Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Враг рода человеческого

ModernLib.Net / Хольбайн Вольфганг / Враг рода человеческого - Чтение (стр. 13)
Автор: Хольбайн Вольфганг
Жанр:

 

 


      Незнакомец даже не пошевелился. Он пристально, но без малейшей боязни, а тем более страха, смотрел на Вайкслера. Его глаза тоже производили странное впечатление: они были темными и самым неожиданным образом яркими, хотя чуть затуманенными, как будто затянутыми легкой поволокой. У Вайкслера сложилось такое впечатление, что этот человек видел мир совсем иначе, чем он сам, но одновременно он разучился воспринимать вещи такими, какие они были в действительности.
      Кто он такой, этот парень? Какой-нибудь чокнутый кришнаит?
      — Черт возьми, ты слышал, что должен отойти на шаг назад? — снова потребовал Вайкслер. — Я вижу, что ты страшно устал от жизни, но здесь — закрытая зона, контролируемая войсками, тебе это ясно? Мы, черт возьми, выполняем приказ!
      Он подчеркивал вескость каждого своего слова угрожающими движениями автомата в сторону нарушителя. И на этот раз он добился реакции незнакомца, правда, не той, на какую рассчитывал.
      Взгляд темных, вызывающих в душе Вайкслера тревогу глаз незнакомца проследил за движениями автомата и сконцентрировался на оружии. Но он, как и прежде, не производил впечатления испуганного человека, а скорее казался заинтересованным тем, что увидел. Этот парень или не принимал лейтенанта всерьез, или просто впервые в жизни видел оружие.
      Но тут Вайкслер увидел такое, что сразу же забыл все на свете. Пластиковый мешок, над которым до этого стоял склонившись незнакомец, был раскрыт, замок-молния полностью расстегнута, и Вайкслер мог хорошо видеть лицо и плечи лежавшего там трупа.
      — Какого черта… — начал он и, снова повернувшись к незнакомцу, направил дуло своего автомата ему в лицо. Вайкслер весь кипел, охваченный яростью, и еле сдержал себя, чуть не ударив прикладом парня в лицо.
      — Что это значит? — спросил он дрожащим от бешенства голосом. — Кем ты себя воображаешь? Ты хочешь показать, что не питаешь уважения к останкам погибших?
      Вайкслер снова не получил никакого ответа, но в глазах незнакомца зажегся какой-то огонек, который можно было счесть за насмешку — или за нечто другое, диаметрально противоположное.
      А затем незнакомец исчез.
      Он не убежал, не растворился постепенно в воздухе, не исчез в столбе дыма и огня. Он просто пропал — бесшумно, без дешевых эффектов, моментально пропал и все. Именно это и ошеломило Вайкслера.
      Вайкслер уставился на то место, где только что стоял незнакомец, и битых полминуты разглядывал его. Наконец он растерянно заморгал. Он не был даже особенно напуган.
      И совсем не удивился, когда, обернувшись, увидел, что “молния” на черном пластиковом мешке наглухо застегнута.

* * *

      Он, должно быть, где-то здорово ударился головой, потому что, проснувшись, почувствовал сильную головную боль. Следующее ощущение было ему хорошо знакомо — хотя он уже и не надеялся его снова испытать: в вене на тыльной стороне левой ладони торчала игла, и это место жгло как огнем. Затем он услышал голос медицинской сестры:
      — Мне кажется, он просыпается.
      — Вы ошибаетесь. Он уже проснулся и только притворяется спящим.
      Иглу из вены Бреннера тут же вытащили — причем, по его мнению, слишком грубо — и он, невольно открыв глаза, увидел перед собой лицо склонившегося над ним врача.
      — Бессмысленно пытаться обмануть этих ребят, — продолжал врач, указывая жестом на столик с медицинскими приборами и невесело улыбаясь. — Надеюсь, вы это хорошо поняли? Как вы себя чувствуете?
      — У меня болит голова, — ответил Бреннер.
      — Понятно. Судя по шишке на вашем виске, она должна просто раскалываться.
