Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Переступая грань

ModernLib.Net / Любовь и эротика / Катасонова Елена / Переступая грань - Чтение (стр. 21)
Автор: Катасонова Елена
Жанр: Любовь и эротика

 

 


      Заваривая кипятильником чай, глядя, как бойкие пузырьки, поднимающиеся со дна стакана, превращаются в крохотные бурунчики, неожиданно вспомнила поразившие ее когда-то слова профессора, обожаемого всем курсом:
      - Когда тяжело, а тем более безнадежно болен муж, мы всегда говорим об этом супруге, чтобы она была ко всему готова - главное, готова за ним ухаживать. А когда болеет жена, кое-что от мужа утаиваем.
      - Почему? Почему? - загалдели студенты.
      - Может бросить, - просто и страшно объяснил профессор.
      С тех пор прошло много лет, и все эти годы Софья Семеновна свято соблюдала поразившую их тогда заповедь - нигде не записанную, но известную, как выяснилось, всем врачам. "Глупости, - сердито оборвала она совершенно ненужные мысли. - Абсолютно не тот случай!"
      Так чего же она боялась?
      9
      Лютыми сибирскими морозами, замерзающим где-то там, вдали, Приморьем еще и тепло кому-то в назидание отключили, - снегопадами, а за ними вслед наводнениями в Западной Европе, шквалами ледяного ветра в Америке и странным, тревожным, не по сезону теплом в Москве вступило на Землю третье тысячелетие.
      Бесснежный теплый январь сменился бурным в феврале снегопадом, долгожданными морозами и солнцем в марте. К Восьмому Леру как раз и выписали. С инвалидностью первой группы, которую надлежало еще оформить, и прогнозом неутешительным: опухоль головного мозга, а сердце - это уже вторично.
      Уколы ноотропила сделали свое дело: Лера встала, сознание ее прояснилось, но равнодушие ко всему осталось. И желтоватый цвет лица тоже. Она словно готовилась к переходу в новое измерение, другой мир, где все наши земные дела так ничтожны, что о них не стоит и думать. Диагноз "сердечно-сосудистая дистания", объявленный Лере, Денису и той же Наде, вроде бы все объяснял, все под него подверстывалось, историю болезни, наглухо заклеенную, направили прямиком в органы социальной защиты, и пенсия была назначена сразу, вполне приличная. Мужу пришлось сказать - аккуратно, смягчая все, что можно смягчить: дескать, опухоль мозга - "вещь в себе", и никто не знает, как и какими темпами будет - если будет! - она развиваться. Сказали не сразу: сначала крепко подумали.
      - Такой не бросит, - решила наконец Софья Семеновна. - Будет тянуть до конца.
      И все с ней согласились - глаз у медиков ох как наметан.
      Как выдраили они квартиру - Денис и Женя! Все перемыли, перетерли, все, что можно, пропылесосили. Надя испекла огромный пирог с черникой замороженная влажным, нежарким летом, она пролежала в морозилке почти что год и дождалась-таки своего часа! Люда притащила, как всегда, домашние соленья-варенья. В суете, хлопотах, радостном возбуждении все словно забыли, что привозят в дом вовсе не прежнюю Леру, а больную, исхудавшую, равнодушную ко всему женщину, вряд ли способную оценить их старания.
      - Смотри, я купила "Веллу"! - похвасталась Надя и сунула Жене под нос коробку, на которой улыбалась красотка с длинными каштановыми волосами.
      - Что это? - из приличия поинтересовался Женя.
      - Краска для волос, Тёпа, - снисходительно объяснила Надя и стала вытаскивать из коробки и выкладывать перед Женей отлакированный тюбик, флакон с белесой жидкостью, вложенные в тонкую пленку перчатки. - А то Лерка совсем седая, - вздохнула она и снова все уложила в коробочку.
      - Ты только сразу не налетай, - тихо попросил Женя. - Она устанет.
      - Много ты понимаешь, - дернула плечом Надя. - Ведь Женский день! Надо сразу привести ее в божеский вид.
      - А мне нравится, - неожиданно сказал Женя. - Такая она благородная.
      - Успеет быть благородной! - фыркнула Надя. - Лет в шестьдесят.
