Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Русь И Орда - Ярлык Великого Хана

ModernLib.Net / Исторические приключения / Каратеев Михаил Дмитриевич / Ярлык Великого Хана - Чтение (стр. 5)
Автор: Каратеев Михаил Дмитриевич
Жанр: Исторические приключения
Серия: Русь И Орда

 

 


      Много раз, пытаясь разобраться в своих чувствах, Василий спрашивал себя, что это: более сильное, чем обычно, влечение или же настоящая, единственная в жизни человека любовь? Сам себе в том не признаваясь, он страшился последнего. Страшился, ибо понимал, что в этом случае равенство положении встанет на их пути почти непреодолимой стеной. Пойдя напролом, жениться на Аннушке он, конечно, мог. Но это значило бы лишиться благословения, вызвать негодование всей родни и стать на Руси притчей во языцех. Даже на боярских дочерях князья женились редко, брак же его со вдовой безвестного служилого дворянина неминуемо был бы воспринят всеми как недостойный даже скандальный…
      Конечно, в маленьком Карачеве, где каждый шаг Василия на виду, вскоре все узнали об этой связи. Но, кроме личных недоброжелателей княжича, никто их строго несудил: оба они были людьми свободными от каких-либо семейных уз, всякий понимал, что повенчаться они не могут, а нравы в те времена не отличались чрезмерной строгостью. Все же, отправляясь в Кашаевку, Василий всегда звал с собою Никиту, который, приехав в усадьбу, тотчас находив себе какое-либо занятие: чаще всего брал один из охотничьих луков покойного Данилы Ивановича и уходил в ближайший лес на охоту, а иногда принимался наводить порядок в хозяйстве Аннушки, указывая дворовым, что и как надо сделать или починить. Случалось, что у них что-нибудь не ладилось, тогда он брался за дело сам, и любо было посмотреть, как все спорилось в его богатырских руках.
      Сегодня день был погожий, и Никита предпочел охоту, пока Аннушка хлопотала на кухне, он вошел в дом, поглядел на задумавшегося княжича, снял со стены лук и колчан со стрелами и молча исчез.
      Вскоре из сеней бесшумно вошла смуглая босоногая девушка и стала проворно собирать на стол. Ее появление вывело Василия из задумчивости. Он поднял голову и рассеянным взглядом скользнул по стенам светлицы. Они была обшиты гладко выструганными березовыми досками, принявшими от времени мягкий янтарно-розовый цвет. Вдоль одной из стен, почти во всю ее ширину, стоял довольно высокий деревянный ларь с украшенный резьбою крышкой. Над ним в несколько рядов тянулись полки, уставленные посудой и домашней утварью. На трех других стенах были развешаны резные деревянные блюда, вышивки, оружие ж охотничьи трофеи покойного хозяина. Убранство горницы дополняли несколько широких, крытых домоткаными коврами лавок и обеденный стол, стоявший посредине. Все эти вещи я отдельные части простой и скромной обстановки казались так хорошо обжитыми и таи гармонично слаженными между собой, что, выйдя отсюда, их немыслимо было вспомнить и представить себе порознь или расположенными в каком-либо ином порядке.
      Два низких окна были затянуты полупрозрачными пленками из высушенных бычьих пузырей. Оконная слюда стоила тогда очень дорого и была доступна только богатый людям. В комнатах, когда окна были закрыты, всегда царил полумрак, и в случае надобности их освещали лучиной, в более состоятельных домах – восковыми свечами.
      Но вот появилась и Аннушка. Сев за стол, она была непритворно счастлива и оживлена, веселый смех ее то и дело рассыпался по горнице. Как бедняку нерастраченная еще серебряная гривна кажется несметным богатством, так и, этот подаренный судьбою вечер мнился неисчерпаемым радости. Любимый был с нею, и не хотелось думать о том, что за считанными минутами счастья последуют, как всегда, тягостные дни тоски и одиночества, что подлинная жизнь проходит где-то стороной и никогда не сольется с ее жизнью…
      Однако, по мере того как двигалось время, неумолимо приближая час новой разлуки, смех ее звучал все реже, и теперь уже Василий, хорошо понимавший причину этого, нарочитой веселостью и шутками старался поддерживать ее бодрость. Наконец он поднялся и стал прощаться. Аннушка вышла проводить его на крыльцо.