      — Что верно, то верно, — выдавил Бреннер сквозь сжатые зубы. — Благодарю вас за сочувствие, доктор.
      — С чего вы взяли, что я испытываю к вам сочувствие? — недовольным тоном спросил Шнайдер. — Почему-то все ждут от нас, медиков, понимания и сочувствия. В данном случае я считаю, что вы получили то, что заслужили. Надеюсь, теперь вы понимаете, как легкомысленно вы поступили?
      — Но я всего лишь хотел…
      — …встать и немного прогуляться. Я знаю, — перебил его Шнайдер. — И при этом по возможности уничтожить все те положительные результаты, которых мы добились за последние дни.
      Глаза Шнайдера сердито поблескивали. Его гнев был вполне искренним и, возможно, вполне естественным, с его точки зрения. Однако он показался Бреннеру чрезмерным.
      — Мне очень жаль, — сказал он. — Я, действительно, не хотел вас огорчать, господин профессор.
      — Если так, то вам не следовало вставать и разгуливать здесь. Вы что, считаете себя молодым богом? — сказал Шнайдер все еще осуждающим, но уже примирительным тоном. Врачи, конечно, не святые, которые все понимают и прощают, но они, по всей видимости, привыкли к огорчениям и неожиданным заботам. Шнайдер взглянул на Бреннера осуждающе, а затем прибавил: — А теперь давайте поговорим серьезно: о чем вы, собственно, думали, когда решились на столь безрассудный поступок? Неужели вы не понимали, что с вами может случиться беда?
      — Боюсь, что я действительно этого не понимал, — сокрушенно признался Бреннер. — Мне очень жаль, поверьте. Но я почувствовал себя достаточно окрепшим для того, чтобы…
      — Еще бы вы этого не почувствовали! — снова перебил его Шнайдер. — Вас же по завязку напичкали лекарствами! — и он снова показал на приборы, стоявшие возле кровати. — Эти штуковины не только следят за вашим состоянием, но и избавляют вас от сильных болей и других неприятных ощущений.
      У Бреннера слишком болела голова, и он не смог проследить за жестом Шнайдера, но чувствовал, что его во время обморока снова подключили к медицинским приборам, стоявшим у его кровати. Эта мысль вселила в его душу тревогу. Ведь в течение этих последних дней он никогда не чувствовал себя так хорошо, как в тот момент, когда отсоединил провода и датчики, с помощью которых был подключен к этим аппаратам, а также выдернул трубочку, по которой через иглу ему в вену вливали черт знает что.
      — Я могу видеть, — сказал он ни с того ни с сего.
      — Что вы сказали? — удивленно заморгал Шнайдер.
      — Мои глаза стали лучше видеть, — ответил Бреннер. — И хотя зрение вернулось ко мне еще не в полной мере, все же я вижу намного лучше, чем вчера. Это произошло внезапно: я проснулся и понял, что снова стал видеть. Поэтому я и встал.
      Реакция Шнайдера привела его в замешательство. Врач несколько секунд пристально глядел на Бреннера — причем впервые не просто в лицо, а прямо в глаза, — а затем стремительно отошел на шаг назад, поднял руку и спросил:
      — Сколько пальцев вы видите?
      — Четыре, — ответил Бреннер. Честно говоря, он сказал это почти наугад. Рука Шнайдера находилась на границе того пространства, которое он мог видеть своим еще неокрепшим зрением, и поэтому Бреннер затруднялся ответить, показывал ли ему доктор два, три или четыре пальца. Однако тридцать процентов было за то, что он попадет в точку. Шнайдер, по всей видимости, был поражен. Бреннеру не надо было видеть его лицо для того, чтобы почувствовать изумление врача. Ошеломленный Шнайдер не стал повторять свой эксперимент, а подошел ближе к пациенту и снова несколько секунд молча разглядывал его. Бреннер прочел в глазах доктора всю возможную гамму чувств: изумление, растерянность, профессиональное любопытство и отчасти сомнение, которое свойственно людям, подобным Шнайдеру. В его глазах не было только одного — радости.