      "В шестьдесят... Что бы ты понимала..." Женя заставил себя улыбнуться.
      - Что ж, вам, женщинам, виднее...
      "Как с ней легко", - неожиданно подумал он, глядя, как ловко управляется Надя с тестом, резко, одним движением, извлекает из духовки румяный пирог на противне, накрывает пирог полотенцем, ставит в центр праздничного стола.
      - Ну, как? - спрашивает, подбоченясь, Женю.
      - Здорово! - искренне отвечает он, и теперь его уже не раздражают ни ее громкий голос, ни вульгарные, как еще казалось недавно, манеры, ни даже то, что в общем-то Надя его надула, и он работает на ее фирму с утра до вечера, совершенно забросив бедный свой институт, и о чем он будет писать в отчете за первый квартал, одному только Богу известно.
      "Но ведь она меня спасла, - напоминает себе Женя, поглядывая на румяную от жара духовки Надю, на ее крепкую, высокую грудь - глубокий вырез нового платья не скрывает соблазнительную ложбинку, - крутые бедра, обтянутые туго-натуго, лишь разрез на подоле позволяет сделать не очень широкий шаг. - Вот только ноги у нее подкачали... Ну да ничего... Что ничего? - спохватывается Женя. - Тебе-то какое дело? Это ж не Таня!"
      Ужасно, нестерпимо захотелось к Тане. Они видятся все реже - Надя взяла его в такой оборот! - а теперь, когда привезут Леру... Женя бросает последний взгляд на ложбинку - "Да ведь это нарочно, - догадывается он. Вырез такой - нарочно!" - и бежит звонить Тане.
      Он шепчет ей о своей любви, просит прощения, что в такой день не с ней рядом, обещает позвонить завтра.
      - Да какой такой день? - смеется Таня, но смех ее невеселый. - Сережка называет его Днем великого вымогательства.
      - Почему? - хмуро спрашивает Женя. Ему не нравится, что Сергей Иванович уже для Тани Сережка. Хотя вообще-то они однокурсники.
      - Потому что бедные больные просто обязаны что-то преподносить врачам.
      - И Сережке? - не без ехидства спрашивает Женя.
      Но Таня, как всегда, ни его ехидства, ни досады не замечает.
      - Конечно, ему тоже перепадает, - снова смеется она. - Пьем чай в ординаторской, а он такой сладкоежка!
      Она умолкает и ждет. Женя знает чего. "Позвоню завтра..." У них так принято: обычно договариваются сразу.
      - Знаешь, - решается он. - Леру выписывают из больницы.
      В кабинет всовывается кудрявая голова Нади.
      - Эй, Женька, ты с кем там секретничаешь?
      Женя, скривившись, машет рукой: "Уйди, уйди!"
      - Кто там тобой командует? - спрашивает Таня.
      - Да так, - неопределенно отвечает Женя. - Подруга жены.
      - О-о-о, - насмешливо тянет Таня. - Подруга жены - это титул. А что было с Лерой? Так вот почему ты смог в Новый год... - Не закончив фразы, она умолкает.
      "Женщины любят, чтобы для них чем-то жертвовали", - вспыхивает в Жене жгучее раздражение.
      - Потом расскажу, - уходит он от прямого ответа. Ничего он Тане не скажет, потому что это будет предательством. Была в больнице, и все. Ну, сердце...
      * * *
      Басовито и весело, нахально и громко гудит под окнами машина Пал Палыча. Надя встает на табуретку, кричит в форточку:
      - Сейчас выходим!
      И даже Денис не в силах оторвать взгляд от ее крутых бедер.
      - Так, - командует Надя. - Едем мы с отцом, а вы, ребята, встретите мать дома.
      - Почему? - возмущается Денис, вставая. - Может понадобиться мужская сила!
      - А я? - вмешивается Женя, и Денис умолкает, смущенный собственной бестактностью; хотя, если честно, какая там у отца сила?
      Надя хватает с вешалки короткую норковую шубку, сует ноги в высокие сапоги и вылетает на улицу. Женя еле за ней успевает.
