Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Неотразимая

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Кауи Вера / Неотразимая - Чтение (стр. 4)
Автор: Кауи Вера
Жанр: Современные любовные романы

 

 


— Мне так жаль, — сказала она с искренней грустью. Ей было жаль и себя. Когда мистер Темнеет в последний раз навещал внучку, взгляд, каким он одарил мадам Лоран, не оставлял никаких сомнений… — Ну, хорошо, — вздохнула она. — Ты освобождаешься от уроков, разумеется, твои вещи сейчас запакуют, а если я могу сделать что-нибудь для тебя, та petite…

Ньевес только ошеломленно покачала головой.

— Может быть, тебе лучше пойти прилечь, — она потрепала холодную, неподвижную руку Ньевес. — Ты ведь любила своего grandpere, поп?

Ньевес еле слышно прошептала в ответ, совсем как Жаклин Онассис:

— Он — все, что у меня было.

Мадам Лоран кивнула. Она слышала, что отец девушки пьяница. Только дед приезжал навещать ее, повергая всех в трепет перед ореолом золота, окружавшим его.

— Больше мы его не увидим, — скорбно произнесла мадам Лоран. Она нежно, но решительно помогла Ньевес подняться. — Я очень огорчена за тебя.

Ньевес кивнула в ответ, чуть покачнувшись.

— С-спасибо, — прошептала она. Повернулась, чтобы уйти, сделала шаг и мягко, как опавший лист, опустилась на ярко-синий ковер.


За четыре тысячи миль от нее, в большом доме, в студии, спроектированной таким образом, что благодаря целиком стеклянной стене можно было поддерживать постоянную освещенность, Дейвид Боскомб, ее отец, лежал в полном бесчувствии, вытянувшись во всю длину на старом честерфилдском диване, обитом кожей, от которого отказалась Хелен и который он забрал себе; это была единственная мебель во всей мастерской.

Больше там не было ничего, кроме чудесных фламандских обоев XVI века, на которых он имел обыкновение делать наброски. Здесь не было холстов, мольберт стоял сломанным; неоконченные работы валялись на полу вместе с мятыми тюбиками, краска в которых ссохлась как камень.

Он храпел, лежа с открытым ртом, острая бородка, рыжеватая с проседью, опускалась и поднималась, сквозь расстегнутую рубашку видна была такого же цвета поросль на груди. Голова с гривой спутанных волос покоилась на валике дивана, ноги на другом, руки безвольно упали. Пустая бутылка «Джека Дэниэла» валялась рядом, остатки ее содержимого пролились на стопку газет на полу рядом с диваном, залив фотографии красивого мужчины на всех первых страницах газет, где на разных языках и разным шрифтом написано было одно и то же: «КОРОЛЬ» ТЕМПЕСТ УМЕР».

Глава 2

Касс разбирала телеграммы (только самые важные; она создала штаб по организации похорон из своих так называемых «девочек», чтобы справляться с полученными сотнями телеграмм, мешками писем, потоком присланных цветов — «на остров, где их полным-полно», фыркала она). Касс же имела дело с телеграммами от важных — в экономике или политике — или просто важных лиц. То же самое с телефонными звонками.

Разговаривая с теми, с кем нельзя было не разговаривать, она давала понять, не произнося этого, что мисс Темпест, тяжело переживая горе, не в состоянии взять трубку. Но больше всего она была занята звонками в Организацию. Чтобы не спали, мрачно думала она. Насколько она разбиралась в людях — а она разбиралась, — сейчас должна была начаться суматоха, появиться самые нелепые догадки относительно того, кто займет это место, эту огромную, расположенную в самом центре здания комнату, на двери которой висела табличка «Офис президента». На все предположения по этому поводу она бодро отвечала: «Я полностью с вами согласна», что, разумеется, было явной ложью.

По давно сложившемуся мнению, преемником умершего должен был стать исполнительный вице-президент, Роджер Кендрикс, и Касс не считала нужным это опровергать. Особенно самому Роджеру. Пусть думает, что хочет. Она-то знала, что этого не может быть. Но чего она не знала, хотя не сознавалась в этом, — кто станет следующим президентом Организации Темпеста.