      — Похоже, вы не очень-то рады моему сообщению, — заметил Бреннер. — Во всяком случае, вы довольно сдержанно реагируете на него.
      Шнайдер еле заметно вздрогнул и изобразил на своем лице неестественную улыбку.
      — Нет, нет, — поспешно сказал он. — Вы несправедливы ко мне. Я всегда искренне радуюсь, видя, что моя работа увенчалась успехом. Просто все произошло… слишком неожиданно.
      — Правда? — в свою очередь удивился Бреннер. Он заметил, как доктор и медсестра обменялись многозначительными взглядами. — А мне показалось, что подобное улучшение вы сами предсказали всего несколько часов назад.
      — Да, конечно, — поспешно сказал Шнайдер. Его улыбка стала еще более натянутой. — Порой сам поражаешься, когда твои предсказания вдруг сбываются. Так вы говорите, что это произошло внезапно?
      Бреннер хотел кивнуть, но вовремя одумался и не стал делать этого — иначе его голова просто разорвалась бы от боли.
      — Я открыл глаза и понял, что вижу. Но так ведь это и должно было произойти, не правда ли?
      Теперь уже Бреннер окончательно понял, что Шнайдер чувствует не облегчение, а крайнюю озабоченность, если не сказать страх.
      — Да, конечно. Но, на мой взгляд, радоваться еще рановато. Вы можете столь же внезапно пережить рецидив болезни. Сестра, что случилось с этим прибором?
      Бреннер задумался, а затем, сжав зубы, попробовал повернуть голову, утонувшую в подушках. Боль была не такой сильной, как он ожидал, но то, что он увидел, не понравилось ему. Возможно, у доктора были свои причины реагировать тем или иным образом на его сообщение, но в глазах сестры Бреннер увидел все то же замешательство, причем она не пыталась даже его скрыть. Услышав замечание доктора, она поспешно склонилась над столиком с приборами и начала довольно беспорядочно — Бреннер был в этом уверен — нажимать на кнопки и клавиши. Наконец она вновь повернулась лицом к Шнайдеру и слишком наигранно пожала плечами.
      — Все приборы работают безупречно, господин профессор.
      На лице доктора ясно отобразилось все, что он думает о способностях дежурной сестры разобраться в сложной медицинской технике, однако он не стал делать ей обидных замечаний.
      — Хорошо, сестра, — сказал он. — А теперь, прошу вас, позаботьтесь о наших гостях. Я не хочу, чтобы они долго оставались в одиночестве.
      Сестра ушла, но Шнайдер, похоже, и не собирался следовать за ней. Он все так же пристально и молча глядел на Бреннера. В конце концов поведение доктора начало страшно раздражать больного. Во всем этом было что-то очень странное.
      — А вы… ощущаете еще какие-нибудь изменения? — наконец спросил Шнайдер.
      — А я должен их ощущать?
      — Терпеть не могу, когда мне на вопрос отвечают вопросом, — заявил Шнайдер довольно резким тоном, хотя в его голосе все еще слышалась нервозность.
      — Я не совсем уверен, — ответил Бреннер, — но мне кажется, я начинаю кое-что вспоминать.
      — Что именно?
      — Я сам пока не знаю, — признался Бреннер. — Еще вчера я поклялся бы, что все это лишь кошмарные сновидения, но теперь… — он пожал плечами, лежа на высоких подушках, и при этом почувствовал такую боль, что решил такого больше не делать. — Что, собственно, произошло на самом деле? Я помню только взрыв и пожар… и потом всякую чушь.
      — Я знаю не больше вашего, — ответил Шнайдер таким тоном, что было совершенно ясно: он лжет. До его сознания, по-видимому, наконец дошло то, что Бреннер действительно начал видеть, и он теперь избегал глядеть больному в глаза. — Могу вам лишь сообщить то, о чем пишут в газетах. Похоже, что вы и та девушка попали в переделку, став свидетелями схватки, разгоревшейся между Абу эль-Мотом и одним из подразделений ЦРУ.