      - Привет! - машет рукой Пал Палычу Надя и, пригнувшись, ныряет в машину, на заднее сиденье. Женя садится с Палычем рядом. Тот с откровенным восхищением поглядывает на Надю в зеркальце. Надя устраивается так, чтобы при известном старании можно было себя увидеть. Заметив ее заинтересованный взгляд, Пал Палыч галантно поворачивает зеркальце.
      - Ну что вы! - как бы смущается Надя. - Ради меня... Еще наедете на кого-нибудь. А если ГАИ?
      - Никогда! - вторит ей Пал Палыч. - Чтобы Восьмого марта, да такую женщину...
      Однако зеркальце в прежнее положение возвращает.
      Тонкий запах духов заставляет трепетать ноздри. "Соблазнительница..." - усмехается про себя Женя, поглядывая на друга. Но и ему нравится Надя. Какая она веселая! Похоронила мужа, погрустила, сколько положено, и опять встала на ноги. Да ведь как встала!
      Москва морозная, яркая от солнца и снежная. Лера их уже ждет. Фальшивая выписка готова со вчерашнего дня.
      - До свидания, до свидания...
      - Нет уж, лучше - прощайте!
      Печенье, сахар, сгущенка - все остается соседке по комнате, тем более что соседка из Еревана и в Москве у нее - никого.
      - Смотри же, Лерочка, - суетится Надя, - из больницы ничего брать нельзя. А то вернешься!
      - А вязанье? А кофточку? - пугается Лера.
      - Имеется в виду съестное, - авторитетно заявляет Надя.
      Пожилая сестра, скрестив руки, молча наблюдает за сборами. Нет, эта, видать, не вернется... Постельное белье для новенькой уже приготовлено. Женя поднимает с пола тяжелые сумки.
      - Всего вам доброго. Выздоравливайте, - говорит армянке, имя которой так и не сумел запомнить.
      - Будь здорова, сестра, - мягко произносит армянка, и огромные ее глаза наполняются слезами.
      Надя выхватывает из букетика мимоз веточку, кладет ей на постель.
      - С праздником, дорогая, - говорит она, невольно перенимая речевую манеру армян.
      Женя сует направо-налево десятки.
      - С праздником, с праздником...
      - Остановись, - дергает его за рукав Надя. - Пробросаешься!
      - Так ведь праздник, - оправдывается Женя.
      - А мы больше их не увидим, - удивляется его наивности Надя.
      Ах, если бы не увидеть! Если б свершилось чудо! Женя смотрит на Леру. Похудела, оробела, идет неуверенно и не очень ровно, а главное - этот серый, с желтизной цвет лица... Женя берет обе сумки в одну руку, второй крепко прижимает к себе локоть жены. Ничего, он же рядом! Огромная нежность перехватывает дыхание.
      - Помнишь, как я встречал тебя из роддома, с Денечком? - спрашивает он. - Тоже была весна.
      - Ты мне тогда подарил подснежники, - слабо улыбается Лера. - Словно это было вчера, правда?
      - Правда, - еще крепче прижимает к себе локоть Леры Женя.
      Ее усаживают на переднее сиденье. Притихшая Надя забивается в угол: ее тоже испугал вид старой подруги. Но машина трогается, и Надя берет себя в руки.
      - Смотри, смотри, сколько всего понастроено, - как заправский гид показывает она похорошевшую на диво Москву.
      - Да, да, - кивает рассеянно Лера, невидяще глядя в окно.
      Женя, протянув руку, ласково гладит отросшие седые волосы. Лера, не поворачиваясь, находит его руку, сжимает пальцы. Дома, сняв пальто, сапоги, даже не надев тапки, сразу проходит в комнату и падает в кресло.
      - Как хорошо!
      Денис быстро приносит тапки, сев на корточки, надевает матери на ноги. Люда молча стоит рядом. А Лера все оглядывается по сторонам, будто за какие-то два месяца что-то здесь могло измениться. Непривычно молчаливая Надя растерянно ставит на стол свою знаменитую "Веллу", вопросительно смотрит на Женю. Тот отвечает ей нарочито удивленным взглядом: "Что такое? Какие проблемы? Ну, устал человек. Ну и что?" Вот уж кому никогда ничего он не скажет. А к Тане ни завтра, ни послезавтра он не пойдет... Будет сидеть рядом с Лерой, ей читать, с ней разговаривать, ее кормить, вместе с ней смотреть телевизор и отлучаться лишь на работу. На обе работы. Таня его поймет.