Ричард никогда не говорил об этом.

И она следила, чтобы не было паники, чтобы все оставалось в равновесии, чтобы огромные шестерни Организации продолжали вращаться без помех. Телефонные звонки были стихией Касс, телефон служил ей третьей рукой, еще одним ухом, излюбленным орудием.

Она могла набрать номер и в течение пяти минут разнести собеседника в клочки. Что она проделывала с удовольствием. Она работала исполнительным секретарем Ричарда Темпеста, но на деле была гораздо большим — его тенью, его банком данных, его эмиссаром и наемным убийцей, его посланником и неизменным помощником.

Никто — даже сам Ричард, создавший Организацию, не знал о ней больше, чем Касс. Что было ее радостью и гордостью. И сейчас, когда она сидела в своем кабинете, справа от президентского офиса, утопая в сигаретном дыму, окруженная телефонами, по праву ощущая себя в самом центре событий, ее не могло не беспокоить, что с нею будет.

Тридцать лет Касс работала на этом поприще, помогая Ричарду Темпесту в создании чудовищной махины, которая все росла и росла, пока не заслонила солнце; огромная, богатейшая, могущественная настолько, что даже Касс, гордившаяся созданным, иногда вздрагивала. Но, разумеется, от радости. Ей нравилось быть равнодушной ко всему, кроме работы, «Железной девой Организации Темпеста», как писали о ней в «Тайме».

Она вырезала заметку и послала ее в Бостон. Конечно, никакого ответа не последовало.

Там, откуда Касс была родом, каждый скромно и с достоинством занимался делами в своей викторианской конторе в городе, и никто не устраивал, как Ричард Темпест, из офиса подобие Версаля на одном из тропических Багамских островов, и не перелетал, как он, из одной части земного шара в другую, посещая то заводы, то аукционы, то выступая в роли делегата. И всегда рядом с ним была Касс. Она была посвящена во все.

«Касс — мои глаза и уши», — говорил Ричард, будто бы все и так этого не знали (и не опасались Касс). Она знала все. Она могла сказать, кто занимается каучуковыми плантациями на Борнео или возглавляет отдел корреспонденции в Организации; она знала, кто какую плетет интригу, кто продвигается вверх по служебной лестнице и чья карьера уже пошла на спад. Ей кланялись, перед нею заискивали. Никто не мог попасть к Ричарду Темпесту иначе, как через нее, а те, кто пробовал, вскоре убеждались, что это невозможно. Касс была семьей. Она вытирала чужие носы и осушала слезы, одалживала деньги и хранила секреты. Она распекала и успокаивала, помогала и чинила препятствия. Что бы кому ни понадобилось, он прежде всего шел к Касс. Она ворчала, хмурилась, курила, выпуская клубы дыма в лицо пришедшему. И ей все это нравилось.

Харви вошел в насквозь прокуренную комнату, отчаянно пытаясь разогнать дым рукой, широкими шагами подошел к окну и распахнул его настежь. Касс была в своей стихии. При исполнении обязанностей. Она откинулась на спинку стула, сдвинула очки на лоб, седые волосы торчали во все стороны:

— Ну что? Могу я получить аудиенцию?

— Хелен пока не в состоянии видеться с кем бы то ни было, Касс. Но она просила передать тебе вот это…

Харви положил на заваленный стол перед Касс стопку тонких кремовых листков, исписанных рукою Хелен. Касс вернула очки на место, взяла листки, просмотрела их и возмущенно сказала:

— Боже! Я ведь всего-навсего исполнительный секретарь, но как только приходится возиться со всяким дерьмом, тут я сразу же председатель правления! — Она помахала листками перед его носом. — Телевидение! Репортеры! Киносъемочная группа! Что это, парад, что ли?

— Ты прекрасно знаешь, что Хелен хочет этого меньше всего. Это только возможные варианты.

