Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Долина Безмолвных Великанов

ModernLib.Net / Приключения / Кервуд Джеймс Оливер / Долина Безмолвных Великанов - Чтение (стр. 11)
Автор: Кервуд Джеймс Оливер
Жанр: Приключения

 

 


Они подошли к пропитанному влагой откосу крутого обрыва у подножия холма, и молния выхватила из мрака край тополиной рощи, где О'Коннор впервые увидел Маретт много недель тому назад. Тропинка вилась меж черных стволов могучих деревьев, и Кент на ощупь отправился по ней в темноте. Он не пытался разговаривать, но, выйдя на открытое место, освободил руку и обнял свою спутницу, защищая ее от порывов ветра и грозы. Затем высокий кустарник стал хлестать ветками по лицам беглецов, вынудив их остановиться и подождать очередной молнии. Кент не слишком нетерпеливо ожидал ее. Он теснее обнял девушку, и в сплошной бездне мрака, под проливным дождем, под беспрерывными раскатами грома над головой она прижалась к его груди, ожидая, всматриваясь во мрак вместе с ним, и трепет ее тела передавался ему, заставляя его сердце биться в унисон с сердцем девушки. Нежная и хрупкая фигурка, доверчиво прильнувшая к нему, наполняла его острым чувством восторга и ликования. Сейчас он не думал о Маретт как о великолепной бесстрашной амазонке, направляющей револьвер на троих мужчин в полицейском участке. Она не была больше таинственной, дерзкой, невозмутимой и строгой гордячкой, которая держала его в каком-то подобии молчаливого благоговения в первые часы их пребывания в доме Кедсти. Потому что сейчас она прижалась к нему, ища в нем спасения и защиты, абсолютно беспомощная и испуганная. Какое-то чувство подсказывало Кенту в невообразимой сумятице бури и грозы, что нервы ее не выдержали, что без него она расплакалась бы от страха и попросту пропала бы. И Кент был рад этому! Он прижал ее теснее; он склонил голову, пока лицо его не коснулось мокрых, растрепанных волос, выбившихся из-под ее круглой шапочки. Но тут молния снова разорвала мрак, и Кент разглядел перед собой тропу, ведущую к дороге.

Даже в темноте было нетрудно следовать хорошо наезженной дорожной колее, прорезанной в мягкой почве колесами телег и фургонов. Над их головами метались и скрипели раскачивающиеся вершины тополей. Под ногами дорога местами превращалась в струящийся поток или так была залита водой, что становилась настоящим озером. В чернильной темноте они натолкнулись на одно такое озеро, и, несмотря на неудобства, причиняемые заплечным мешком и ружьем, Кент остановился, поднял Маретт на руки и перенес ее на твердый грунт. Он не спрашивал разрешения. И Маретт в течение двух-трех минут лежала, сжавшись в его объятиях, и на какие-то волнующие мгновения его лицо коснулось ее мокрой, залитой дождем щеки.

Самым удивительным во всем происходившем было то, что они оба молчали. Для Кента молчание, воцарившееся между ними, было настолько дорого, что ему казалось святотатством нарушать его. В этом молчании, извиняемом и оправданном сумятицей грозы, он ощущал, как некая чудесная сила притягивает их все ближе и ближе друг к другу и слова могут испортить неописуемое очарование переживаемых ими волшебных минут. Когда Кент опустил Маретт снова на землю, ее рука случайно коснулась его руки, и ее пальцы на мгновение сомкнулись в легком пожатии, которое означало для него больше, чем тысяча приветливых голосов.

Через четверть мили за тополиной рощей начиналась граница елового и кедрового леса, и вскоре плотная стена деревьев поглотила их, укрывая от ветра; но мрак здесь еще более походил на черную бездонную яму. Кент заметил, что гроза постепенно откатывается на восток, и теперь отдельные вспышки молний едва освещали дорогу перед ними. Дождь уже не бил в лицо с такой неистовой силой. Сквозь его монотонный плеск они уже могли расслышать скрип верхушек елей и кедров и шлепанье своих сапог по жидкой грязи. Когда густые кроны деревьев сомкнулись у них над головами, настала минута почти полной тишины. Тут Кент глубоко и облегченно вздохнул и рассмеялся, весело и радостно:

— Ну что, промокли, маленькая Дикая Гусыня?