      Стоял сентябрь, и желтая осенняя седина уже настойчиво вплеталась в зеленые кудри природы. Были поздние сумерки. С реки поднималась лиловая дымка тумана и, как тихая грусть, наплывала на луг. В невеселом, притихшем лесу однообразно и вяло перекликались сычи.
      – Ох, ноет мое сердце, Васенька,– тихо сказала Аннушка, прижимаясь к княжичу,– будто какое несчастье чует…
      – Полно, звездочка! Какое несчастье может чуять оно, коли счастье наше еще на заре своей?
      – Сама не ведаю. Прежде того не бывало, а вот ныне все чаще мне мнится, будто ходит вокруг неминучая злая беда и скоро найдет нас…
      – Не думай о том, Аннушка, то блажь пустая. Много радости еще у нас впереди. Ну, прощай, родная, Христос с тобой, -добавил он, целуя ее, – Вскорости опять к тебе буду!
      – Прощай, Василек, хранит тебя Господь от всякого, – стараясь скрыть слезы, промолвила Аннушка, крестя Василия,– ан и сам ты себя береги, любимый мой!
      На обратном пути княжич, еще поглощенный своими чувствами, долго молчал. Молчал и Никита, ехавший рядом с ним понурив голову и думал о чем-то своем.
      – Эх, Никитушка, – промолвил наконец Василий,– хороша все-таки жизнь, особливо когда любишь и когда тебя любят!
      Никита ничего не ответил, только вздохнул тяжело. Это удивило Василия, и он обернулся к своему стремянному
      – Ты что это голову повесил? Али николи не любил?
      – Любил, княжич,– помолчав, ответил Никита.– Да исейчас люблю.
      – Ишь ты, а мне и невдомек было! Кто же она?
      – Того не спрашивай, Василей Пантелеич,– даже и тебе сказать не могу.
      – Вон что! Ну, пожду,– женишься, тогда и узнаю.
      – Не узнаешь, потому что женою моею ей николи быть.
      – Почто так? Али не люб ты ей?
      – Не люб. Да и не ведает она о любви моей.
      – Почто ж ты ей не открылся?
      – То бы и прежде ни к чему не привело: не ровня я ей… Ну, а ныне за другим уж она.
      Внезапная догадка озарила Василия, и он с сочувствием посмотрел на своего верного слугу и друга.
      – Ну, коли так, делать нечего,– после долгого молчания промолвил он.– В жизни нашей, видать, не все ладно устроено: многим дороги к счастью заказаны… Но ты не дюже кручинься. Другую тебе надобно искать, да и полно!
      – Нет, Василей Пантелеич, другую искать не стану,– грустно сказал Никита.
      – Что, аль зарок дал?
      – Зарока не давал, да сердце, кажись, само зареклось… Разговор оборвался, и через несколько минут всадники
      молча въехали в ворота кремля.

Глава 8

      Воля князя-владельца, завещателя,– вот единственное юридическое основание порядка наследования, действовавшее в XIV – XV веках во всех удельных княжествах. Проф. В. Ключевский
      Едва успел Василий войти в свои покои и отстегнуть саблю, как к нему явился дворецкий и объявил, что князь Пантелеймон Мстиславич уже два раза посылал за ним и ожидает в своей опочивальне.
      – Ан приключилось что, Федя? – спросил встревоженный Василий.
      – Кажись, ничего нет,– ответил дворецкий,– и пошто тебя князь звал, мне не ведомо.
      – А здрав ли родитель?
      – Сам знаешь, княжич, какое теперь его здоровье. А хуже ему будто не стало.
      Не задавая больше вопросов, Василий направился в опочивальню отца. Пантелеймон Мстиславич сидел в своем кресле, возле стола, на котором горело, в серебряном свечнике, несколько толстых восковых свечей. Возле окна, позевывая, сидел на лавке постельничий Тишка.
      Перекрестившись на божницу, Василий в пояс поклонился отцу и спросил:
      Ты звал меня, батюшка?
