросил, как у него дела, зная, что после того как его в третий раз подряд оставили на второй год в школе, он сбежал в Пенсаколу и там поступил на службу в военно-морской флот.

— Последнее, что мы о нем слышали, это то, что он в Панаме, — сказала она, забивая тесто в специальную формочку. — Он пишет нам очень редко, я уж и предупреждала его, что если он не будет писать домой, то я напишу президенту о его настоящем возрасте — знаешь, Коллин, его взяли во флот потому, что он наврал про свой возраст… Я тогда чуть с ума не сошла, накричала на мистера Хэнда в школе — мол, это из-за тебя мой сын сбежал, поскольку мальчик просто не мог больше терпеть того, что его постоянно оставляют на второй год в восьмом классе, ведь он такой высокий, а в тех классах одна мелкота. А теперь я понимаю, что мистер Хэнд был прав — двигать дальше Сэмуэля было бы несправедливо по отношению к вам, всем остальным, кто в отличие от него делал свою работу как следует. Так что, может, все и к лучшему… Дорогой, покажи Коллину снимки.

На фотографиях были запечатлены четыре военных моряка на фоне пальм и настоящего моря. Их руки были соединены в единую цепь, на лицах застыли улыбки. Внизу стояла подпись: Благослови Бог Маму и Папу, Сэмуэль.

Фотография вызвала у меня сложные чувства — еще бы, Мул там, в море, весь мир перед ним, а я… все, что я заслужил, — имбирный пряник.

Когда я вернул фотографию, мистер Каунти сказал:

— Я ничего не имею против парней, что служат своей родине, но, что обидно, Сэмуэль вполне мог бы пригодиться и здесь, стать помощником и взять когда-нибудь бизнес в свои руки. Как-то неохота принимать на работу какого-нибудь ниггера — вечно что-то воруют, да и врут непременно.

— Зачем так говорить, дорогой, — сказала его жена. — Он просто хочет подразнить меня, поскольку знает, что я не выношу таких разговоров — цветные ничуть не хуже белых, а иногда и лучше, я даже как-то раз сказала это нашим людям в городке. Взять ту же Кэтрин Крик. Мне и думать больно о всей этой истории. Да, она, может быть, и немного не в себе, или сама себе на уме, но она очень хорошая женщина — и вот что я подумала — а не отнести ли ей в тюрьму передачу, еду… Держу пари, что шериф не особо-то и беспокоится о том, чтобы покормить ее нормально.

Народ теперь знал все… Нам никогда теперь не будет так хорошо, как нам было раньше… В наш мир, на наше дерево пришла зима… Что-то нашло на меня… Что-то сдавило сердце мое… Предательские слезы… Голос мой задрожал… И я заплакал…

Миссис Каунти стала поспешно просить у меня прощения, если она сказала что-то неприятное для меня. Краем своего фартука она вытерла мое лицо, затем, глядя на меня, засмеялась от произведенного при этом эффекта, и я засмеялся, тоже ощущая тонкую мучную пудру и влагу от слез на своем лице, и мне стало легче. Несравненно легче. Прежде всего на сердце.

Мистер Каунти, словно понимая мое состояние, да и сам несколько подавленный всплеском моих чувств, сделал истинно джентльменский жест и куда-то вышел по делам.

Миссис Каунти налила мне кофе и сама села рядом со мной:

— Вообще-то, мне мало что известно о том, что происходит в доме Тальбо, я лишь слышала, что миссис Долли решила бросить домашнее хозяйство из-за какой-то ссоры с миссис Вериной? — спросила она.

Я хотел рассказать ей, что на самом деле — все было гораздо запутанней, но в конечном счете и сам запутался, было ли так сложно все на самом деле.

— Наверное, — продолжила миссис Каунти, — мои слова обращены как бы против Долли, но я так считаю, что вам, милые, следует вернуться домой, а Долли — помириться с Вериной, ведь им не впервой ссориться, и к тому же они подают дурной пример другим нашим горожанам, ну представь себе: две сестры поссорились, после чего одна из них сидит на дереве, в ее-то годы. А судья Чарли Кул… Только теперь мне стало жаль его детей… Приличные люди должны вести себя, как подобает их положению, иначе что с нами всеми станет! Знаешь тот вагон у площади? В нем еще ковбои живут, как мой муж говорит, они евангелисты. Так вот даже у них была какая-то ссора — один из них на стороне Долли, а другие против. — Она сердито расправила бумажный пакет: — Я хочу, чтобы ты передал ей то, что я сказала: возвращайтесь домой! — И, уже слегка смягчаясь, добавила, кивая на пакет: — И еще, Коллин, я через тебя передам ей бублики с корицей, я знаю, что она их обожает.