— Прекрати, Харви! Все мы знаем, какие списки пишет Хелен! О небо! Кто подал ей идею пригласить на похороны телевидение?

— Думаю, что Дан, — ответил Харви без энтузиазма.

— Доверяйте ему больше! Ручаюсь, он сдерет комиссионные со своих приятелей на телевидении!

— Ну, островные похороны… — сказал Харви со значением.

— Да… зажженные факелы и мешанина из католицизма и вуду… это будет неплохим развлечением для всех!

— Ты достаточно долго живешь на острове, чтобы понимать и уважать наши обычаи.

В голосе Харви слышался холод. Касс вздохнула, потерла ладонью нос.

— Прости… Я всегда забываю, что ты тоже островитянин… но ты должен признать, что от многого отмахнулся.

— От острова невозможно отмахнуться.

Да, но можно сделать так, чтобы остров не был превыше всего, думала Касс. Кстати, это весьма странное место для создания многонационального конгломерата, но Ричард Темнеет был известен тем, что делал странные вещи, которые затем имели потрясающий успех и заставляли завистников скрежетать зубами. Но Харви был прав. Остров был для Темпестов чем-то особым; они превратили его в свое королевство. Это было место вне мира, каким-то образом изолированное от него, несмотря на телексы, радиотелефоны, специально проложенные частные линии связи, посадочную полосу.

Место, где высился дом-дворец. А похороны Ричарда.

Не в Англии, откуда Темпесты приехали сюда три с половиной столетия назад, не в Соединенных Штатах, стране, гражданином которой он, имея двойное гражданство, был тоже, стране, в которой Организация расцвела, как ни в одной другой. Нет, на этом крохотном островке в шестьдесят квадратных миль, с тремя сотнями человек населения, в часе лета от Майами и десяти минутах лета от Нассау… при этом в постоянной и прямой связи с любым заводом, учреждением или складом по всему миру, и весь мир сможет наблюдать похороны по телевизору. Чего же еще? — сардонически подумала Касс. Вряд ли можно было предположить, что Ричард Темпест тихо исчезнет с лица земли. Небу известно, он и не жил тихо…

— Итак, — пожала она плечами, — значит, это будут островные похороны.

— Дорогая Касс, если ты и Хелен Темпест не сможете, объединив усилия, создать зрелище, которого не сможет забыть никто из присутствующих, — считай, что я не Харви Уинстон Грэм.

— Ну конечно. Хелен будет предлагать, а делать все придется мне!

— Не строй из себя мученицу. — Харви был непреклонен. — Ты прекрасно знаешь, стоит тебе позвонить, у тебя будет столько помощников, сколько потребуется.

Его черные, как пуговицы, глаза встретились с ее васильковыми. Они были давними и добрыми друзьями, но в борьбе за первенство им иногда приходилось сталкиваться. Оба были «не своими», но Харви опережал Касс. Он родился на острове. Его семья работала на Темпестов с тех пор, как те прибыли на Багамы после американской революции. Касс, совершенно непристойная бостонка, как называл ее Дан, все еще, несмотря на свое тридцатилетнее пребывание здесь, не была островитянкой. Для этого надо здесь родиться.

— А теперь я должен вас покинуть, — сказал Харви.

— То есть как? — мгновенно взвилась Касс. Столько работы, а он куда-то исчезает…

— Я еду в Лондон, — объяснил Харви. — Мне звонили из банка. У них хранится завещание Ричарда.

Настала тишина. Касс обдумывала услышанное. Завещание. Банк. Лондон.

— Значит, не ты его составлял? — в ее голосе слышалось удивление.

— Нет. — И он продолжал, отвечая на непрозвучавший вопрос:

— Ричард сам. И оставил завещание у Ховарда Уотса до тех пор, пока оно… не понадобится.

Касс прикурила очередную сигарету от предыдущей, загасила в пепельнице окурок, напряженно размышляя.

— Почему же он сделал это сам? — удивлялась Касс. — Сам написал завещание, не сказав никому ни слова, и отдал его на хранение в банк.