      – Садись,– не отвечая на его вопрос, сказал князь, указывая глазами на лавку, которая стояла по другую сторону стола,– разговор у нас будет долгий… Тишка, выйди отсель, да сюда никого не пускать, покуда сам не позову.
      Василий сел на указанное ему место и взглянул на отца. За последнее время князь заметно постарел. Борода его и длинные, еще густые волосы были совершенно белы, а на лице появилось несколько новых морщин. Но глаза были ясны и глядели на сына твердо и сосредоточенно.
      – Настала пора говорить нам о главном,– медленно начал он.– Видно, близок мой час. Смерть, чаю, придет внезапно, а еще того раньше, может, снова отнимется мой язык. Потому и призвал тебя, чтобы наставить на княжение, поколе есть еще время…
      – Полно, батюшка, что это ты? Бог даст, поживешь еще немало годов…– начал было Василий, но старик сурово оборвал его:
      – Помолчи и слушай! Не баба я, чтобы меня байками утешать! Смерти не страшусь и готов предстать перед престолом Господним, ибо совесть моя чиста. А ты готовься ко кяжению и верши его так, чтобы в смертный час свой також о себе мог сказать.
      Пантелеймон Мстиславич помолчал минуту и затем продолжал:
      Ты уже не отрок, а зрелый муж. Править государем можешь, да и навык к тому имеешь немалый. Но все же многому надобно тебе еще научиться и во многом себя обуздать. Допрежь всего, ты больно скор да горяч, а княжеством управлять – то не за зайцами гоняться. Многие твои думки знаю и вот что тебе скажу: прежде нежели в чем ломать старину, сколь бы худою она ни казалась, – сто раз прикинь так и эдак,– что из того произойти может? Помни твердо: По сарине будешь править – проживешь спокойно и люди тебя поддержат. Порушишь старину – наживешь ворогов множество и может дело так обернуться, что и другим добра не содеешь, да и сам пропадешь.
      – Теперь другое,– продолжкал он после небольшой паузы: – с боярами ты очень уж крут. Спору нет, потачки имдавать нельзя. Будешь слаб, – всю твою власть приберут к себе и учнут лихоимствовать да народ кабалить. В прежние времена были они князю первые помощники, ну, а теперь зажирели и много о себе понимать стали. Сильный князь ныне им никак не с руки. Однако ломать их надобно с умом и не до конца. С умом, ибо они сильны и пойдут на все: вспомни хотя бы князя суздальского, Андрея Юрьевича, ими убиенного… Почему до конца ломать их не след, о том речь будет впереди. Княжеской власти потребна опора, и ведаю я, что опорой власти своей мыслишь ты сделать боярских детей. На твой век оно, может, и не плохо. Но ежели о грядущем помыслить, то все это к тому же и вернется: наберут иные дети боярские богатства и силы, а там и за властью потянутся.
      Помолчав немного, как бы собираясь с мыслями, старый князь продолжал:
      – Единственной верной и крепкой опорой княжьего правления может быть токмо народ, и ты это помни всегда. Народ – сила великая, и не ищет он ни богатства, ни власти, а токмо защиты от богатых и властных. И в князе своем должен он видеть, допрежь всего, такого защитника. Крепкая княжеская власть нужна ему, как заслон от набольших врагов его – крупных вотчинников. Стало быть, коли хочешь иметь опору в народе,– его, когда надобно, защити. И по той же причине негоже крушить боярство до конца: поколе оно есть и народ опасается его усиления, он за умного и доброго князя крепче держаться будет. Уразумел ты мысль мою?
      – Уразумел, батюшка. Великою мудростью благословил тя Господь!
      – Ладь и с попами,– продолжал князь.– Вестимо, средь них многие очи к небу возводят, а руками по земле шарят. Люди они, как и все. Кое-что им надобно давать, ибо в православии главная сила всей земли нашей Русской: только оно все воедино вяжет, и покуда крепко оно, с ним земля наша против всех ворогов устоит. А потому всякую поруху вере нашей православной, отколе бы она ни шла,– надобно выжигать каленым железом. Татары же, благодарение Создателю, на веру нашу ни в чем не посягают и Церковь нашу чтут. К слову, татары-то ныне уже не те, что прежде. Редко мы их на земле своей и видим. Ежели бы не наши русские усобицы так и вовсе сбросить их со своей шеи было бы возможно. И час тот уже недалек: Русь крепнет, а Орда расшатывается.