      — А кто такой этот Абу эль-Мот?
      — Террорист, — ответил Шнайдер. — Его настоящее имя Салим или Салид… что-то в этом роде. Похоже, что парни из ЦРУ гонялись за ним по свету целых десять лет, и вам с этой девушкой крупно не повезло: вы оказались как раз там, где они устроили ему засаду.
      — Подождите, — возразил Бреннер, — насколько я помню, половина монастыря взлетела на воздух…
      — Весь монастырь был взорван, — поправил его Шнайдер. — В живых не осталось никого, кроме вас. И вы сами выжили лишь благодаря тому, что находились в этот момент в подземелье глубиной в десять метров.
      — Но ведь такого не бывает в действительности, — промолвил Бреннер. Это замечание вырвалось у него против собственной воли, он видел, что Шнайдер говорит сейчас правду. — Я хочу сказать, что подобное происходит только в фильмах.
      — Правильно, — отозвался Шнайдер. — Обычно такие события происходят только во второсортных американских фильмах. Но на этот раз все произошло на самом деле.
      — Вертолет ЦРУ и всемирно известный террорист, на которого объявлен розыск, ведут над заколдованным замком воздушный бой, а я ничего об этом не помню. Это нечестно.
      Лицо Шнайдера на секунду осветилось улыбкой.
      — Уверен, что вы еще вспомните все это, — сказал он. — Бьюсь об заклад, что вы заработаете кучу денег, когда наконец выйдете отсюда и продадите свой рассказ журналистам, которые сразу же устроят на вас охоту. Однако боюсь, что прежде вам придется ответить на массу вопросов.
      — Вы имеете в виду ЦРУ?
      Шнайдер покачал головой:
      — Я ведь уже сказал, что обычно такие события происходят во второсортных фильмах, а не в действительности, и уж, по крайней мере, не в Федеративной Республике Германии. Если я правильно понял то, о чем писали газеты, американцы сейчас втянули головы в плечи и ведут себя тише воды, ниже травы. Общественность не в восторге от подобного рода акции в духе лучших образцов Дикого Запада. А пресса тем временем расписывает эту историю на все лады. В течение этих трех дней сюда уже трижды приходили представители прокуратуры, не говоря уже о полиции. Я не пускал их к вам до сих пор. Но, боюсь, что больше не смогу сдерживать их натиск.
      — Я не смогу им сообщить слишком много, — сказал Бреннер.
      — И слава Богу. Вы должны радоваться этому, — сказал Шнайдер. — Хотите, я дам вам совет? Стойте на том, что ничего не помните. Кто бы вас ни стал расспрашивать. И о чем бы ни шла речь.
      Странно, но у Бреннера сложилось впечатление, что Шнайдер ходит вокруг да около, боясь заговорить о главном. Бреннер нечасто в своей жизни встречал таких прямых и откровенных людей, как этот доктор, однако сейчас он мялся как школьник. Бреннер решил прийти ему на помощь.
      — Скажите, а эту девушку, которая была со мной… попутчицу, севшую в мою машину, ее нашли?
      — Нет, — ответил Шнайдер. — Даже ее труп не удалось найти. Она, наверное, сгорела в огне пожара.
      Но откуда в таком случае Шнайдер знает о ней? Если из обитателей монастыря никого не осталось в живых, то никто, кроме него, Бреннера, не знает, что с ним была какая-то девушка. Все это могло означать только одно: Шнайдер лгал. Но зачем?
      — А разве такое возможно, чтобы человек сгорел, не оставив никаких следов? — спросил Бреннер.
      — А почему бы нет? — пожал плечами Шнайдер. — От человека может остаться всего лишь горстка пепла. По крайней мере, чисто теоретически возможно.
      — А практически?
      — Понятия не имею, — признался Шнайдер. — Меня там не было. Я знаю только то, что мне сказали. А это очень немного.
      — Из этого делают тайну, не так ли?