— Только снаружи, Большой Бобер. Мои перья предохраняют меня от воды!

В голосе девушки слышались дрожащие нотки не то сдавленных рыданий, не то нервного смеха. Голос ее не был похож на голос человека, который недавно убил другого. В нем ощущалось страдание, и Кент хорошо чувствовал, как она пытается скрыть его за бодрым тоном своих слов. Пальцы девушки даже сейчас, когда они стояли рядом, судорожно цеплялись за рукав его плаща, словно она боялась, как бы что-нибудь не оторвало их друг от друга в царившей вокруг предательской тьме. Кент, порывшись во внутреннем кармане, достал сухой носовой платок. Затем он ощупью нашел ее лицо, поднял слегка за подбородок и осторожно вытер его досуха. Он мог бы поступить так и с плачущим ребенком. После этого он вытер лицо и себе, и они двинулись дальше, придерживая друг друга за руки, по скользкой, неверной дороге.

До залива от окраины леса было полмили, и, преодолевая это расстояние, Кент несколько раз брал девушку на руки и переносил через глубокие лужи, где вода чуть ли не переливалась через голенища его сапог. Молнии больше не помогали им, освещая путь. Дождь продолжал идти, но ветер утих вместе с удалившейся на восток грозой. Залив был неразличим во мраке; лес стеной подступал к нему с трех сторон. Теперь Маретт вела Кента, хоть он и шел впереди, крепко держа ее за руку. Если Фингерс не изменил своих планов, баркас следовало искать где-то в сорока или пятидесяти шагах от конца дороги. Он представлял собой небольшое суденышко, рассчитанное на двоих, с тесной маленькой каюткой в крохотной надстройке посреди палубы. Баркас должен был стоять у самого берега. Маретт сообщила об этом Кенту, пока они пробирались сквозь прибрежные заросли и кусты. Неожиданно Кент запнулся о толстую веревку, натянутую на высоте колена, и понял, что это был швартовный канат.

Оставив Маретт у дерева, игравшего роль причальной тумбы, Кент ступил на борт. На дне баркаса набралось на три или четыре дюйма воды, но каютка была оборудована на помосте, слегка приподнятом над днищем, и можно было надеяться, что в ней будет достаточно сухо. Кент на ощупь нашел скрученную проволоку, служившую дверным замком. Раскрутив проволоку, он отворил дверь и, пригнув голову, шагнул внутрь. Крохотная каютка была не более четырех футов в высоту, так что для удобства Кенту пришлось опуститься на колени, пока он искал у себя под плащом водонепроницаемую коробку со спичками. Это позволило ему обнаружить, что вода, во всяком случае, сюда не доходила.

Первая спичка, которую он зажег, осветила внутренность каютки. Она представляла собой крохотную комнатку, едва ли большую, чем отдельные кабинки в дешевых ресторанах, где ему доводилось бывать. Примерно восьми футов в длину и шести в ширину и с таким низким потолком, что, даже стоя на коленях, Кент касался его затылком. Спичка догорела, и он зажег другую. На сей раз он заметил свечку, прикрепленную к расщепленной деревяшке, торчащей из стены. Кент на коленях подполз к свече и зажег ее. Несколько мгновений он оглядывался вокруг и опять не мог удержаться, чтобы не благословить Фингерса. Маленький баркас был подготовлен к путешествию. У дальней стенки каютки две узкие койки были пристроены так тесно одна над другой, что Кент невольно усмехнулся, представив себе, как он будет протискиваться между ними. Тут же лежали одеяла. На расстоянии протянутой руки находилась миниатюрная печурка, и рядом с ней — растопка и сухие дрова. Вся обстановка напоминала ему детский игрушечный домик. Тем не менее здесь все же нашлось место для широкого удобного кресла с плетеным тростниковым сиденьем, табурета и гладко выструганной доски, укрепленной под окном и выполняющей функции стола. Этот стол был завален множеством свертков и пакетов.