      Но вот отсидели они за столом, и был съеден пирог - Лера отщипывала кусочки, а Надя все обижалась: "Невкусно, да? Нет, ты скажи! А если вкусно, так чего ж ты не ешь?" - незаметно исчезли Денис с Людой, и, перемыв посуду, наконец-то покинула их дом не в меру оживленная Надя. Лера с Женей остались одни.
      - Приготовить для тебя ванну? - спросил Женя и снова погладил Леру по голове. - А может быть, ты устала?
      Он наклонился над креслом, в котором она, поникнув, сидела.
      - Нет, - покачала головой Лера. - То есть да, устала, но в ванну хочу все равно: этот ужасный больничный запах...
      - Да нет никакого запаха, - соврал Женя и пошел готовить ванну.
      Он яростно оттирал ее порошком - так, словно там только что перемылась рота солдат, - потом пустил горячую воду, подставил под струю локоть, как делали они когда-то, купая Дениску, добавил холодной воды, плеснул из высокой бутылки зеленую, ароматную жидкость. Все! Пора звать Леру. Сейчас он увидит ее обнаженной, и надо постараться, чтобы она ничего не заметила его испуга, жалости и тоски. Но Лера, несмотря на его протесты - "А вдруг упадешь?" - Женю из ванной выгнала, блаженно легла в душистую пену и закрыла глаза. "Вот я и дома... Как хорошо!" Минут через десять встревоженный Женя постучал в дверь, приоткрыл ее.
      - Эй, ты как там? Не уснула? Потереть спину?
      - Ну потри, - равнодушно согласилась Лера.
      Острые, выпирающие лопатки, позвонки - можно пересчитать...
      - Ну, все... Уходи...
      - Не поскользнешься?
      - Нет.
      - Я постелил коврик.
      - Вижу.
      Утонув в халате, вышла Лера из ванной.
      - Голову помою завтра, - сказала она, чуть не падая от чудовищной, неимоверной слабости.
      - Может быть, чаю? - встрепенулся Женя.
      - Не надо... Отвернись, я надену ночнушку.
      - С каких пор ты стесняешься? - постарался пошутить Женя, пропадая, уничтожаясь от жалости.
      - С недавних, - скорбно ответила Лера, и он с содроганием понял, что она если не знает, то уж точно догадывается.
      - Дорогая моя...
      - Не надо...
      Лера легла, повернувшись лицом к стене, и он не посмел ее тронуть, да и разве б он смог что-нибудь? Все мужское исчезло, осталась одна лишь жалость и острое чувство вины. Хотя старая привычка могла бы и выручить, кто знает... "Хорошо, что она отказалась", - подумал Женя, и ему стало стыдно, за себя - стыдно. Женя погасил свет, вернулся в гостиную и долго сидел, бессмысленно глядя на мерцающий экран телевизора, в такой глубокой печали, что он и не знал, что бывает такая на свете.
      - Что можно сделать? - спросил он накануне доктора. - Что-то же нужно делать?
      - Конечно, - кивнула Софья Семеновна, пышная, здоровая, уверенная в себе, и выдала кучу рекомендаций. - Значит, так: уколы спленина, ноотропил, кавинтон...
      Все записано. И все это он будет делать. Кроме уколов, которые колоть не умеет и которых до смешного боится, но, слава Богу, есть Людочка.
      - Знаете, - на прощание сказала Софья Семеновна, - эта болезнь до конца не изучена, многое до сих пор непонятно. Бывают - и часто! - странные случаи: опухоль кальцинируется, не прорастает. Так что вы руки не опускайте. А подарок возьмите. - Она решительно отодвинула от себя дорогущий парфюмерный набор. - Еще будет кому дарить.
      - Нет, это вам!
      - Возьмите, возьмите. - Софья Семеновна встала, протянула Жене шикарно упакованные духи, спрей, крем - словом, все то, что так высоко ценится женщинами всех возрастов и комплекций. - К сожалению, не за что... Да, вот еще: болгары-онкологи, муж и жена, пользовали больных грибками - теми же, что сквашивают молоко, превращая его в кефир. Позвоните-ка в Первый медицинский - дам телефон. Они там, на кафедре, продолжают эксперименты покойных супругов. Получите сколько нужно, я с ними договорюсь. Белый такой порошок. Разводите в воде, за полчаса до еды. Ну, держитесь!