      — А вас это удивляет? — спросил Шнайдер. — Фигурально выражаясь, общественность стоит на ушах. Перестрелка вертолетов ракетами — это сцена из кино, а не из жизни. Такое не может происходить в Тавнских горах. Да к тому же этот странный монастырь…
      Напряженный тон, которым все это было сказано, не укрылся даже от самого доктора, поэтому, помолчав секунду, он прибавил:
      — Так все же, что это был за монастырь? Я живу здесь уже двадцать лет, но ни разу не слышал о нем, хотя, как оказалось, он был расположен всего в двадцати километрах отсюда.
      Это была первая ценная информация, которую Бреннер получил здесь, в этой странной больнице, от медперсонала. Однако во время разговора с доктором Бреннер узнал также и о том, что Шнайдер остался в палате не для того, чтобы что-то сообщить своему пациенту, а чтобы самому выведать у него какую-то информацию.
      — Я не могу вам точно сказать, — начал Бреннер, и его слова звучали вполне правдоподобно, — но мне показалось, что в том монастыре не было даже электрического тока. И насельники этого монастыря были, похоже, отнюдь не в восторге, когда увидели нас.
      — А больше вам ничего не запомнилось, ничего не бросилось в глаза? — спросил Шнайдер напрямик.
      — Ничего, насколько я могу сейчас вспомнить, — ответил Бреннер. — А почему вы задали этот вопрос?
      — Да так, просто мне любопытно, — ответил Шнайдер.
      “Врешь ты, братец”, — заметил про себя Бреннер. Теперь он это ясно видел. Дурные предчувствия, которые мучили его с момента пробуждения, внезапно обрели черты конкретной мысли: он действительно здесь не только пациент, но и заключенный.
      — Возможно, в будущем мне удастся еще что-нибудь вспомнить, — сказал он. — По всей видимости, ваш прогноз сбывается. Мало-помалу я прихожу в прежнее состояние, и память возвращается ко мне.
      Шнайдер не скрывал, что крайне разочарован, но не стал дальше давить на Бреннера.
      — Возможно, вы правы, — сказал он. — Позже мы снова можем вернуться к этому разговору, в более подходящее время. Могу я оставить вас одного, не опасаясь, что вы вновь отправитесь на прогулку?
      Бреннер молча поднял свободную руку и указал ею на свою голову, не прикасаясь, впрочем, к ней.
      — Вы можете быть спокойны, — сказал он. — Но я хотел бы попросить вас об одной услуге. Подмешайте, пожалуйста, лекарства от головной боли в тот коктейль из химикатов, который вливает в меня одна из ваших машин.
      — Не беспокойтесь, все, что вам надо, в растворе уже присутствует.
      “И даже более того, что мне в действительности надо”, — добавил про себя Бреннер. Ему казалось, что он чувствует, как по тоненькой трубочке и игле в его вены втекает забвение. Память не вернется к Бреннеру до тех пор, пока он подключен к этим аппаратам.
      Шнайдер пробыл в палате еще какое-то время, а затем вышел, не попрощавшись и не выключив свет.

* * *

      В конце концов Салиду стало ясно, что он провел в бельевой не более пяти минут, однако время для него не только остановилось, но, казалось, потекло вспять. Он все еще не мог набраться храбрости для того, чтобы повернуться, хотя знал, что все равно ничего не увидит. Здесь не было никаких чудищ из его детства, которые якобы должны прийти и исполнить свою старую страшную клятву. От этого монстра Салид не мог убежать, потому что носил его в себе. До поры до времени. Салид проклял все на свете, дожидаясь того момента, когда прибудет наконец лифт, и он сможет покинуть свое укрытие, в котором, казалось, проторчал битый час.
      Но дождавшись, когда кабина лифта с санитарами уйдет, он выждал еще несколько секунд, прежде чем вышел в коридор и внимательно осмотрелся вокруг. Лифт уже доставил пассажиров на нужный этаж, и на нем горел зеленый огонек, указывающий на то, что кабина свободна. Салид задумался над тем, не блокировать ли ему лифт для того, чтобы защитить свои тылы от неожиданного появления медперсонала. Но он все же решил не делать это, поскольку в общем-то находился в обычной больнице, если не брать в расчет этот довольно странный безлюдный этаж, и ему не следовало нарушать естественный, привычный здесь режим работы. Поэтому он подошел к двери, за которой исчезли доктор и его незваные гости.