Кент оставил в каюте свою ношу и вернулся за Маретт. Она подошла к самому борту суденышка и тихонько окликнула его, услышав, как он шлепает сапогами по воде. В темноте она протянула руки навстречу ему, и Кент перенес ее через мелководье на неустойчивое дно баркаса. Тихо и радостно смеясь, он опустил ее на край помоста у двери каютки. Свеча, потрескивая, бросала тусклый желтый свет на их мокрые лица. Кент в полумраке с трудом различал черты девушки, но глаза ее продолжали сиять прежним блеском.

— Ваше гнездышко, маленькая Дикая Гусыня, — вежливо провозгласил он.

Девушка протянула ему руку и коснулась его лица.

— Вы были добры ко мне, Джимс, — произнесла она слегка дрожащим голосом. — Можете… поцеловать меня…

Под неумолчный аккомпанемент дождя сердце Кента переполнилось ликующей песней. Душа его расширилась до невероятных размеров от желания пропеть торжественный гимн радости и счастья на весь мир, который он этой ночью покидает навсегда. Трепет мягких губ Маретт наделил его сверхчеловеческой силой, и он, прыгнув во мраке на берег и одним ударом ножа перерезав швартов, вынужден был дать волю рвущимся из груди чувствам, подобно тому, как речники от радостного ощущения свободы поют в тот день, когда их бригады отправляются на север. И он запел, задыхаясь от счастья и глотая слезы. Могучим усилием он оттолкнул баркас от берега и принялся энергично грести длинным кормовым веслом, направляя судно в сторону реки. Он греб, словно у него было две пары рук вместо одной. За закрытой дверью крохотной каютки сейчас находилось все, ради чего стоило жить и бороться. Повернув голову, он мог видеть окно, освещенное тусклым светом свечи. Свет… каюта… Маретт!

Кент хохотал бессмысленным, глупым смехом, как мальчишка. Он начал различать монотонный заунывный гул, который с каждым взмахом весла становился все отчетливее, словно отдаленный рев водопада. Это шумела река. Вздувшаяся от дождя, она издавала глухой угрожающий звук. Но Кент не боялся его. Это была его река; они с ней были друзьями. Она как бы олицетворяла теперь для него пульс и биение самой жизни. Растущее ее ворчание было не угрозой, но радостным гомоном множества голосов, окликающих его, радующихся ему. Голоса реки постоянно нарастали в его ушах. Черное небо над головой Кента снова прорвалось, и ливень хлынул прямо на него. Но гул реки, перекрывая шум дождя, становился все ближе и ближе. Кент ощутил лопастью весла ее первый маленький водоворот, и казалось, будто могучие руки, протянувшись из тьмы, ухватились за баркас. Кент понял, что петля потока подхватила судно и выносит его на середину. Он закрепил весло и выпрямился, вглядываясь в кромешный мрак. Под собой он ощущал ровное и мощное биение пульса великой реки, несущей свои воды к Невольничьей, Маккензи и дальше, к Ледовитому океану. И под нескончаемыми потоками дождя из его груди вырвался радостный и восторженный клич надежды, которая торжествует над всеми человеческими законами. Потом он повернулся и шагнул к маленькой каютке, где в сырой тьме дождливой ночи тускло светилось оконце, озаренное желтым пламенем свечи.

Глава 19

Кент ощупью отыскал дверь в каюту и постучал. Маретт открыла дверцу и отступила в сторону, освобождая ему проход. Кент ввалился в крохотную каютку, как большой мокрый пес, согнувшись в три погибели, так что руки его едва не касались пола. Он сознавал нелепость присутствия своего огромного тела здесь, в этой игрушечной комнатке, и улыбался сквозь струйки стекающей по лицу воды, пытаясь оглядеться. Маретт сняла свою круглую шапочку и дождевик и тоже стояла, согнувшись под потолком четырехфутовой каюты, что, однако, выглядело далеко не так комично, как у Кента. Он предпочел снова стать на колени. И тут он заметил, что в маленькой печурке горит огонь. Треск пламени перекрывал шум дождевых капель, стучавших по крыше, и в каюте постепенно становилось теплее и уютнее. Кент взглянул на Маретт. Мокрые волосы все еще прилипали к ее лицу, одежда во многих местах промокла насквозь, но глаза ее блестели, и она улыбалась ему. В это мгновение она была похожа на проказника-мальчишку, довольного, что ему удалось сбежать. Кент ожидал, что ужас трагической ночи отразится на ее лице, но никаких следов прошедших событий на нем не было заметно. Девушка не думала ни о громе, ни о молнии, ни о мрачной черной дороге, ни о мертвом Кедсти, сидящем в кресле посреди гостиной в своем доме. Она думала о Кенте.