      Поколе жив еще царь Узбек, государство его сильно, а умрет и почнется у них развал. Недаром Узбековы сыновья загодя друг друга режут.
      – Но с татарами твое дело маленькое,– слегка передохнув, добавил Пантелеймон Мстиславич,– Один ты в поле не воин. А коли встанет на них вся Русская земля, то и ты вставай. Почин тому кто-нибудь из великих князей положить должен, московский ибо тверской. Сам ты войны не с кем не ищи, но вотчину свою, а наипаче дружину, крепи. То тебе всегда сгодится: вон уже и Литва на нас рот разевает, да и с Брянском тебе будет хлопот вдосталь.
      – С Брянском я управлюсь, батюшка, – сказал Василий.– Глеб Святославич там такую кашу заварил, что у меня в самом народе брянском пособники и доброхоты сыщутся. И притом немало.
      – То мне ведомо. Ведомо и другое: разумом ты силен, сердцем чист и рука у тебя твердая. Править нашим государством будешь ты добро, в том сумнения не имею. Однако все, что я досе сказал, то еще не главное… Ждет тебя кой-что и похуже…
      Князь оборвал свою речь и глубоко задумался. Было видно, что ему неприятно н тяжело переходить к повой теме, но он сделал над собой усилие и продолжал:
      – О дядьях твоих говорю, о братьях моих молодших. Трудно тебе с ними будет… Я их в Карачев призову и, коли приедут, еще при жизни своей заставлю тебе крест целовать. Но могут и не приехать, отбрешутся чем-нибудь… Чую я, добром они под твоей рукой оставаться не схотят, как же, они, мол, старики, Мстиславичи, а ты токмо братанич (братанич – племянник, сын старшего брата, а сын младшего – брательник) их. Но право твое на большое княжение нерушимо, ибо по мне и старший в роду нашем. Тако же и в духовной отца моего указано, что после смерти моей княжить в Карачеве надлежит тебе.
      При последних словах Пантелеймон Мстиславдч здоровой рукой откинул крышку резного кипарисового ларца, стоявшего на столе, достал оттуда свернутый в трубку лист пергамента и протянул его Василию.
      – На, читай в голос,– сказал он.
      Повинуясь отцу, княжич бережно развернул пергамент Это была духовная грамота его деда, Мстислава Михаиловича, первого князя карачевского. Она была написана напродолговатом листе тонкой телячьей кожи, выделанной до глянца. Текст ее был четко выведен чернью, а заглавная буква киноварью. Василий приблизил документ к свечнику и прочел:
      – «Во имя Отца и Сына и Святого Духа: се аз, раб Божий грешный Мстислав, а во святом крещении Михайло, князь Михайлов сын, Карачевской земли князь и Козельской, готовлен стати пред Богом, писах сю грамоту своим целым умом и в здравьи. Аще Бог живота моего возьмет, даю ряд сынам своим и се есмь раздел им учинил:
      Се приказал сыну своему большему Святославу большое княжение и дал есмь ему стольный Карачев, Елец да Мосальск со всеми волостьми и уезды, а також Серпейск и Кромы с волостьми и уезды и что в них есть сел и деревень, то все ему. А се даю сыну своему Пантелеймону Козельск и Лихвин и Белев с волостьми и уезды, деревни и села. А се дал есмь сыну своему Титу Звенигород с уездом, а сыну своему меньшому Ондрею город Болхов со всеми волостьми. А что останется золота, судов серебряных, жемчуга, каменьев, блюд и чаш многоценных, соболей и иных порт моих, тем поделятся сынове мои, а по церквам роздать два ста рубли. А что людей моих и стадов, то всем по равну.