— Запечатанным.

Их взгляды встретились снова.

— Что-то мне это не нравится, — произнесла наконец Касс.

— Не нам рассуждать, почему… — пожал плечами Харви.

— Наверное, причины были… можно побиться об заклад на последний доллар, что были. Он ничего не делал просто так.

— Именно поэтому я и еду. Чтобы выяснить.

Касс покачала головой.

— Неприятности… Я предчувствую…

— Как всегда, — сухо заметил Харви.

— И всегда оказываюсь права! Не знаю, откуда у меня берутся эти предчувствия, но я им верю! И сейчас тоже — нас ждет что-то неожиданное и неприятное, Харви… помяни мои слова.

— Да, родители не ошиблись, назвав тебя Кассандрой, — уколол ее Харви. — Ее предсказания тоже все сбывались…

Стук в дверь оповестил о новых телеграммах.

— Боже мой, — простонала Касс. Взгляд ее упал на лежавшую сверху. — Не может быть… только этого нам не хватало. — Она подала телеграмму Харви.

МАДАМ В ШОКОВОМ СОСТОЯНИИ ПОСЛЕ ВАШЕЙ ТЕЛЕГРАММЫ. ОНА В БОЛЬНИЦЕ. ЧТО ДЕЛАТЬ? ЯНА.

— Сидней… — Харви прикусил губу. — Это территория Роберта Арнолда. Он надежный человек. Позвони ему и попроси быстро выяснить; у Матти, может быть, что-то серьезное, а может быть, и нет… чем скорее мы будем знать, тем лучше; если мы без Матти устроим похороны Ричарда, она нас никогда не простит.

Касс уже держала в руке телефонную трубку. Живо обрисовав ситуацию, она отдавала распоряжения.

— Держите связь со мной… Если она сможет, пусть летит самолетом Организации вместе с остальными людьми из австралийского отделения; если нет — мы пришлем за ней специальный самолет, — но что бы с ней ни происходило, сообщайте мне немедленно, понятно? Хорошо… Я жду вашего звонка.

Харви слушал, чуть улыбаясь. Касс в своей стихии, отдает распоряжения. Он не чувствовал угрызений, что оставляет ее за командира. Она и так всегда командует.

Когда он ушел, Касс снова взялась за телеграммы, но вскоре услышала знакомый голос. А вот и мы, подумала она, и тут распахнулась дверь комнаты и торжественно появилась Марджери в сильно декольтированном и умопомрачительно дорогом платье. Простое черное платье с наброшенной сверху эффектной накидкой, шляпа с большими полями, затеняющими лицо. Глаза Марджери горели, излучая радость. Деликатность никогда не была ей свойственна.

Касс откинулась в кресле, снова сдвинула на лоб очки, брови ее приподнялись.

— Боже! — воскликнула она. — Ты в таком виде собралась на похороны — или куда-нибудь еще?

Ричарда Темпеста хоронили, по островной традиции, ночью; обычай возник больше полутора веков назад, когда во время эпидемии желтой лихорадки едва не погибло все население острова, умерших полагалось хоронить в ту же ночь. Необходимость превратилась в обычай.

Похороны Темпестов отличались торжественностью и пышностью. Прежде всего семья усопшего в сопровождении факельной процессии направлялась в фамильную церковь святого Иоанна Богослова, в пятистах ярдах от дома, выстроенную в 1820 году Джонатаном Темпестом. Там отслуживали краткий благодарственный молебен, поскольку на острове смерть воспринималась не столько как горе, сколько как праздник, и возносили благодарность за всю прожитую жизнь. Затем гроб помещали на утопающую в цветах тележку, и процессия двигалась к семейному кладбищу на склоне холма, где читали Библию и пели псалмы, после чего семью сопровождали в дом с факелами и пением.