      Этот конец коридора тоже был совершенно пуст, но дверь доставила Салиду больше хлопот, чем он предполагал. Сам замок был не очень сложным, он срабатывал, когда дверь захлопывалась. Но каким бы умелым специалистом по замкам ни был Салид, он все же стоял сейчас у запертой двери с пустыми руками и, повозившись немного, отошел от нее, надеясь найти какой-нибудь подходящий инструмент.
      В карманах его куртки лежали различные приспособления, с помощью которых можно было бы открыть замок, однако сама куртка находилась сейчас в бельевой, а Салид не отваживался переступать порог этого помещения. Поэтому ему пришлось потерять много времени, обшаривая комнаты на этаже в поисках куска проволоки или чего-нибудь подобного. Найдя то, что искал, Салид в одно мгновение открыл нужную дверь, вошел и бесшумно защелкнул замок.
      За дверью продолжался все тот же коридор, он был таким же безлюдным, но сюда доносились различные звуки: приглушенные голоса, тихое жужжание и пощелкивание, а также обрывки какой-то радиопередачи. Коридор не был большим — на левой и правой стороне располагалось по две двери, а весь проход заканчивался еще одной дверью из матового стекла, надпись на которой свидетельствовала о том, что за ней находились реанимационные помещения. Бросив беглый взгляд вокруг, Салид моментально отметил про себя, что двери в коридоре были слишком узки, через них невозможно пронести кровать, а стало быть, они представляли собой служебные помещения для медперсонала, а не палаты. Вся эта информация врезалась в подсознание Салида, и в нужный момент он сумеет воспользоваться ею. Теперь он вроде бы не был киллером, но действовал прежними методами, и его рефлексы работали отлично, как раньше.
      Секунды две он прислушивался, стараясь определить, откуда доносятся голоса. Одна из дверей по правой стороне коридора была прикрыта не плотно. Сквозь щель пробивался белый неоновый свет, не отбрасывающий никаких теней. Тот, кто находился в комнате, по-видимому, не двигался, но он говорил и говорил не особенно тихо и довольно взволнованным тоном. И хотя Салид не мог разобрать слов, он понял, что это был, без сомнения, какой-то спор.
      Он бесшумно приблизился к двери, заглянул в щель шириной с палец и начал напряженно ловить слова. Но хотя голоса стали теперь громче, речь спорящих была все такой же неразборчивой. То, что удалось увидеть Салиду сквозь щель, тоже ни о чем особенном не говорило. По всей видимости, это был обыкновенный кабинет: с искусственным ковровым покрытием, с серым металлическим письменным столом, на котором стоял компьютер, и со шкафом для деловых бумаг, где царил образцовый порядок… И тут Салид понял, что это приемная доктора, а голоса доносились из смежного помещения, где, собственно, и располагался его кабинет.
      Входить было крайне рискованно. Салид еще раз внимательно огляделся вокруг, открыл дверь и проскользнул в приемную. Как он и предполагал, в этом помещении никого не было, но из него вела дверь в кабинет Шнайдера.
      Убедившись в том, что отбрасываемая им тень не выдаст его, Салид подошел к распахнутой настежь двери и осторожно заглянул в нее. Кабинет доктора был значительно больше приемной и походил скорее на заводской цех — обставлен с такой же рациональностью. Самого доктора, которого Салид видел в коридоре, в кабинете не было, там находились двое мужчин. Один из них — пожилой и седоволосый — сидел за письменным столом в массивном кожаном кресле, а другой, моложе своего собеседника, возбужденно прохаживался перед столом.
      Странно, но даже стоя у распахнутой двери, Салид не мог разобрать слов, хотя оба собеседника не старались понизить свой голос, и только когда он взглянул на них, из звуков начали складываться слова.