Кент от души рассмеялся. До чего веселой, захватывающей была эта черная ночь с громом, грозой и с шумом великой реки, несущей их тесную скорлупку! Своеобразный уют комнатки, тепло огня, который начинал согревать их промокшие, застывшие тела, и бодрящее потрескивание березовых поленьев в печурке на минуту отвлекли Кента от мыслей о мире, который они покидали. И Маретт, чьи глаза и губы ласково улыбались ему в мерцающем свете свечи, тоже, казалось, забыла обо всем. Оконце в стене каютки напомнило им о трагедии их бегства. Кент сообразил, что его можно увидеть с берега — предательское пятнышко света, передвигающееся во мраке. На протяжении семи миль вниз по течению от поселка Пристань на Атабаске по берегу были разбросаны редкие хижины, и глаза их обитателей, обычно направленные во время бури в сторону реки, могли заметить его. Кент пробрался к окну и плотно завесил его дождевиком Кедсти.

— Итак, мы поплыли, Дикая Гусыня, — сказал он, потирая руки. — Не станет ли немного уютней, если я закурю?

Девушка молча кивнула, не отрывая глаз от дождевика на окне.

— Все в полном порядке, — заверил ее Кент. Он вынул из кармана трубку и принялся набивать ее. — Все наверняка спят, как сурки, но рисковать, однако, не следует.

Баркас раскачивался из стороны в сторону, плывя по течению. Кент уловил изменения в характере качки и добавил:

— И никакой опасности кораблекрушения. На протяжении тридцати миль здесь нет ни подводных камней, ни перекатов. Река гладкая, как пол в гостиной. Если мы столкнемся с берегом, тоже ничего страшного.

— Я не боюсь… реки, — проговорила девушка. Затем довольно неожиданно спросила: — Где нас завтра будут искать?

Кент раскуривал трубку, окидывая девушку спокойным оценивающим взглядом; она сидела на табурете, наклонившись к нему в. ожидании ответа.

— В лесу, на реке — повсюду, — ответил он. — И конечно, будут искать пропавшую лодку. Нам просто следует хорошенько следить за тем, что делается на реке, и воспользоваться преимуществом первого старта!

— Смоет ли дождь наши следы, Джимс?

— Да, конечно, — на открытых местах.

— Но, возможно… в защищенном месте?

— Мы не были в таких местах, — успокоил ее Кент. — Можете вспомнить хоть одно защищенное место, где мы с вами были, Дикая Гусыня?

Девушка медленно покачала головой:

— Нет. Но там, под окнами, был Муи…

— Ну, его-то следы наверняка смоет!

— Я очень рада! Мне бы не хотелось причинять неприятности ни ему, ни мсье Фингерсу, ни кому-либо из наших друзей.

Она не пыталась скрыть облегчения от его слов. Кента слегка удивило то, что она тревожилась о Фингерсе и о старом индейце в минуту угрожавшей ей опасности. Опасности, которую он решил скрывать от нее как можно дольше. Но она не могла не сознавать всей серьезности нависшей над ними угрозы. Она должна была понимать, что в течение нескольких часов труп Кедсти будет обнаружен и длинные руки лесной полиции протянутся к ним. И если их поймают…

Девушка протянула ноги в сторону Кента и пошевелила ими в сапогах, так что он явственно расслышал хлюпающий звук.

— Боже, как они промокли! — дрожа от холода, проговорила она. — Не могли бы вы расшнуровать и стянуть их с меня, а, Джимс?