Так было и с Ричардом Темпестом. Как только пробило девять, массивные двери Мальборо распахнулись, и появилась Хелен в сопровождении семьи и специально нанятых плакальщиц. Хелен, островитянка, шла, одетая, как одеваются на острове: длинная ситцевая юбка ярких цветов и снежно-белая блузка со складочками и вырезом под горло; все остальные женщины были одеты так же. В свете факелов процессия переливалась красками: белый, золотой, зеленый, фиолетовый; накидки на волосах женщин сияли белизною. Одежда мужчин состояла из белых брюк и разноцветных рубашек. Черный цвет отсутствовал.

С Марджери случилась истерика, когда она узнала, что Ричарда собираются хоронить по местным обычаям.

Ее тщательно выбранное платье никто не увидит! Но, поразмыслив, она решила, что и так произведет впечатление: островной наряд ей шили в Париже, юбка переливалась радугой, как бензиновое пятно на мокром асфальте, а блузку украшали валенсианские кружева. На Касс, как обычно, все сидело мешком; белейшая батистовая блузка подчеркивала юность и чистоту Ньевес.

Матти, прибывшая на остров накануне ночью, шагала, как зомби, в оцепенении, Яна помогла ей одеться, но языческая яркость наряда лишь подчеркивала боль и страдание, написанные на ее лице, придавала ей вид разряженного трупа. Пылающие волосы обрамляли бледное лицо, огромные фиалковые глаза были обведены темными кругами.

Дейвид, которого Дану удалось протрезвить ледяным душем, шел, пошатываясь, рядом с Хелен; Дан, безукоризненно элегантный, в очередном шедевре от Дживса и Хокса, шел с другой стороны. Харви следовал за ними. Харри вел под руку жену.

Процессия, подобно Красному морю, расступилась, пропустив в центр семью и приглашенных. Затем, по невидимому знаку, началось пение, и в свете факелов процессия тронулась вниз по холму, через сказочные сады Мальборо к маленькой церкви; языческое великолепие шествия и блеск факелов жадно запечатлевали телевизионные камеры.

Гроб был перенесен в церковь раньше, днем, и сейчас, когда процессия вошла внутрь, те, кто сидел у экранов своих телевизоров, в изумлении ахнули. В залитой светом церкви краски казались еще ярче, сиял белый цвет, сверкало серебро, алтарь горел позолотой, высокие белые свечи в серебряных подсвечниках курились возле великолепного «Благовещения» кисти Караваджо. У подножия алтарных ступеней стоял гроб, затянутый полотнищем флага; на флаге острова были цвета дома Темпестов — алый, синий и золотой — и их герб.

Гроб утопал в огромных букетах, связках, гирляндах гибискуса, олеандра, жасмина, роз, орхидей, лилий, жимолости.

Когда Хелен переступила порог, все запели любимый гимн Ричарда Темпеста: «Возблагодарим Господа нашего». Церковная служба длилась недолго, это была простая, но прекрасная благодарность за жизнь. Зазвучало пение; свечи горели ровным пламенем; те, кому не хватило места на скамьях, стояли в проходах между рядами и у стен; алтарь сиял золотом, краски переливались радугой.

Несколько островитян благоговейно вынесли гроб и поставили его на тележку, в которую вместо волов были впряжены несколько сильных юношей. Шествие вновь тронулось — в центре гроб, за которым шла Хелен и члены семьи, — спустилось ниже по извилистой дороге к старому кладбищу, и там вновь зазвучали молитвы, зазвучали прекрасные слова Библии короля Якова. И снова пение.

Последняя часть церемонии заставила тысячи зрителей вздрогнуть и уронить слезу. Когда все слова уже были произнесены, Хелен Темпест выступила вперед и встала в изножии гроба, развернув плечи, с поднятой головой, спокойным лицом (благодаря пригоршне валиума), а люди острова медленно проходили мимо нее и мимо гроба, почтительно поклонившись, прежде чем возложить к гробу, с которого уже убрали флаг, цветы.

Зрелище было необыкновенное. Стояла полная тишина. Под конец Хелен почти скрылась за выросшей у ее ног горой ярких, благоухающих тропических цветов.