Когда я выходил из булочной, часы на башне суда пробили восемь часов. Хотя вообще-то было 7:30 — башенные часы спешили на полчаса. Когда-то городок вызвал часового мастера по башенным часам, и после целой недели непрерывной возни с нашим Биг Беном специалист порекомендовал нам в качестве окончательной корректирующей меры шашку динамита. Городской совет тогда решил выплатить мастеру полную контрактную сумму, скорее из гордости за наши никому не поддающиеся часы. По периметру площади некоторые магазинчики уже приготовились к открытию — у фасадных дверей заклубились облачка выметаемой пыли, загрохотали по мостовым мусорные бачки, кантуемые магазинной челядью. У овощного магазина под названием «Ранняя Пташка» уже крутилась пара черных парней, рассматривая витрину, за которой в зазывной неге томились гавайские ананасы. Этот магазин был все-таки получше аналогичного магазина «Джунгли даром», принадлежащего Верине.

На южной окраине площади располагались плетенные из тростника скамейки, на которых обычно мирно восседали во все времена года старые, потихоньку отходящие в мир иной горожане. Я заметил и тот вагон, о котором говорила миссис Каунти, — фактически это был старый грузовичок, перетянутый брезентом для соблюдения исторического стиля. Вообще-то, он выглядел глуповато и одиноко на пустой сонной площади. Огромная наискось надпись, сделанная краской вручную на одном из боков этой колымаги, гласила: Пусть Хоумер Хони накинет петлю на душу вашу во имя Господа Бога нашего. На другой стороне красовалась огромная, зеленоватая, усмехающаяся голова в большой ковбойской шляпе — я бы не подумал, что это был портрет живого существа как такового, если бы не надпись под головой: Вызывающий Детское Изумление Маленький Хоумер Хони.

Поскольку больше не на что было смотреть, ибо поблизости вагона никого не было, я направился к кирпичной коробке тюрьмы. Тюрьма располагалась совсем рядом с магазином автомобилей Форда. Мне пришлось как-то раз посетить это печальное место — Большой Эдди Стовер провел меня и еще дюжину парней и мужчин вовнутрь: мы все мирно сидели в магазинчике-кафе, принадлежавшем Верине, когда вошел Эдди и предложил нам кое-что посмотреть в тюрьме, если мы не против, — мы были не против и пошли. В одной из камер сидел стройный, приятный на вид парень-цыган, которого сняли с товарного поезда. Большой Эдди дал ему двадцать пять центов, и тот спустил штаны, и никто не мог поверить своим глазам — настолько он у него был огромный. Один из нас спросил цыгана:

— Послушай, парень, как же им удается удержать тебя здесь, раз у тебя такой лом?

История разнеслась и среди женской части города, и некоторые девушки заливались стыдливым смехом всякий раз, когда проходили мимо тюрьмы. На одной из стен тюрьмы красовалась весьма необычная для такого места эмблема — Долли говорила, что в годы ее юности там размещалась реклама конфет: как бы то ни было, буквы исчезли, но осталась мелово-гипсовая, или еще какая-то, выцветшая, сглаженная временем, смутная декорация, изображающая двух розовых, как фламинго, ангелов, парящих над чем-то огромным, похожим на рог, набитым до отказа всевозможными фруктами. Рисунок напоминал больше выцветшие фрески, старую татуировку или нечто подобное. Иногда при игре солнечных бликов создавалось впечатление, что не ангелы это вовсе, а духи усопших преступников.

Я знал, какому риску я себя подвергаю, когда шел по открытой местности мимо тюрьмы. Я ходил, посвистывая достаточно громко, вокруг да около этого здания в надежде, что Кэтрин услышит меня и выглянет в окно. Но все было напрасно, и тогда я начал громко шептать ее имя: «Кэтрин, Кэтрин, услышь меня», — я догадался, где ее окно: за массивными решетками в одном из окон я увидел знакомую вазу с золотыми рыбками. Впоследствии мы узнали, что она попросила тюремное начальство принести их ей в камеру.