Кент отложил трубку и склонился над девушкой. Процедура снятия сапог заняла у него целых пять минут. Затем он взял в свои большие ладони ее маленькую промокшую ножку.

— Холодная… Холодная как лед! — сказал он. — Вам надо снять и чулки, Маретт. Пожалуйста!

Он сложил дрова перед печуркой в аккуратную поленницу и покрыл их одеялом, которое сдернул с одной из коек. Затем, все еще стоя на коленях, он подтянул тростниковое кресло поближе к огню и застелил его вторым одеялом. Спустя несколько минут Маретт уютно сидела в кресле, положив голые ножки на покрытую одеялом поленницу дров. Кент открыл дверцу печурки. Потом он погасил одну из коптящих свечей, а за ней и другую. Пылающие березовые поленья освещали каютку более мягким и приятным светом. Он накладывал на лицо девушки нежный румянец. Глаза ее в этом изменчивом свете казались Кенту удивительно прекрасными. И когда он закончил устраивать ее поудобнее в кресле, она протянула руку и на миг коснулась его лица и мокрых волос так легко, что он почувствовал волнующую ласку прикосновения, практически не ощутив его самого.

— Вы так добры ко мне, Джимс, — сказала девушка, и ему послышалось, будто легкая печаль перехватила ее горло, но она быстро справилась с собой.

Кент уселся на полу у ее кресла, прислонившись спиной к стене.

— Это потому, что я люблю вас, Дикая Гусыня, — спокойно ответил он, пристально всматриваясь в игру пламени в очаге.

Девушка молчала. Она тоже смотрела на огонь. Совсем рядом над их головами слышался непрерывный шум дождя, словно тысячи крохотных кулачков стучали по крыше каюты. Под ними медленно и плавно переваливался с боку на бок баркас, как бы отвечая прихотям и капризам речного потока, который нес их с собою в черную неизвестность. И Кент, незаметно для девушки, глядевшей в сторону, отвел глаза от огня и украдкой взглянул на нее. Свет от пылающих березовых поленьев поблескивал в ее волосах; он дрожал на ее белой нежной шее; ее длинные ресницы, казалось, переняли его мерцание. И, глядя на Маретт, Кент подумал о Кедсти, который сидел сейчас в кресле в своем доме, удавленный прядью этих роскошных волос, таких близких сейчас, что, слегка наклонившись, он мог бы коснуться их губами. Мысль об этом не ужаснула его. Потому что, пока он глядел, рука девушки непроизвольно поднялась к щеке и смахнула с нее капельку воды, — маленькая, хрупкая ладошка, касавшаяся его лица и волос легко и нежно, словно пушинка, — и Кент знал, что эти руки не в состоянии были убить крепкого и сильного мужчину, который, умирая, конечно же отчаянно боролся за свою жизнь.

Кент протянул руку, взял ладонь девушки и, крепко сжимая ее, спросил:

— Маленькая Гусыня, прошу вас, скажите же мне теперь, что… что произошло в комнате Кедсти?

Безграничное доверие звучало в его голосе. Он хотел убедить ее в том, что, вне зависимости от случившегося, ничто не может поколебать ни его веру, ни его любовь. Он доверял ей и будет доверять всегда.

Кент был почти уверен, что знает, как умер Кедсти. Картина трагедии постепенно складывалась в его воображении, как мозаика, частичка к частичке. Когда он уснул, Маретт и какой-то мужчина находились внизу, в большой комнате, с инспектором полиции. Дошло до развязки, и Кедсти получил удар по голове рукояткой собственного пистолета. Затем, когда Кедсти достаточно оправился от удара, чтобы продолжать борьбу, сообщник Маретт убил его. Испуганная, ошеломленная тем, что уже произошло, возможно, потерявшая сознание, она не смогла воспротивиться убийце и не позволить ему использовать прядь ее волос для завершения начатого преступления. Кент в своей воображаемой картине отбросил кожаные завязки для сапог и шнуры от оконных штор. Он знал, что необычное и менее всего ожидаемое частенько встречается в преступлениях. А длинные волосы Маретт свободно свисали вдоль ее тела. Воспользоваться ими — было первым побуждением убийцы. И Кент, ожидая теперь ее ответа, был уверен, что именно так все и случилось.