Когда шествие готовилось отправиться в обратный путь, Матти не выдержала. С ужасным, полным отчаяния стоном она вырвалась из рук поддерживавших ее Дейвида и Дана и рухнула на кучу цветов, пытаясь продраться сквозь них к гробу, выкрикивая имя Ричарда, страшно, истерически рыдая и умоляя его не оставлять ее. Все репортеры направили на нее объективы камер.

Но когда Дейвид и Дан, после минутной растерянности, бросились, чтобы поднять и увести Матти, толпа оградила их, окружив кольцом, а когда народ расступился, ее уже не было видно.

И снова процессия в свете факелов вилась по холму, теперь уже по направлению к дому. Хелен поднялась по ступенькам, на верхней остановилась и обернулась, семья и плакальщицы окружали ее. В воздухе разносилось пение. Затем, как будто гигантская рука накрыла факелы — они погасли, осталась лишь темнота и свет звезд. Похороны Ричарда Темпеста закончились.

Глава 3

Спускаясь по лестнице, Касс услышала музыку.

Громкую, с четким ритмом. Она вздрогнула. Голова у нее гудела, в горле саднило. Слишком много сигарет, слишком много выпивки и беспрерывных разговоров — жаль было упустить собравшийся на похоронах народ.

Под одной крышей собрались сливки Организации; все были взволнованы, потрясены смертью Ричарда Темпеста и его фантастическими похоронами. Касс переходила от группы к группе, выслушивала мнения, кидала реплики, помогала вернуться к реальности.

По настоянию Касс Хелен устроила великолепный прощальный ужин, и, потрясенные похоронами, островом, необыкновенным домом, гости дозрели как раз настолько, чтобы упасть в заботливо подставленную Касс корзинку. Она легла спать в четыре утра, смертельно усталая, но довольная. Встала рано, чтобы присутствовать при отлете самолетов Организации после завтрака.

Затем снова легла. Десятиминутный холодный душ в какой-то мере вернул ее к жизни, равно как и сообщение Харви о том, что он собирается обнародовать завещание Ричарда вечером, после ужина. Несомненно, подумала она, осторожно спускаясь по ступенькам, по этому поводу и музыка.

Так и оказалось. В дальнем конце Синей гостиной (она так называлась, на самом же деле в ней не было ничего синего) — где надо всем царил портрет Сирины Темпест в светло-голубом атласе кисти Гейнсборо — ковер был закатан, и на натертом паркете лихо отплясывали Марджери и Дан. Марджери нарядилась ради торжественного случая. Туго, как повязка, облегающее платье цвета свежей крови. Тысячи вручную нашитых блесток-переливались, словно змеиная кожа, в разрезе лифа от шеи до талии дразняще проглядывала налитая силиконом грудь, а разрез юбки до бедер обнажал ее длинные голые загорелые ноги, обутые в босоножки из полосок алого атласа на высоченном тонком каблуке.

Марджери предвкушала свое грядущее богатство, ее переполняло ликование, чему немало способствовали несколько выпитых бокалов мартини и «Акапулько Голд». Дан, у которого из прически не выбилось ни волоска, выглядел безупречно. На нем был черный (единственный цвет, достойный джентльмена) смокинг. Дан вторил каждому движению Марджери. В другое время Касс с удовольствием понаблюдала бы за ними, оба были превосходными танцорами. Но не сегодня. Их веселье казалось кощунственным. Видит Бог, в Мальборо не существовало запретов, но Ричарда похоронили всего два дня назад!

Она, тяжело ступая, прошла к шкафчику в стиле буль, богато украшенному инкрустацией, в который была встроена стереосистема, и резким движением убавила звук.

— Эй… ты соображаешь, что делаешь? — сердито обернулась Марджери.

— Нам всем известно, что ты Блудница в пурпуре, — ответила Касс холодно, — но тебе не кажется, что это слишком?

— Всего лишь небольшое торжество, — примирительно протянул Дан.

— Торжество! Означает ли это, что вам известно что-то, чего я не знаю?