      А се мой наказ: коль преставится князь Святослав, сидети в Карачеве его старшому сыну, а коль сынов ему Бог не даст, сидети на большом княжении старшому по нем брату, князю Пантелеймону, а по смерти его паки старшому его, Пантелеймона, сыну. И тако наследие наше в потомках держать, а молодшим князьям стольного князя чтити в отца место и из воли его не выходить. И быть всем дружны и усобицы не заводить, а кто заведет, того большой князь судить и казнить волен.
      Аще же кто волю мою в том порушит, да падет на того мое проклятие навек и пусть не со мною одним, а со всем родом нашим готовится стать перед Богом.
      Писана лета 6795( 1287 г. христианской эры) месяца ноября 8 день, на память, святого архангела Михаила. А се послухи: отец мой душевный Некодим да поп покровский Михей».
      Внизу листа, скрепляя концы плетеной тесьмы, продетой сквозь пергамент, висела большая печать красного воска.
      На ней хорошо можно было разобрать неровную круговую подпись: «Печать князя Мстислава Михайловича». В центре печати виднелся оттиск изображения архангела Михаила, с мечомв руке.
      – Ну вот,– сказал Пантелеймон Мстиславич, когда Василий кончил читать и свернул пергамент,– сам видишь, сумнения тут быть не может. Духовную эту по смерти моей возьми и береги как святыню. В ней вся твоя сила. И с нею в руках дядьев твоих заставь крест целовать, коли я того сделать не успею. Только, хотя они крест и поцелуют, добра ты от них не жди. Наперво каждый из них схочет в своем уделе быть вольным государем, и это бы еще полгоря. А то могут вкупе супротив тебя подняться, чтобы с большого княжения ссадить… И ты вот куда гляди: Тит с татарами хорош, а Андрей с Литвой. Опасайся больше Андрея. Тит прост и коли пойдет, то напролом, а Андрей хитер. Этот с виду будет покорный и ласковый, а с тем и тебя, и Тита спробует обойти…
      – Не единожды и я о том помышлял, батюшка,– промолвил Василий, когда старый князь умолк и, казалось, погрузился в раздумье.– Но только тут я тоже кое-чего удумал, и мнится мне, что обломать их сумею, хотя, может, и не вдруг.
      Тому верю, – сказал Пантелеймон Мстиславич,– но княжение твое будет вельми трудным, и ты к этому будь готов. Наипаче же в делах своих николи не забывай, что ты правнук родной великого князя Михаила Черниговского, который лютую смерть предпочел унижению. Свято блюди честь рода нашего, ибо по высоте и древности нет ему равного, быть может, на целой земле.
      – Славными предками нашими клянусь,– взволнованно сказал Василий,– что бесчестья роду нашему от меня вовек не будет!
      – Добро, сын. А теперь слушай последнее мое слово: жениться тебе надобно. Оно бы давно пора, да неволить тебя во времени я не хотел.
      – Батюшка… – начал было Василий, но отец оборвал его…
      – Помолчи! Шашни твои со вдовой Кашаевой мне ведомы. Но всякому овощу свое время, и блажь ту, вступивши на княжение, тебе надобно пресечь. Князю без семьи быть негоже, да и о наследнике нужно помыслить. О невесте для тебя подхожей я думал немало, и коли хочешь послушать доброго моего совета,– женился бы ты на княжне Ольге, дочери муромского князя Юрия Ярославича. Все, кто ее видел, сказывают, что собою она писаная красавица, умна и годов ей не более двадцати. Род се тоже не хуже нашего. Сказать правду, я уже князю Юрию Ярославичу намек на то сделал и знаю, что породниться с нами он тоже не прочь. Остальное в твоих руках, и ты о том крепко подумай. Я же так мыслю, что лучшей невесты, чем Ольга Юрьевна, тебе и желать нечего, и чаю, будет она тебе доброй женой. Ну вот, теперь я тебе все сказал н, как придет мой час, покину сей мир спокойно. А сейчас подойди: благословлю тебя и ступай с Богом.
      Василий подошел к отцу и опустился на колени. Князь плохо повинующейся ему рукой перекрестил его трижды, потом нежно поцеловал в лоб. Стоя на коленах и припав губами к руке отца, Василий беззвучно плакал.