      "Славная тетка, - растроганно думал Женя, возвращаясь к Лере в палату. - Чем же она мне не нравилась? Тем, что толстая? Некрасивая? Не такая, как та, воздушная... Как же ее звали? Светлана... Не помню, забыл".
      Итак, завтра с утра - в Первый мед, а Дениска купит спленин. За белый порошок - отвергнутый шикарный набор. А может быть, деньги? Надо спросить у Нади. Людочка сделает первый укол. Нужно расписать: что, когда и в какой последовательности. Распишем и начнем бороться. А за что? Чтобы продлить страдания?
      - Ты все решил правильно, - сказал Пал Палыч в ответ на риторический скорее всего вопрос. - За жизнь так и борются - до конца, до последнего.
      - Ты ж смотри: я только - тебе...
      - Не бойся! - сжал ему руку Павел. - Кому-то же нужно сказать? Дальше меня не пойдет, не бойся! Уж лучше - мне. Не этой же, любознательной, Наде.
      Телевизор запищал истошно, но с паузами: "Выключи, выключи, выключи!" Экран мерцал уже без картинок. Женя тяжело встал. Подошел к ящику, нажал на большую квадратную кнопку. Он мог бы, наверное, позвонить Тане, но ему не хотелось. Да и спит, должно быть: врачи рано встают и рано ложатся. "Как странно... Никто не мешает, звони - не хочу! Вот именно: не хочу". И все-таки Женя не мог оторвать взгляда от красного аппарата. И словно повинуясь этому его взгляду, телефон зажужжал, как шмель, низко, настойчиво. Радость затопила мгновенно - как нужна ему сейчас Таня! - он даже не удивился: по молчаливому уговору Таня ему домой не звонила. Женя схватил трубку. Но это была Надя.
      - Как там у вас? Я не поздно?
      - Поздно, - грубо ответил Женя.
      - Лерка небось уже спит? - как ни в чем не бывало продолжала Надя. Слушай, тут возникла одна проблема, и ты мне нужен завтра, часам к десяти...
      Слова сыпались, как из рога изобилия. Он ей нужен... Один-то день можно бы подождать?
      - Завтра с утра не могу, - выдавил из себя Женя. - Надо достать кое-что для Леры.
      - Достать? - со смешком переспросила Надя. - Давненько не слышала я знаменитого совкового слова... Купить, ты хочешь сказать? Так когда получаешь приличные бабки, это же не проблема! А ты, по-моему, их получаешь.
      Хорошо она ему намекнула. И пожалуй, с угрозой - едва уловимой, но явственной.
      - Не все еще продается, - возразил Женя. - Завтра с утра я звоню в Первый мед, и мне выдают - бесплатно - порошок, которого нет в продаже, но который необходим Лере. Видишь же, как она сдала? Кстати, я хотел с тобой посоветоваться...
      Он заговорил о наборе и о деньгах.
      - Хватит с них и набора! - сразу решила Надя. - Отдай, возьми что надо и приезжай. Отпускаю тебя исключительно из-за Лерки. А вообще бизнес есть бизнес. Привыкай. Целую!
      И она повесила трубку. "Целую..." Это уже что-то новенькое. Как же так получилось, что он в полной ее власти? "Целую..." Наглость какая! И, как за спасением, бросился Женя к Тане.
      - Я тебя разбудил? - виновато спросил он, услышав сонное "але".
      - Нет... То есть да, - улыбнулась Таня - он прямо видел ее улыбку. - А ты откуда звонишь? Опять пьянствуешь?
      - Нет, я из дома и, представь себе, абсолютно трезвый.
      - Из дома? - после паузы спросила Таня. - И ты... один?
      - Лера спит.
      - Все равно, - тревожно и быстро заговорила Таня. - Повесим трубки. Завтра увидимся и поговорим.
      - Завтра я не смогу.
      - Почему?
      - Сейчас... Сейчас все расскажу. Ты только не перебивай!