Пока он ждал, он чувствовал, как напряглись пальцы девушки в его руке.

— Скажите мне, Дикая Гусыня… что произошло?

— Я… не знаю, Джимс…

Широко раскрытые глаза Кента недоуменно уставились на нее, словно он был не совсем уверен в том, что правильно расслышал ее слова. Девушка не изменила положения головы, но продолжала глядеть в огонь, не видя ничего перед собой. Ее ладошка вывернулась в его руке, нашла его большой палец и снова крепко ухватилась за него, как в тот раз, когда Маретт призналась Кенту, что боится грома и молнии.

— Я не знаю, что произошло, Джимс…

На сей раз он не ощущал захватывающего восторга от прикосновения ее мягкой ладошки и нежных пальчиков. Глубоко внутри он ощутил нечто, напоминающее внезапный и неожиданный удар. Он был готов сражаться за нее до последнего дыхания. Он готов был поверить всему, что она ни скажет, — всему, кроме того невероятного, немыслимого абсурда, о котором она твердит сейчас. Потому что она знала, что произошло в комнате Кедсти. Она знала… разве что только…

Сердце его внезапно подпрыгнуло в груди от радостной надежды.

— Вы хотите сказать… вы были в беспамятстве? — воскликнул он сдавленным голосом, в котором дрожало нетерпение. — Вы потеряли сознание… и тогда это случилось?

Девушка покачала головой.

— Нет. Я спала у себя в комнате. Я не собиралась спать, но… я заснула. Какой-то шум разбудил меня. Я подумала было, что мне это приснилось. Но что-то заставило меня встать и спуститься вниз. И когда я вошла, я обнаружила Кедсти в том же положении, в каком и вы увидели его. Он был мертв. Меня словно парализовало; я не в состоянии была сдвинуться с места, когда вы вошли…

Она легонько отняла от него свою ладонь, осторожно, но настойчиво.

— Я знаю, вы не верите мне, Джимс. Невозможно, чтобы вы мне поверили!

— И вы не хотите, чтобы я поверил вам, Маретт…

— Нет… очень хочу. Вы должны поверить мне!

— Но прядь волос… ваших волос… вокруг шеи Кедсти…

Он замолк. Его слова, как ни мягко и нежно старался он их выговаривать, казались ему грубыми, жестокими и отвратительными. Тем не менее ничто не свидетельствовало о том, что они задели девушку. Она не поморщилась. Кент не заметил, чтобы она вздрогнула от ужаса. Она продолжала пристально глядеть в огонь. И в мозгу у него все перепуталось. Никогда еще при всем своем опыте не встречал он такого абсолютного и невозмутимого самообладания. Оно даже в чем-то начало пугать его. Оно пугало его и сейчас, когда ему хотелось заключить девушку в объятия, излить ей всю свою любовь, убедить ее рассказать ему обо всем, ничего не скрывая из того, что могло помочь ему в предстоящей борьбе.

Девушка нарушила молчание:

— Джимс, если полиция нас поймает… вероятно, это произойдет совсем скоро, да?

— Они нас не поймают.

— Но наибольшая опасность грозит нам именно сейчас, верно? — настаивала она.

Кент достал часы и наклонился над ними, чтобы разглядеть циферблат при свете огня из печурки.

— Сейчас три часа, — сказал он. — Еще один день и одна ночь, Дикая Гусыня, и полиция никогда не найдет нас.

Несколько мгновений девушка сидела молча. Затем она протянула руку и снова цепко ухватилась за его большой палец.

— Джимс… когда мы будем в безопасности… когда мы будем убеждены, что полиция нас не найдет… я расскажу вам все, что знаю… о том, что произошло в комнате Кедсти. И я расскажу вам… о волосах. Я расскажу вам… все…

Пальцы ее сжимались почти конвульсивно.