Глава 9

      О, возлюблении князи русьскыи, не прельщайтесь пустошною славою света сего, яко хуже пучины есть. Не обидьте меньших си сродников своих, ангелы бо видят лице отца вашего иже есть на небесах. Троицкий летописец
      За время долгого княжения Мстислава Михайловича, который весьма заботился о восстановлении своих земель,– город Козельск, до основания разрушенный ордой Батыя, не только отстроился полностью, но и вырос по количеству населения. Только укреплен он был значительно слабее, чем прежде: как Мстислав Михайлович, так и сын его Пантелеймон, владевший Козельском до вступления на карачевский стол, были миролюбивы и предпочитали расходовать средства не на крепости, а па то, чтобы поднять благосостояние края.
      Таким образом, в четырнадцатом веке Козельск лишь в центральной своей части был обнесен крепким, стоящим на земляном валу тыном из дубовых бревен, да в самой возвышенной точке имел деревянную сторожевую башню, которая была скорее противопожарным сооружением, чей военным.
      Внутри огороженного пространства, недалеко от обрывистого берега реки Жиздры, стояли княжеские хоромы, построенные еще Пантелеймоном Мстиславичем. Это было приземистое, скромное по виду строение, состоящее из нескольких соединенных между собой деревянных срубов, с высоким крыльцом и традиционным теремом посредине. Внастоящее время здесь жил со своим многочисленным семейством князь Тит Мстиславич, перешедший в Козельск из Звенигорода, после того как старший брат его вступил на большое княжение.
      Князь Тит был рачительным хозяином и по натуре прижимистым человеком. Будучи не самостоятельным, а зависимым князем, то есть по существу лишь крупным помещиком с княжеским титулом, он на показную сторону жизни особого внимания не обращал, роскошью пренебрегал и дружину держал очень небольшую, хорошо понимая, что воевать с кем-нибудь все равно не сможет. Зато он обладал изрядным количеством пахотных крестьян, отлично наладил все отрасли своего обширного, охватывающего целый уезд хозяйства, и денежки у него водились.
      Он был честолюбив, но это было честолюбие помещика, а не князя: Тит Мстиславич жаждал не столько власти, как богатства, и во власти видел прежде всего способ быстрого и легкого обогащения. Как следствие подобного образа мыслей, мечты его не останавливались на достижении независимости в Козельском уделе. Он прекрасно понимал, что такая овчина не стоит выделки: для того, чтобы добиться независимости, нужно будет идти на большие жертвы, а чей они окупятся, даже в случае успеха? – Останется та же земельная площадь, то же количество рабочих рук и те же хозяйственные возможности, а расходов прибавится, и притом немало: надобно будет держать большую дружину, да жить придется пошире, как подобает самостоятельному государю.
      Нет, ему бы не пустяками заниматься в маленьком Козельске, а сесть на большое княжение в Карачеве! Шесть или семь городов с богатыми и обширными уездами прибавились бы тогда к его вотчине, десятки тысяч смердов обогащали его казну. Вот ото хозяйство! И всем сыновьям хватило Уделов. А так – куда их пристроишь? По деревням сажать, как детей боярских, что ли?
      Вестимо, покуда в Карачеве княжит старшой брат, Пантелемон, об этом и помышлять грешно. Но Пантелеймон и здоровьем слаб. Коли он умрет, неужто на большом княжении сидеть мальчишке Василею? А ведь сядет, и ничего пожалуй, не сделаешь: на его стороне н сила, и право, такова была воля отца и государя Мстислава Михайловича, чтобы братанич держал под своей рукою родных дядьев. И угораздило же родителя так распорядиться наследием и такую обиду учинить младшим своим сынам!
      Так думал князь Тит, и мысли эти особенно настойчиво стали одолевать его после того, как боярин Шестак прслв в Козельск гонца с извещением, что Пантелеймон Мстиславич тяжко захворал и дни его сочтены.