Рыбки напомнили мне о том давно прошедшем утре, там, на чердаке, когда я помогал Долли найти замок для рыбок. Нам так и не удалось установить контакт. Вновь горестные чувства овладели мной, и я помчался со всех ног к машине Райли.

Райли уже сидел в машине и ждал меня. Одного взгляда на него хватило, чтобы понять, что лезть к нему с расспросами и разговорами сейчас не стоит. Жуткое настроение было отпечатано на его лице. Затем, однако, он поделился со мной своими горестями. Оказывается, он успел наведаться домой и нашел своих сестер и Мод Риордан все еще в постели, и, более того, в гостиной он обнаружил пустые бутылки от «кока-колы» и сигаретные окурки — девушки додумались пригласить в предыдущую ночь каких-то ребят и устроили в отсутствие Райли форменную вечеринку со слушанием музыки и танцами. Мод призналась, что это была ее идея, но наказаны были сестры — Райли вытащил их из кроватей и отхлестал. Что значит — отхлестал, спросил его я, на что Райли просто ответил, что распластал каждую из них животом на своем колене и отхлестал их по задницам теннисной туфлей. Я представил себе эту картину. Как эта сцена не вязалась с чувством достоинства Элизабет! Я сказал Райли, что он слишком суров по отношению к своим сестрам, добавив с оттенком некоторой мстительности, что во всем виновата была Мод. На что он мне ответил, да, и ей бы досталось, хотя бы потому, что она обзывала его такими прозвищами, какие бы он ни от кого не потерпел, но деваха, не будь дурой, вовремя выскочила из дома.

Волосы Райли были густо смазаны бриллиантином, сам он издавал запах туалетной воды и пудры.

Парикмахерской владел весьма интересный, уже почтенного возраста мужчина по имени Амос Легран. Кое-кто, вроде шерифа и его компании, называли Амоса не иначе, как старая кокетка, но на самом деле не по злобе, большинство людей любили Амоса и ничего против него не имели. Маленький, как обезьянка, он стриг волосы клиентам, стоя на ящике-подставке, и при работе всегда безостановочно разговаривал с клиентом, треща без умолку, как пара кастаньет. Всех своих постоянных клиентов он называл «милочками», независимо от пола: «Милочка, — обычно верещал он, — вам пора подкоротить волосы, а то я уже собирался достать для вас особые булавки».

Амос владел удивительным даром: он умел разговаривать как с бизнесменами, так и с десятилетними девочками — он умел говорить обо всем, начиная от выручки Бена Джонса за собранный урожай орехов до состава гостей на дне рождения Мэри Симпсон. Вполне естественно, что Райли пошел к Амосу, чтобы получить информацию. Райли почти дословно воспроизвел содержание разговора с Амосом, и я живо представил себе Амоса, безостановочно щебечущего свои или чужие истории:

— Вот так-то, милочка, так все получается, когда речь идет о деньгах. А взять Верину Тальбо! Мы-то все думали, что она каждый цент уносит в банк по вечерам! А тут целых двенадцать тысяч семьсот долларов. Но и это еще не все: ведь она и Моррис Ритц выкупили ту старую фабрику, они хотели вдвоем вести какое-то дело — что получается?! Она дает Ритцу аж десять тысяч — на оборудование, и что взамен?! Хоть бы цент отдачи от них! Он их просто прибрал к рукам — и что дальше? Ищи его! Если его и найдут, то где-нибудь, и уж точно не скоро, в Южной Америке. И я никогда не скрывал своего отношения ко всему, что было промеж них. Той же Верине Тальбо я как-то сказал, что у того еврея худшая перхоть из всей перхоти, что я когда-либо видел на чьей-либо голове. Ну что-то нашло на Верину, в общем-то, умную женщину — ну, наваждение какое-то. А потом приключилась вся та история с ее сестрой — столько шума. Нет ничего удивительного в том, что доктор Картер ставит ей уколы. Но вот судья Чарли Кул меня поразил! Да! Подумать только! В его-то возрасте!