      И он начал рассказывать. Он говорил, говорил, перекладывая на хрупкие Танины плечи все свои горести, страх за Леру, унижение Надей, растерянность перед новой, такой страшной жизнью, которая может повиснуть на ниточке и висеть, раскачиваясь, как маятник, недели и месяцы, а он, замерев, будет ждать, когда она оборвется...
      - Любая опухоль - тайна, - сказала Таня. - Редко можно определить сроки.
      - Я знаю, врач говорила.
      - Тебе понадобится много сил, - продолжала Таня, и ее нежный голос бальзамом смазывал кровоточащие раны, - на долгие дни, недели, месяцы... И у Нади придется работать, потому что постоянно будут нужны деньги. Милый мой, дорогой! Я все понимаю. Если хочешь, не будем встречаться. Ты мне только звони иногда, чтоб не сразу... - Голос ее упал до шепота. - Но если и это будет для тебя трудным, что ж, не звони...
      Теперь она уже плакала.
      - Но я люблю тебя, - тоже заплакал Женя. Слезы текли по щекам, скатываясь к подбородку, и от этих слез ему становилось легче. - Люблю бесконечно! Не могу жить без тебя...
      Все отступило вдруг перед его любовью. Он будет делать для Леры возможное и невозможное, он до конца не покинет ее, но он не в силах расстаться с Таней. Тихий покой пришел на смену слезам.
      - Я люблю тебя навсегда, - сказал Женя. - И мы никогда не расстанемся.
      Легкий шорох, а может быть, взгляд заставили его оглянуться. В дверях, держась за притолоку рукой, пошатываясь от слабости, в длинной ночной рубашке стояла Лера. Она смотрела на Женю так, будто видела его впервые, и недоумевала: что делает этот чужой человек в ее доме? Виноватая, недоверчивая улыбка кривила губы.
      - Я только хотела выпить воды, - словно оправдываясь, сказала она. Ты забыл поставить стакан.
      Она подошла к столу, налила воды из графина, сделала глоток, другой. Женя, сразу положив трубку, молча смотрел на нее. "Так, наверное, сходят с ума", - стучало в висках.
      - Я умираю? - без всякого выражения в голосе спросила Лера.
      - Нет, что ты! - бросился к ней Женя.
      Если б он мог упасть к ее ногам! Но так делают только в романах.
      - Не ври, умираю, - спокойно повторила Лера.
      - Нет!
      Лента телефонного разговора стремительно раскручивалась в обратную сторону - что, если Лера вышла раньше? Он, конечно, не произносил слова "рак" - люди, точно сговорившись, избегают его, - но она могла догадаться.
      - Умру, - в третий раз повторила Лера, прислушиваясь к тому, что там, в глубине, с ней творилось, - а ты будешь жить и любить. - Она смотрела на Женю, как на врага. - Какая несправедливость!
      Молчание повисло в воздухе - тяжелое, липкое, ощутимое. "Какое у нее лицо! - потрясенно думал Женя. - Какая в глазах ненависть!"
      - Как странно... - обронила Лера, повернулась к мужу спиной и ушла со стаканом в руке в спальню.
      Другая женщина не интересовала ее. Не интересовал даже Женя. Единственно важным было то, что происходило внутри ее исхудавшего, пожелтевшего тела. Все они - женщина, которой муж ее объяснялся в любви, Женя, с которым была прожита жизнь, Людочка с ее вареньями и соленьями, взрослый сын - оставались по эту сторону, а она уходила. "Как странно, снова подумала Лера. - Как быстро все пролетело".
      Ночью ей снился Крым и они втроем: Женя с маленьким Дениской на руках и она, молодая, веселая и здоровая. Они стояли на набережной и смотрели, как бушует сверкающее под южным солнцем Черное море. Потом она махнула рукой мужу и, повернувшись к морю спиной, оставив Женю с Дениской, стала подниматься в гору. Идти было трудно - гора была бесконечной, - но непременно нужно было дойти до вершины. "И мне никто не поможет", подумала Лера и заплакала, как ребенок - тихо и безнадежно.
      Часть третья.
      1
      Снег идет густой-густой.
      В ногу с ним, стопами теми,
      В том же темпе, с ленью той
      Или с той же быстротой,
      Может быть, проходит время?