      Через две недели после событий, описанных в предыдущей главе, в трапезной козельского князя, за широким дубовым столом, крытым вышитой полотняной скатертью сидели, потягивая мед, четверо собеседников: сам хозяин, Тит Мстиславич, – невысокий и худощавый мужчина угрюмого вида, с изрядно уже поседевшей рыжей бородой и его старший сын Святослав, человек лет тридцати, тоже невысокий и рыжий, чем-то напоминающий лису; знакомый уже нам боярин Щестак и, наконец, князь Андрей Мстиславич Звенигородский. Это был высокий, крепкий мужчина, весь облик которого дышал внешним благообразием. Волнистая русая борода его веером стелилась по груди, лицо было чисто и бело, а ласковые голубые глаза глядели на собеседника почти с детской доверчивостью. Словом, у Андрея Мстиславича была выгодная внешность: она сразу располагала к нему людей. И разве что очень тонкий наблюдатель заметил бы в его словах и манерах нечто наигранное и рассчитанное. Князь Андрей так хотел и так привык нравиться окружающем, что совершенно непроизвольно уже применял для этого целый ряд мелких, выработанных практикой в перешедших в привычку приемов.
      Вот и сейчас, картинно откинувшись на спинку резного кресла и поглаживая унизанной перстнями рукой своювеликолепную бороду, он подчеркнуто внимательно слушал державшего речь боярина Шестака.
      Так вот,– говорил боярин,– как сведал я о том, что князь Пантелей Мстиславич вызвал к себе Василея и с глазу на глаз наставлял его ажио за полночь,– я в тот же час послал гонца в Звенигород, чтобы упредить тебя, Андрей Мстиславич, а сам через седмицу, сказавши всем, что еду в свою дальнюю вотчину, пустился в путь и прибыл в Козельск. Ныне же надобно нам, всем вместях, крепкоподумать о грядущем и о том, что ждет нас по смерти Пантелея Мстиславича.
      – А почто мыслишь ты, боярин, что смерть его столь близка? -угрюмо спросил князь Тит.
      – Тому предвестий есть немало. Допрежь всего, так Ипат баит, а он в этих делах гораздо сведущ. Да и без Ипата видать, что великий князь день ото дня слабнет. Знать, и сам он свою близкую кончину чует, кола ночью призывал сына и наставляя его на княжение.
      – Отколь тебе ведомо, что наставлял? Мало ли о чем отец сыном могут гутарить?
      – Нет, Тит Мстиславич, тут ничего иного быть не могло: старый князь, допрежь чем призвать Василея, велел принести к себе из крестовой палаты ларец с духовной грамотой покойного государя Мстислава Михайловича. И тот ларец я у него в опочивальне, на столе, своими глазами видел.
      Стало быть, ясно, что разговор у них был о наследии.
      – Да, пожалуй, что так, – не меняя позы, вставил Андрей Мстиславнч. – А по той духовной грамоте родителя вашего, царствие ему небесное, на большое княжение надлежит теперь вступить Василсю Пантелеичу, коему мы крест целовать должны и чтить его отца вместо.
      – Ужель так и сказано в духовной деда? – подавшись вперед, спросил кияжич Святослав.
      – Так и сказано. И еще добавлено, что ежели кто из князей земли Карачевскон с тем не согласится и схочет уйти из-под руки Василея,– так он того князя казнить волен.
      – Стало быть, нет у нас иного пути, кроме как под Васькину руку,– с тоской и яростью сказал князь Тит.
      Последовало длительное молчание. Шестак натужно дышал, у Святослава Титовича на крепко сжатых скулах перекатывались тугие желваки, князь Тит нервно барабанил по столу концами пальцев. Только Андрей Мстиславич охранял полное спокойствие и даже как будто улыбался слегка в свою холеную бороду.
      Ужели же вы, князья Мстиславнчи, потерпите такую поруху чести вашей и старшинству? – промолвил наконец Шестак.
      – Такова отцова воля,– отозвался Тит Мстиславич.
      – Не могло быть на такое его воли! – крикнул Шестак.
      – Ведь когда преставился он, Василея еще и на свете было! Откуда мог знать князь Мстислав Михайлович, что так дело-то обернется? Ужели мыслите вы, что схотел бы он Юдных сынов своих отдать на глумление какому-то мальчишке? Не мог он того желать!