      — Я всегда считал вас более разумным человеком, брат Йоханнес, — произнес седовласый строгим тоном, в котором слышались нотки осуждения. Причем его голос был похож не на голос любящего отца, распекающего своего оступившегося сына, а скорее на голос школьного учителя, отчитывающего ученика, которому, будь его воля, он лучше бы открутил голову. — Неужели вы сами не замечаете, как нелепо звучит все, что вы мне сейчас сказали?
      Йоханнес замер на полпути к столу и пристально взглянул на своего собеседника.
      — Не называйте меня братом, — гневно бросил он. — Я вам не брат, Александр, или как вас там зовут!
      Человек, назвавшийся Александром, в знак примирения поднял над головой обе руки, но этот жест, как и вымученная улыбка, выглядел очень неестественно.
      — Как я уже сказал, вы ведете себя по-детски. Должен признаться, что вы меня немного разочаровали.
      — Разочаровал? Чем именно? Тем, что я не довольствуюсь красивыми словами и осмеливаюсь плыть против течения? Тем, что я не даю себя запугать, как этот так называемый доктор?
      — Профессор Шнайдер — человек, не лишенный способностей, — заявил Александр. — Что вы против него имеете?
      — Ничего, кроме, пожалуй, одного обстоятельства: он нарушил клятву. Он делает из этого бедняги больного вместо того, чтобы помочь ему.
      Александр, по-видимому, хотел что-то резко возразить, но сдержался и, качая головой, откинулся в кресле.
      — Послушали бы вы сами себя со стороны, Йоханнес, — сказал он довольно мягким тоном. — То, что вы говорите, сильно смахивает на паранойю, вы это понимаете?
      — Вы имеете в виду манию преследования? — Йоханнес невесело рассмеялся. — Кто знает? Возможно, вы и правы. Если речь заходит о конце света, то паранойя, может быть, вполне оправданна.
      Услышав это, Салид чуть не выдал себя. Он уже собирался идти, оставив этих двоих продолжать начатый спор, но последнее замечание Йоханнеса заставило его застыть на месте. Неужели кто-то еще, кроме него, Салида, знает, что в действительности произошло? Но это же совершенно невозможно! Кроме него, никого не осталось в живых — кроме него и страхового агента, который лежал где-то в одной из палат за матовой стеклянной дверью и за которым Салид явился сюда!
      — Вы сказали “конец света”? — Александр наклонился вперед. Казалось, его заинтересовали слова собеседника. — Вы, молодой человек, как видно, склонны драматизировать события.
      — Перестаньте водить меня за нос, — презрительно бросил Йоханнес. — Вы знаете не хуже меня, о чем именно идет речь. Вы знаете это даже лучше меня.
      — Почему вы так думаете?
      — Потому что вы видите признаки этого так же ясно, как вижу их я, — заявил Йоханнес. — Зачем вы разыгрываете из себя простачка, Александр? Вы, черт возьми, прекрасно знаете, что творится там, за стенами больницы.
      — Знаете, на кого вы сейчас похожи? — смеясь, спросил Александр.
      — Мне это совершенно безразлично! — Йоханнес сжал кулаки, чувствуя свою полную беспомощность. — Я, по-вашему, сумасшедший, да?
      — Я бы не стал выражаться так прямо… но…
      — Но именно на это вы все время намекаете! — перебил его Йоханнес, выходя из себя. И, оперевшись руками о стол, он склонился над ним, так что Александр инстинктивно отпрянул от него. — Однако, если я действительно сошел с ума, если все это всего лишь плод моего больного воображения, то тогда скажите мне прямо, что вы здесь ищете? Почему вы явились сюда? И зачем вы и ваши братья, употребив всю имеющуюся в ваших руках власть, прячете этого беднягу от общественности?
      Александр помолчал; а когда он снова заговорил, то, казалось, отвечал Йоханнесу без прежней сдержанности, как будто его собеседник, сам не сознавая того, своими последними словами облегчил его задачу.