Мы покинули город на полном газу. Всякие летающие жучки, кузнечики и прочая мелочь с жирным, смачным звуком разбивались об ветровое стекло автомобиля. Дневной сухой ветер свистел мимо нас, на небе не было ни облачка — и все же я мог поклясться, что мои кости чувствуют приближение любого ненастья. Это свойственно старикам, но не молодым. Ощущения такие, словно сырой гром гремит в твоих суставах. По той боли в тот день я мог смело предположить приближение урагана — никак не меньше. Я поделился своими предсказаниями с Райли. «Ты с ума сошел, — сказал он. — Глянь на небо, ни тучки». Мы поспорили как раз в том месте, где дорога круто огибает холм с могилами, и вдруг Райли вздрогнул и нажал на тормоза, машину понесло юзом по шоссе так, что невольно мы оба вспомнили все грехи и прочие детали нашей жизни.

Это не было ошибкой Райли — то, из-за чего мы чуть не слетели с дороги в небытие, оказалось ползущим прямо посреди дороги, как хромая корова, тем самым грузовичком-вагоном Маленького Хоумера Хони. Разваливающаяся трансмиссия вагона издала треск, и вагон остановился намертво. Из него выскочил водитель, женщина.

Она была немолода, но зато какое веселье светилось в самой ее походке, в соблазнительной игре ее раскачивающихся из стороны в сторону бедер, в живых, манящих, бесшабашных колыханиях ее грудей, едва скрываемых блузкой… На ней были замшевая юбка и ковбойские сапоги до колен, сапоги были ее ошибкой, ибо без них ее ноги были бы восхитительны, очертания ее ног читались даже сквозь грубую кожу ее сапог. Она подошла к нам и прислонилась к двери нашей машины. Ее веки опустились, словно на ресницах висел невыносимый груз, кончиком языка она облизнула свои ярко накрашенные губы.

— Доброе утро, ребятки, — поприветствовала она нас низким голосом. — Не могли бы вы мне помочь сориентироваться на этой дороге.

— Что за черт! — перешел в атаку Райли. — Из-за вас мы чуть не перевернулись.

— Странно, что ты вообще затронул эту тему, — сказала она, запрокинув свою большую голову, выставляя напоказ волосы, перекрашенные в персиковый цвет. Сами волосы были тщательно завиты в водопад кудряшек, что напоминали колокольчики — только беззвучные. — Ты превысил скорость, дорогой, — умиротворяющим тоном пожурила она его. — Полагаю, что на этот счет есть кое-какие законы против превышения скорости. Они есть против всего, особенно в этой дыре, — продолжила она.

Райли тоже не сдавался:

— Законы есть. Особенно против такого драндулета. На таких просто не разрешено передвигаться.

— Я знаю, дорогой, — женщина засмеялась. — Поменялась бы с тобой, да боюсь, моя компания не вместится в твою машину, мы и в нашей-то еле помещаемся… Не угостишь сигаретой? Благодарю, как это мило.

Когда она прикуривала, я мог заметить ее костлявые руки, абсолютно неокрашенные, грубо обработанные ногти. Правда, один ноготь был черным, похоже, что когда-то она прищемила палец в двери.

— Мне говорили, что если ехать прямо по этой дороге, то можно найти миссис Долли Тальбо — кажется, она живет где-то на дереве, не будете ли вы так любезны показать мне дорогу?

Позади нее сгрудилась целая толпа разнокалиберной ребятни, высыпавшей из грузовичка: среди них были дети, что едва ковыляли на своих еще неокрепших ногах, с соплями, ниспадающими до колен, были девочки, которым впору было бы носить и бюстгальтеры, и кучка подростков, из которых некоторые были по росту как взрослые мужчины. Я насчитал десять голов, включая косоглазых близняшек и совсем еще крохотного ребеночка, которого волочил за собой пацанчик лет так пяти. Но мой расчет оказался не совсем правильным, поскольку дети так и продолжали сыпаться из машины, словно кролики из волшебного ящика фокусника, до тех пор, пока вся эта команда не заполнила собой всю ширину дороги на этом участке.

— Это все ваши? — спросил я, искренне потрясенный.

По уточненным расчетам, количество детей достигло пятнадцати. Особенно приметным был небольшой такой пацан лет двенадцати, в очках и в огромной, даже сверхогромной для него ковбойской шляпе — не мальчик, а ходячий гриб.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8