      Что пользы о том гадать, коли имеется написанная, духовная грамота, в коей точно указан порядок наследования? И ежели всем ведомо, что после брата Пантелеймона княжить в Карачеве надлежит сыну его Василею?
      – Не знаю, кому оно ведомо,– не унимался Шестак,– а только мыслю я, что воля покойного князя Мстислава Михайловича со смертью его окончилась. Не мог он ведать грядущего, а потому и волю свою на него простирать не вправе. Дела нынешние живым надлежит решать, а не мертвым!
      – Тебе хорошо языком трепать, боярин,– сказал князь Тит,– а родитель наш вечному проклятию предает того из потомков своих, кто волю его порушит.
      – То пустое, Тит Мстиславич! Не ведал ведь он, как жизнь-то сложится, когда такое писал. А ныне не проклянет, а благословит он с небес того, кто землю нашу родную спасет от Васькиной лихости!
      Снова последовало продолжительное молчание.
      – Ну, пускай бы даже мы почали оспаривать у Василея большое княжение,– вымолвил наконец Тит Мстиславич,– так ведь он с этой духовной отправится в Орду, и великий хан, без сумнения, укрепит его право. А нам эта тяжба головы может стоить. Сами ведаете, каков есть хан Узбек: коли сочтет нас виновными,– выдаст Василею головой либо сам казнит.
      – То истина, ежели Василей сможет показать ему духовную нашего родителя,– небрежно заметил князь Андрей.
      – А почто не показать, коли она в его руках?
      – Ну, а вдруг она затеряется? Без нее-то дело о наследии зело спорное. И кто еще знает, на чью сторону станет царь Узбек.
      – Вестимо, не на Василеву! – оживился Шестак.– Ведь ты, Тит Мстиславич, с ханом хорош. И коли заявишь свои права на карачевский стол, он тебе, а не кому иному ярлык даст! О Василей же он ежели чего и слышал, то лишь недоброе, от брянского князя. Да той худой его славе мы еще и от себя пособить сумеем.
      – Хан ко мне милостив,– медленно сказал князь Тит, перед которым вдруг развернулись новые, его самого поразившие возможности.– Да вот телько…
      – Ну, чего ты еще нашел, Тит Мстиславич? – с жаром перебил Шестак.– Даст он тебе ярлык на большое княжение, как свят Господь, даст! А на Руси ханское слово все споры решает.
      – Так-то оно так. Да ведь духовная все же в руках у Василея.
      – То и лучше, что в его руках,– многозначительно промолвил Андрей Мстиславич.– Человек он молодой, таких делах небрежительный… Сунет ее куда-нибудь, а после и сам не сыщет.
      – Ну, это бабушка надвое гадала,– усомнился князь Тит,– а такое дело, какое мы затеваем, на авось негоже начинать.
      Ты мне поверь, братец! Я вещий сон видел намедни, а меня сны николи не обманывают, – почти весело сказал Андрей Мстиславич.– Потеряет ту духовную братанич наш!
      – Ну, а все ж, коли не потеряет?
      – Потеряет,– уверенно повторил князь Андрей.– А ежели бы и не потерял,– ты с ханом веди дело так, будто отродясь о ней и не слыхивал. Коли попадет она в руки Узбека, скажешь: знать не знал и ведать не ведал об этой духовной, потому и затеял тяжбу.
      – Ты не сумневайся в этом, Тит Мстиславич,– горячо поддержал Шестак,– я тоже чую, что духовная нам помехой не будет. Решайся же! Один ты можешь спасти всех нас и всю землю Карачевскую от лихой беды, от Василева беззакония! Тебя всем миром просим на великое княжение, а в случае чего и перед ханом, и перед всею Русью тебя поддержим. Молви только согласие свое. Ведь и честь, и богатство сами к тебе в руки просятся!
      Тит Мстиславич, в душе которого врожденная порядочность еще боролась с соблазном, при напоминании о богатстве решился окончательно. Проведя ладонью по лбу, покрывшемуся испариной, он глухо вымолвил:
      – Ну, коли так, согласен! Чего же делать-то будем?
      – Не теряя дня, собирайся в Орду,– ответил Шестак.– Вези царю Узбеку подарки и проси ярлык на карачевский стол.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29