На лице Дана изобразился ужас.

— Касс! Неужели вправду существует что-то, не известное тебе?

— Вот новость! — хихикнула Марджери.

— Конечно, существует. Об этом любой собаке известно, — мирно ответила Касс. И быстро добавила:

— Любой суке…

Дан скривился, а Марджери лишь тряхнула гривой.

— Пусть себе говорит…

— Ну же, Касс, — вкрадчиво сказал Дан, — веемы предвкушаем этот знаменательный миг. Сознайся, разве ты не жаждешь получить свою долю?

— Да зачем ей деньги? — бессердечно спросила Марджери. — Где это ты откопала такое платье, Касс?

В каком-нибудь подвале?

Смешок Дана заставил Касс воздержаться от ответа.

— Ну что ты, ведь Касс настоящая бостонка, а всем известно, насколько аккуратно бостонцы обращаются с деньгами. Последнее, что они с ними делают, это тратят.

— Если бы ты был поаккуратнее со своим языком, тебе не приходилось бы так часто клянчить деньги у Ричарда!

— Я достаточно аккуратен во всем, — обиделся Дан.

— Тогда не радуйся раньше времени! Неизвестно, как все обернется.

Она подошла к лакированному китайскому шкафчику, где был бар. Мартини уже готовили и уже выпили.

Алчные твари. Она смешала для себя новую порцию.

Выпив один бокал и взяв с собою другой, она ушла в дальний конец комнаты, уселась и достала сигареты.

Что плохого в ее платье? Какое имеет значение, что оно куплено пятнадцать лет назад? Уважение к деньгам было у Касс в крови с рождения. А Марджери только и нужно, что тратить деньги. А Дану нужны сами деньги.

Размышляя таким образом, она безуспешно пыталась стереть темное пятно с бархатной юбки винного цвета, расправляла складки у ворота. Хороший материал служит долго, успокаивала она себя.

Вошел Дейвид и остолбенел при виде Марджери.

— Бог мой, да тебе только бороду нацепить, ты будешь вылитый Санта-Клаус.

— Вышло бы к месту — им кажется, что сейчас начнут раздавать конфеты, — вставила Касс.

Дейвид направился к бару, чтобы по обыкновению налить бокал «Джека Дэниэла», но передумал и уселся неподалеку от Касс. Он казался трезвым, но Касс знала, насколько обманчив бывает его вид. К тому же, подумала Касс, он напьется позже, узнав, что за богатство ему привалило. Вот уж тогда «Джек Дэниэл» польется рекой…

— Знаешь что-нибудь относительно завещания? — отрывисто спросил он.

— Ничего.

— Мне казалось, ты всегда все знаешь.

— Но не в этот раз.

— А… вот почему ты так раздражена. Беспокоишься, что осталась в стороне?

— Меня беспокоит, в какой стороне останется Организация.

— Ты никогда не думаешь о чем-либо другом, кроме Организации?

— А разве что-либо кроме существует?

Обескураженный, как обычно, превосходством Касс в словесной перепалке, Дейвид смолчал, недовольство его перенеслось на танцующую пару.

— Эти двое, конечно, считают, что существует.

— Им следовало бы знать, что существовало для Ричарда Темпеста.

Дейвид открыл было рот, чтобы спросить, что именно, но передумал, увидев появившуюся в комнате дочь, поплотнее вдвинулся в кресло и уткнул нос в газеты.

Касс, нахмурившись, изучала свой бокал. С тех пор как она узнала, что не Харви составлял завещание Ричарда, в ее сознании непрерывно звучал сигнал тревоги.

Что-то не так… неверно! Ведь это входит в круг обязанностей Харви! Ну хорошо, Ричард Темнеет не верил никому, но Харви — его юрист, проработавший на него, слава Богу, тридцать лет, имевший отношение к самым важным делам. К делам, думала Касс. А это касалось его лично. Она почувствовала, что кто-то опустился на диван рядом с ней, и, повернувшись, увидела Ньевес в хорошеньком белом платьице, закрытом по горло, с длинным рукавом. Она с неудовольствием, сжав губы, глядела на танцоров.

