Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Zeitgeist

ModernLib.Net / Стерлинг Брюс / Zeitgeist - Чтение (стр. 2)
Автор: Стерлинг Брюс
Жанр:

 

 


      — Гонка так красива! — с сожалением проговорил Озбей.
      — Согласен, фантастически красива.
      — Неужели это не имеет значения?
      — Имеет, еще какое! Но не в данном случае. «Большая Семерка» — это маркетинг, всякие другие значения здесь совершенно ни при чем. Когда речь заходит о поп-группе, приходится иметь дело с совершенно особой реальностью.
      Как Озбей ни разыгрывал безразличие, было видно, что он жаждет разъяснений.
      — Расскажи мне об этой своей реальности. Я должен это знать. Это важно.
      Старлиц поскреб подбородок.
      — Сейчас я тебе растолкую, что почем в исламской поп-музыке. Знаешь, кто в ней котируется? Паршивые музыканты стиля «рай» из Алжира, вот кто. У них фоновый ритм, электрогитары, и поют они про секс и про наркотики. Алжирские фундаменталисты так их ненавидят, что готовы разорвать на части. Например, Чеб Халед. Слыхал про Чеба Халеба?
      — Нет, — задумчиво признался Озбей, — об этом Халебе я не слыхал.
      — Вот кто у них ходит в звездах. Ему приходится жить в Париже, потому что дома его записи швыряют в огонь. Или Чеба Фадела, она поет «Н'сел Фик», величайший хит в стиле «рай». Она и ее поклонники околачиваются в Нью-Йорке, надеясь на контракт и на то, что их не постигнет участь Джона Леннона.
      — Про Джона Леннона я слыхал, — оживился Озбей. — Отлично помню, как это было. Его подкараулил на улице тип с револьвером.
      — Вот кто много значил — Леннон! Даже когда он сам больше этого не хотел. Он не имел срока годности. В этом сейчас наша главная проблема.
      — Что, если я тоже хочу много значить? И имею для этого деньги? Деньги и деловые связи. Еще Гонку, то есть талант. Мне бы хотелось значимости.
      — Валяй, пробуй! Только не в моем проекте. Потому что мы навсегда сворачиваем шатры с наступлением двухтысячного года.
      Озбей горько улыбнулся:
      — Правило номер один… Не бойся, насчет правила номер один я дал тебе слово. — Он понизил голос. — Но как мне быть с моей подружкой? Она так хороша и так честолюбива!
      Старлиц собрался с духом и надолго уставился на мисс Гонку Уц. Это было все равно что смотреть на воду против солнечного света.
      — Хочешь профессиональный совет, Мехметкик?
      — Конечно хочу. — Озбей откинулся в кресле. — Только не предлагай мне ее бросить и вернуться к жене.
      — Протолкни ее на телевидение, — изрек Старлиц. — Пусть ведет турецкое игровое шоу.
      — Телевидение? Вот твой совет?
      — Учти, этот совет на вес золота. Кино умирает всюду, где оно не может себе позволить специальные цифровые эффекты. Так что ей прямая дорога на турецкое телевидение. Телевидение ее заездит и спалит, но сначала она успеет блеснуть.
      Озбей с сомнением покивал.
      — А когда у нее начнутся проблемы с внешностью, пусть баллотируется на выборную должность.
      — Политика?! — просиял Озбей.
      — Она самая. После телевидения ей уже не подойдет ничего, кроме политики. Пусть избирается в турецкий парламент. Партия левого центра, умеренно-прогрессивная позиция, женская проблематика, активная избирательная компания с целованием младенцев перед камерами. Но с затаенным стальным стержнем. Стиль железной леди. Улавливаешь?
      — Да. По примеру миссис Тансу Чиллер?
      — Ты должен понимать, что миссис Тансу Чиллер не случайно стала турецким премьер-министром.
      — Знаю, знаю. Все это мне хорошо известно. — Озбей определенно прозревал. Он уже мыслил по предложенной программе, расставляя предварительные вехи. — Я знаком с миссис Чиллер, — поведал он. — Мы с дядей-министром ужинали с ней в Анкаре в прошлом месяце. С нами был ее муж, Озер Чиллер, видный бизнесмен, финансирующий политические партии. Чрезвычайно умный человек.
      — Серьезно? Ты знаком с премьер-министром?
      — Мы все добрые друзья. Мы очень близки. Я проучился два семестра в ее альма-матер в Америке. Оттуда у меня американский английский.
      Старлиц обдумал эту новость, многое ему объяснившую.
      — Ты очень ценный знакомый, Мехметкик. Эти наши неформальные обмены мнениями мне чрезвычайно важны. Они выводят нас в новый мир расширенных рыночных возможностей и мультикультурного согласия.
      Озбей развел руками.
      — Дела идут отлично! «Большая Семерка» наделает в Турции большого шуму. Ты только скажи, насколько большого. — Он прищурился. — Твое дело — вовремя доставить семерых девчонок в правильных тряпках и в готовности петь и плясать.
      — Никаких проблем, дружище. Девочкам нравится Кипр, они загорели, отдохнули, теперь они наготове. Я уже привез им гастрольных администраторов и инструкторов, и те взялись за дрессировку.
      Озбей поглядывал на свою мисс Уц с изнуряющей восточной чувственностью.
      — Можешь не убеждать меня, что проблем нет, я все равно не поверю. Женщина — всегда проблема для мужчины, такова ее природа. А тут их целых семь! В моей жизни их только две, и то я очень занят.