— Все, — повторила она. — Я расскажу вам о случившемся в комнате Кедсти… и я расскажу вам о себе… и после этого… я боюсь… я вам больше не стану нравиться…

— Я люблю вас, — произнес Кент, не делая попыток прикоснуться к девушке. — Чти бы вы мне ни сказали, Дикая Гусыня, я буду любить вас!

Из груди девушки вырвался слабый возглас, едва ли громче, чем сдавленный стон, — и Кент, если бы ее лицо было обращено к нему, заметил бы торжествующий, радостный отблеск, осветивший на миг ее лицо и глаза, подобно мгновенной вспышке, которая так же быстро угасла.

Зато, когда она повернула голову, он увидел, что взгляд ее внезапно остановился на двери в каюту. Вода медленными струйками переливалась через порог.

— Я так и думал! — весело воскликнул Кент. — Наш баркас превратился в дождевое корыто. Маретт, если я не вычерпаю воду, нас просто затопит!

Он снял с окна дождевик и натянул его на себя.

— Это не займет много времени, — добавил он, — и пока я занимаюсь делом, мне бы хотелось, чтобы вы сняли с себя всю мокрую одежду и забрались в кровать. Договорились, Дикая Гусыня?

— Я не устала, но если вы думаете, что так будет лучше… — Пальцы ее коснулись его руки.

— Так лучше, — твердо сказал он и на мгновение наклонился, пока его губы не ощутили мягкую шелковистость ее волос.

Затем он схватил ведро и вышел в дождь.

Глава 20

Был тот час, когда в прозрачном небе над плотными массивами лесов на востоке едва начинает пробиваться тусклый северный рассвет. Ночная темень вокруг Кента больше походила теперь на густой туман; его окружала серая призрачная мгла. Однако воду под ногами разглядеть было невозможно. Не видно было ни носа баркаса, ни поверхности реки. На расстоянии десяти футов, с кормы, крохотная каютка полностью растворялась во мраке и становилась невидимой.

Непрерывными качающимися движениями опытного речника Кент принялся вычерпывать воду. Эти его раскачивания стали настолько равномерными, что через пару минут приобрели чисто механический характер. Монотонные «плеск… плеск… плеск…» опоражниваемого ведра превратились в своеобразный ритмичный аккомпанемент его мыслям. Он чувствовал близость невидимого берега. Даже в дождь слабый аромат кедра и пихты едва ощутимо доносился до него.

Но сильнее всего остального на его чувства воздействовала река. По мере того как уходили минуты, она все больше казалась ему живым существом. Он слышал, как она журчит и играет под днищем баркаса. И одновременно с этими звуками ощущалось нечто иное и менее осязаемое: трепет, дрожь, пульсация могучего потока, жизнь реки, медленно и плавно несущей свои воды в непроницаемом мраке между берегов, покрытых дремучими лесами. Кент любил повторять: «Нетрудно распознать, как бьется сердце реки, — надо только уметь его слушать!»И он слышал его сейчас. Он чувствовал его. Ни дождь не мог его заглушить, ни плеск вычерпываемой за борт воды, и темнота не могла скрыть его от внутреннего взора, горевшего, словно пылающий уголь, в душе Кента. Река всегда приносила ему утешение во времена одиночества. Для него она превратилась в одухотворенное существо, олицетворяющее надежду, мужество, товарищество — все, что в конечном счете являлось истинно большим и великим. И этой ночью — ибо он продолжал воспринимать окружающую темноту как ночь — душа реки, казалось, нашептывала ему нечто вроде торжественной победной песни.

Он не мог проиграть. Таково было ощущение, властвовавшее над всеми его мыслями. Никогда еще его пульс не бился с большей четкостью, никогда еще чувство предопределенности так уверенно не охватывало его; Странными и даже нелогичными казались ему опасения, будто полиция может схватить его. Сейчас он представлял собой нечто большее, чем человек, в одиночку сражающийся за свою свободу, большее, чем некая особь, отстаивающая свое право на существование. Нечто неизмеримо более ценное, чем свобода или жизнь сама по себе, ожидало его в маленькой каютке, укрытое там во мраке. А перед ним лежал целый огромный мир! Их мир! Он особенно подчеркивал это. Тот мир, что в иллюзорных и нереальных мечтах всегда был неотъемлемой частью его жизни! Они исчезнут в этом мире. Никто никогда не отыщет их. И прелесть и величие солнца, звезд и широких и привольных просторов Богом благословенной страны всегда будут с ними!