— Привет, дорогая… Где ты скрывалась?

— Я ходила к мессе…

Дан и Марджери явно казались Ньевес безнадежными грешниками. Она была ярой католичкой, никогда не забывавшей о своих ежедневных обязанностях. Темпесты всегда были протестантами, но ее мать, Инее де Барранка, происходила из испанского рода, тесно связанного с церковью, члены которого в течение нескольких столетий пополняли собою ряды священников и монахинь. По настоянию материнской семьи Ньевес в девятилетнем возрасте отправили в монастырь в Эскориале, где она и находилась, пока ее не послали в Швейцарию для завершения образования. Касс считала, что монастырь уже выполнил свою роль, завершив все то, что толком не успело начаться. Она пришла в ужас, когда Хелен как-то показала ей список одежды, требовавшейся для монастыря. Среди рубашек и трусиков, простых темно-синих саржевых платьев, плотных чулок и туфель на низком каблуке фигурировали два «сака».

— Что это? — удивилась Касс.

— Вот они, — показала ей Хелен. Это были буквально мешки, стягивающиеся у выреза шнурками.

— Они пользуются ими в душе, — печально объяснила Хелен.

— Для чего?

— В них моются.

— Моются? — Касс пощупала материал, достаточно тонкий, чтобы пропускать воду, но и достаточно плотный, чтобы скрывать мокрое обнаженное тело.

— Они потребовались в первый раз, — объяснила Хелен. — Сейчас, когда Ньевес уже двенадцать и у нее началась менструация…

— Боже мои! Ты хочешь сказать, ей нужно скрывать тот факт, что она женщина?

— Похоже, что так.

— Упаси Господь! Что за заведение! Я знаю, что это строгий монастырь за семью печатями, но что у них, и мозги запечатаны?

— Этого хочет ее испанская родня… все женщины рода Барранка воспитывались в монастыре.

— А Ричард знает обо всех этих мешках?

— Да, я рассказывала ему.

— И что он?

— Он считает, что, поскольку Ньевес наполовину испанка, придется следовать их обычаям. Ричард боится, что, если он будет чинить препятствия, ее родня может начать процесс и отберет Ньевес. Он говорит:

«Не всегда же она будет в монастыре».

— Но какой вред ей нанесут за это время!

Так и случилось, думала Касс. Ньевес отличалась полным неведением в вопросах пола и чрезмерной стыдливостью. Ей казалось невозможным загорать в едва прикрывающем тело купальнике. Когда Касс впервые увидела Ньевес в цельном, глухом купальнике под горло, она подарила девушке бикини в горошек, но та в ужасе запротестовала.

— Нет-нет, я не смогу надеть такое… это грешно!

— Что грешно?

— Женщины не должны выставлять напоказ свое тело…

— Кто так говорит?

— Монашки. Женщина всегда должна быть скромной и сдержанной.

Потребовались героические усилия, чтобы Ньевес стала носить шорты или топ без бретелек. После полугода, проведенного Ньевес в швейцарской школе, Касс заметила, что та стала чуть менее строгой в нравственных требованиях, но по-прежнему одевалась как какая-нибудь инфанта шестнадцатого века. Как-то Касс в шутку назвала Ньевес «маленькой монашкой», и та, не разобрав шутки, серьезно и доверительно призналась Касс, что подумывает стать послушницей. Духовные начала явно преобладали в Ньевес над радостью жизни.

Она приучена считать мир обителью греха, но не представляет себе, что в этом мире ее тетушка знаменита как Великая Блудница. Слишком молода и слишком романтична. Слишком много времени выстаивает на коленях перед украшенными цветами статуями Девы Марии. Что ж, одно к одному, думала Касс. Она не имеет ни малейшего понятия о том, какова реальная жизнь.

Слишком защищена, прикрыта дедовым богатством, отгорожена от мира католицизмом материнской семьи.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30