      Утопая в снегу, сняв очки, потому что летящий навстречу снег залепляет их сразу, бредет Женя домой. Москва тонет в снегу, а он все валит и валит... Вторая половина марта, а зима хозяйничает вовсю. Задержалась в пути - в декабре, январе, - теперь нагоняет упущенное.
      Снег идет, и все в смятенье,
      Все пускается в полет...
      Это Таня ему подсказала: читать стихи.
      - Попробуй, Женечка! Только хорошие, настоящие. Например, Пастернака. Стихи иногда спасают. На вот, возьми: у меня есть двухтомник.
      - Не до чтения мне сейчас, - пробовал отказаться Женя. - Не до романов...
      - А я про романы не говорю, - возразила Таня. - Мне тоже сейчас не до них, особенно нынешних. Но стихи... Бывает, что в двух-трех строчках такая глубина, что куда там роману... Возьми, очень прошу!
      Они лежали в постели - ее голова на его плече, его рука на ее груди, за окном валил бесконечный снег, сгущались, поглощая предметы, сиреневые, фиолетовые, чернильные сумерки, и такой покой обволакивал Женю, какой чувствовал он только у Тани.
      - Надо вставать... Пора сменить Людочку.
      - Да, иди. Возьми первый том - там, на полке, синий с золотом.
      Он взял, чтобы не обидеть Таню - тяжелый какой! - раскрыл наугад в метро, неожиданно для себя увлекся, и теперь стихи всегда были с ним. Оказалось, что у него хорошая память, и строфы возникали в сознании сами собой, когда шел он по улице, сидел у постели Леры, гадая, уснула она или нет, или лежал без сна с нею рядом, прислушиваясь к ее неровному, слабому дыханию.
      От лекций пришлось отказаться: совершенно не было времени. Да и не выносил теперь Женя шума и болтовни студентов, раздражало мелькание лиц.
      - Зря! - осудил Пал Палыч. - Все-таки отвлечение. И в институт ты чего-то совсем уж не ходишь...
      - Жду, когда выгонят, - хотел пошутить Женя, но получилось вполне серьезно.
      - Можешь не ждать, не дождешься! - неожиданно рассердился Пал Палыч, покраснел, закурил, швырнув, не докурив, сигарету в урну, и Женя равнодушно подумал, что Палыч скорее всего начальству что-то сказал, на что-то тяжелое намекнул, и потому Женю никто не трогает, никто ни о чем не спрашивает, и даже на давно обещанную статью в сборник, похоже, махнули рукой. "А статья-то готова, - вспомнил Женя. - Хотел еще раз перечитать, ну да ладно". Пошарив в ящике, вытащил скрепленные степлером листки, протянул Палычу.
      - Посиди-ка, прочту, - обрадовался тот, тут же прочел и стал нахваливать так, будто Женя сделал невесть какое открытие.
      Хотя, конечно, статья была стоящей, написанной на взлете, до страшного диагноза Леры, неосторожного телефонного разговора с Таней и бледной жены, как тень возникшей в дверях, до ее слов о смерти, от которых, казалось, вот-вот остановится сердце.
      "Как бы это забыть? - маялся Женя, приближаясь к дому. - Лера же ни словом, ни намеком, ни взглядом, а я все вижу ее в длинной ночной рубахе, вижу ее глаза и ненависть в этих глазах..."
      Как ни тихо отворял он дверь, его все же услышали, потому что ждали.
      - Привет, пап! - вылетел в прихожую сын.
      Сзади смущенно улыбалась Людочка. Оба красные и взволнованные, оба растрепанные, виноватые, а у Дениса рубаха застегнута по диагонали, не на те пуговицы. Сказать, что ли? Нет, не надо.
      - А Валерия Александровна спит, - доложила Люда, и Женя, к своему стыду, почувствовал огромное облегчение.
      - Как в институте? - спросил из вежливости Денис.
      - Нормально.
      Вместо института он был сегодня у Тани, но ведь не звонил же Денис отцу в сектор? Или... звонил? А, все равно... Женя почувствовал, что смертельно, безнадежно устал и ему действительно все равно.
      - Кефир купил? - строго спросил сын.
      - Все купил.
      - Ну мы пошли?
      Денис, как конь, топтался на месте.
      - Идите.