      — На этот вопрос я могу вам ответить, мой друг, — сказал он — Не надо забывать, что во время этой ужасной катастрофы погибли двенадцать наших братьев, и, по всей видимости, господин Бреннер является единственным свидетелем этой трагедии, оставшимся в живых. И мы, естественно, хотим знать, что же в действительности произошло. А что касается моей власти… если бы я действительно имел в своих руках так много власти, как вы полагаете, то вас бы давно уже здесь не было, это вы понимаете?
      — Прекратите! — воскликнул Йоханнес. — Вы прекрасно знаете, что самое страшное уже началось! Вы только не хотите этого признавать, потому что в таком случае надо бы сообщить всему миру, чем был на самом деле этот так называемый монастырь! И кого вы выпустили на свободу!
      — Вы действительно верите в то, что говорите? — мягко спросил Александр. — Ваши слова ранят мне душу, мой друг.
      Салид наконец принял решение. Из услышанного он понял, что в Йоханнесе он имел потенциального союзника, а в Александре — заклятого врага. Но это усложняло всю ситуацию. Салид намеревался в соответствии со своим первоначальным планом выкрасть Бреннера из клиники и поселить его в снятый для этой цели гостиничный номер Но теперь ему предстояло заняться не одним человеком, а сразу двумя. Салид не мог взять с собой обоих, но он не хотел бросать Йоханнеса на произвол судьбы — это был слишком ценный человек, и он мог пригодиться в будущем. Поэтому он решил действовать не по плану, а импровизировать — это у него всегда хорошо получалось. Бреннер от него не уйдет, об этом позаботились сами врачи — слова Йоханнеса только подтвердили то, о чем подозревал Салид. Вместо Бреннера Салид решил захватить с собой Йоханнеса.
      В тот момент, когда Салид обдумывал, каким образом он сможет лучше всего осуществить свой новый план так, чтобы не наделать много шума и не привлечь к себе внимания, чутье подсказало ему, что надвигается какая-то опасность. Кто-то шел сюда. Щелкнул замок какой-то двери, и в коридоре раздались шаги, они приближались.
      У Салида не оставалось времени спрятаться, да и прятаться здесь было негде. И поэтому он прибег к другому средству самозащиты — к мимикрии. Он повернулся к двери, ведущей в коридор, при этом его плечи безвольно опустились, спина ссутулилась, а все тело расслабилось. Лицо утратило выражение напряженной сосредоточенности, с которым он следил за разговором в кабинете Даже его глаза казались теперь какими-то заспанными. Когда дежурная сестра вошла в приемную, перед ней стоял не Салид Абу эль-Мот, а пациент клиники, сбежавший из своей палаты, — и дело было вовсе не в надетом на нем махровом синем халате.
      — Что такое? — сестра широко раскрыла глаза от удивления, остолбенела на мгновение, а затем снова заговорила резким изменившимся тоном: — Что вы здесь делаете? Кто вы такой и зачем сюда пришли?
      Она говорила чересчур громко, громче, чем того требовали обстоятельства.
      — Я хочу поговорить с доктором, — ответил Салид. — Ведь это — его кабинет? Я хочу с ним поговорить.
      — С доктором? С каким… — сестра снова запнулась Когда она через секунду заговорила, в ее голосе не осталось и следа доброжелательности. — Кто вас сюда впустил?
      — Впустил? Никто, — ответил Салид вызывающим тоном. — Дверь была открыта. Меня никто не впускал. Здесь с больными никто не желает разговаривать. Я хочу поговорить с доктором. Я уже целую неделю добиваюсь от медперсонала, чтобы мне сказали, что со мной. И теперь я хочу сам узнать это у доктора!
      Трюк Салида удался. Лицо сестры смягчилось, выражение недоверия и гнева сменилось выражением покорности судьбе, хотя она вовсе не собиралась уступать упрямому пациенту.
      — Послушайте, — сказала сестра, — вы зашли не в то отделение, которое вам нужно.
      — Но ведь именно здесь расположены кабинеты руководства и администрации больницы? — не сдавался “пациент”.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29