Маретт олицетворяла собой реальность тех планов, которые теснились в его голове сейчас. Кент не тревожился о том, что она скажет ему завтра или послезавтра. Он верил, что, когда она расскажет ему обо всем и он протянет к ней руки, она бросится к нему в объятия. Что бы ни произошло в комнате Кедсти, ничто не сможет помешать ему раскрыть перед ней свои объятия. Он знал это. Такова была его вера, сильная, как могучий поток под днищем баркаса, упрятанный в призрачно-сером полумраке наступающего рассвета.

Тем не менее он не рассчитывал на легкую победу. Пока он работал, вычерпывая воду, его воображение рисовало ему всю Долину Трех Рек от Пристани до Форт-Симпсона и то, как ему придется справляться с ситуацией, сложившейся в связи с их побегом. Он предположил, что люди в поселке не заглянут в дом Кедсти, по крайней мере, до полудня. Потом для обследования реки отправят, очевидно, полицейский моторный катер. К середине дня между катером и их баркасом будет разрыв в пятьдесят миль.

Перед наступлением сумерек они пройдут через Пучину Смерти, где Фоллет и Ладусьер состязались в безумных гонках из-за любви. А в нескольких десятках миль ниже Пучины находится болотистая местность, где он сможет надежно укрыть баркас. После этого они отправятся в путь через всю страну на северо-запад. Дожить бы до следующего рассвета — и они будут в безопасности. Вот на что он рассчитывал. Но если дело дойдет до борьбы — он будет бороться!

К тому времени, как он закончил вычерпывать воду, дождь уменьшился, превратившись в мелкую моросящую водяную пыль. Аромат кедров и пихт стал более ощутимым, и журчащее бормотание речного течения доносилось более отчетливо. Кент опять постучал в дверь каютки, и Маретт ответила ему.

Дрова в печурке догорели, превратившись в кучу раскаленных углей. Войдя, Кент снова опустился на колени и стащил с себя мокрый, истекающий водой дождевик.

Девушка приветствовала его, отозвавшись с койки:

— Вы похожи на большого медведя, Джимс!

В голосе ее звучала радостная, приветливая нотка.

Кент засмеялся, подтянул поближе табуретку и умудрился сесть на нее, причем низкий потолок каютки вынудил его слегка пригнуть голову.

— Я чувствую себя слоном в птичьей клетке, — ответил он. — Как вам там, удобно, маленькая Дикая Гусыня?

— Да. Но как вы, Джимс? Вы же промокли до нитки!

— И так счастлив, что не чувствую этого!

В темноте он едва мог разглядеть фигуру девушки на узкой койке. Лицо Маретт казалось бледной тенью, и волосы ее были распущены, чтобы тепло и сухой воздух скорее высушили их. Он забыл об огне, и темнота в каютке стала еще более сгущаться. Ему больше не видно было бледное очертание ее лица, и он немного отодвинулся, смущенный мыслью о том, что склониться поближе к ней, подобно вору, в этом мраке было бы преступным и бесчестным. Девушка угадала его движение; рука ее протянулась к нему и легонько коснулась кончиками пальцев его плеча.

— Джимс, — мягко сказала она. — Я не жалею… сейчас… что пришла в тот день к Кардигану… когда вы думали, что умираете. Я не ошиблась. Вы не такой, как все. А подтрунивала я над вами, смеялась над вами потому, что знала — смерть вам не грозит. Простите ли вы меня?

Кент весело рассмеялся.

— Удивительно, как иногда действуют на человека всякие мелочи, — сказал он. — Разве однажды не было утрачено королевство из-за того, что у кого-то не оказалось подковы? Во всяком случае, я знаю человека, чья жизнь была спасена благодаря сломанному чубуку от трубки. Вот и вы пришли ко мне, и я сейчас нахожусь здесь, с вами, потому что…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15