      Женя закрыл за ребятами дверь, заглянул к Лере. Сладкий, едва уловимый запах мочи стоял в спальне. Как ни проветривай, как ни меняй пеленки-простынки... А памперсы велят надевать только на ночь.
      - Иначе привыкнет - совсем свихнетесь, - грубо сказала забегавшая раз в неделю краснощекая докторша.
      Денис прячется от беды, поселившейся в доме, у Людочки, для Жени единственная отдушина - Таня. Только Таня его стала другой. Прежде так любила ласковые слова, бесконечные, никогда не надоедавшие обоим признания. Приставала, полушутя:
      - Ну скажи, скажи, ты меня любишь?
      - Люблю, - обнимал ее Женя и раздвигал своей ногой Танины ноги. Эти детские вопросы неизменно вызывали взрыв страсти.
      - Ах, - сладко вздыхала Таня. Язык ее кружил по мочке его уха, забирался выше, падал в ложбинку. - Ах! - И с неожиданной силой она переворачивала Женю на спину, грудь ее касалась его волосатой груди, их губы сливались, и он чувствовал ее язык у себя во рту, и стон блаженства помимо воли вырывался из него.
      Теперь он только вспоминал об этом. Таня была теперь его другом интимным, да, но другом, а не любовницей. "Сбылась ее золотая мечта", грустно усмехался про себя Женя, вспоминая, как плакала Таня в Новый год "Я для тебя только любовница!"... Да, напрасно он ей все сказал, напрасно! Надо было терпеть и молчать. Что-то у них сместилось - незримо, без слов, и он не знал, что с этим делать. Как Таня просила его когда-то поехать хоть раз в жизни куда-нибудь вместе, как ревновала к Лере, и нервничала, и капризничала. Сейчас это казалось счастьем, а тогда он расстраивался, даже сердился... Где теперь эти слезы, упреки? Нет их теперь, и чего-то невыразимо жаль.
      Таня и кормила его теперь старательно - "Знает, что готовить некому!" - и однажды пришила пуговицу, на ниточке болтавшуюся на рубахе. Но все это мало походило уже на любовь.
      - Ты стала такая сдержанная, - однажды сказал Женя, надевая брюки.
      - Потому что не знаю, как себя вести, - неожиданно призналась Таня и, неуверенно взглянув на Женю, робко обняла его и поцеловала в щеку.
      Как не похож был этот ее поцелуй на те, прежние! "Что ж, все меняется", - угрюмо подумал Женя и, отстранив Таню, взял со стула часы и надел на руку.
      - А помнишь, какой валил снег, когда мы праздновали католическое Рождество? - сказала Таня. - Какой был снегопад...
      Тот снег... Тот вечер... Уж лучше бы она не напоминала! Именно тогда случился первый приступ, и вызвали "скорую", а Лера без него не хотела ехать; именно тогда обо всем догадался Денис и перестал уважать отца. Это было началом конца, который то отступает, а то подходит совсем близко... "Хоть бы скорее!" - взмолился однажды Женя после того, как Лера решилась встать, а ее вдруг повело в сторону, и она ударилась головой о косяк...
      - Помню, - ответил Женя, и Таня съежилась от его взгляда.
      "Скоро я совсем не буду знать, о чем с ним говорить", - подумала она в растерянности, коснулась легким поцелуем Жениного виска и зажгла для него в коридоре свет.
      2
      - Ну вот, а все боялись какого-то половодья! Какое уж тут половодье, когда опять мороз. Апрель на носу, а у нас все морозы!
      Надя, веселая, раскрасневшаяся, в новых сапогах на высокой платформе, внесла с собой в их печальный дом свежесть морозного утра и радость жизни.
      - Как там наша больная? - продолжала она, сбросив на руки Жени короткую шубку на шелестящей подкладке, и, не дожидаясь ответа, прошла в спальню.
      "Сколько их у нее?" - невольно подумал Женя, вешая шубку на плечики, и пошел вслед за Надей. Стройная, черноглазая, с густыми, завитыми крутыми кольцами волосами как смоль, она являла собой жестокий контраст с Лерой бледной, почти прозрачной, совсем седой; даже голубые глаза - лучшее, что было у Леры, - словно выцвели.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24