      Гонка разразилась вдруг капризной тирадой. Озбей выслушал ее с благоговейным вниманием, как подобает учтивому кавалеру, и снова повернулся к Старлицу.
      — Когда Гонка встретится с Француженкой?
      — Сегодня вечером, — пообещал Старлиц. — В казино. Все будет в порядке. У Француженки немного нестандартная матушка, но сама Француженка очень обходительна со своими поклонниками.
      Гонку разбирало нетерпение. Ждать было не в ее характере.
      — Мне пора, — вежливо сказал Старлиц, вставая и бросая взгляд на свой поддельный корейский «Ролекс». — Вечером у меня еще одна встреча.
      — Вечером? А я заказал столик в «Ниази».
      — Увы, дружище, никак не могу. Меня ждет разговор о железках с одним русским.
      Эти слова не могли не задеть Озбея, как Старлиц и рассчитывал. Как Озбей ни корчил из себя космополита, он продолжал считать себя образцовым турецким патриотом, поэтому люто ненавидел греков, курдов, армян, арабов, иракцев, сербов, иранцев, евреев, черкесов и хорватов. Русские тоже фигурировали среди заклятых врагов Турции, но, в отличие от вышеперечисленных народов, никогда не были подданными Оттоманской империи. Поэтому Озбей смирил свой патриотизм и позволил себе полюбопытствовать:
      — Ты наверняка заметил, сколько в казино русских шлюх?
      — Понятное дело, этих Наташ трудно не заметить.
      — Сейчас на турецких землях много русских. Россия — крупнейший торговый партнер Турции. Мой дядя-министр не устает нам это твердить.
      Старлиц кивнул на прощанье мисс Уц. Та прицелилась и выстрелила в него сногсшибательной улыбкой.
      Оставив позади казино, Старлиц прошел мимо портового кафе с щербатыми столиками и рекламой сигарет на зонтиках и аккуратно расковал прокатный велосипед, дожидавшийся его на цепи у столба. До того как попасть на турецкий Кипр, он не был заядлым велосипедистом. Его объемистый зад опасно свесился по обеим сторонам узкого велосипедного седла.
      Заметный в своем мешковатом зеленоватом костюме, как неоновая реклама, он медленно поехал по узким улочкам Гирны. После пяти минут работы педалями он слез с велосипеда и поволок его вниз по лестнице. Это позволило ему избавиться от турецкого «хвоста», не проявив невежливости.
      На содержании у Озбея состояло много людей, ему приходилось кормить много ртов и находить для них занятия. Старлиц не удивлялся, что количество шпионящих за ним утроилось. Он был заранее готов к пониманию таких тонкостей.
      Он уже успел полюбить турецкий Кипр. Турецкая Республика Северного Кипра была придумана словно специально для него. Это маленькое государство-парию часто называли «неиспорченным», но это определение не передавало всех преимуществ его анонимного положения в мире. Сказать о турецком Кипре просто «неиспорченный» — значило ничего не сказать: двадцать пять лет этнической ненависти и стояния в политическом тупике привели его в полнейший упадок. Крохотное государство не было признано ни одной страной, кроме Турции. Невидимая рука мирового рынка еще не ухватила этот колючий эксклав.
      Весь кипрский пейзаж был отмечен печатью нетронутости. Взять хотя бы местные руины. Турецкая Республика Северного Кипра была одним из последних уголков в Европе, где античные руины были натуральными, неподдельными античными руинами. Их никто не лакировал, никто не пытался в них прибраться. Они еще не превратились в памятники и достопримечательности, оставаясь попросту чудовищно старыми и заброшенными. Развалившиеся стены и колонны по-прежнему были повергнуты наземь, являя собой невообразимую смесь эпох — Древней Греции, Рима, арабов, крестоносцев, Оттоманской империи. То была размозженная история, безмолвно всасывающая в себя росу и запекающаяся на палящем солнце.
      В редкие моменты одиночества Старлицу нравилось посидеть среди кипрских руин. Ему было полезно вырываться из сумасшедшей суеты вокруг «Большой Семерки» и превращаться ненадолго в бесформенный камень нового времени среди древних камней. Это доставляло ему странное наслаждение, сродни прикосновению к ноющему зубу. Здесь, среди забытых, заросших сорняками развалин, останавливалось время. Спешить было больше некуда, вокруг ничего не происходило, пропадал вектор развития. В эти редкие моменты свободы Старлиц буквально прекращал существование.
      Кипр переживал губительное лето. Летняя жара 1999 года ставила рекорды по всему миру и привела к чудовищной засухе. Старинные островные акведуки все больше приходили в негодность. Местные виноградники покрылись пылью и увяли, овечьи пастбища побурели и высохли. Все это не мешало киприотам-грекам и киприотам-туркам упорно оспаривать друг у друга грунтовые воды острова.
      Наибольшей причудой Кипра уже четверть века оставалась безлюдная линия прекращения огня. Бывшая линия фронта, нареченная Зеленой линией, прорезала весь остров, его вершины и долины, разделила его столицу и протянулась от берега до берега. Ничейная земля, достигавшая кое-где в ширину пяти миль, была щедро напичкана ржавыми противопехотными минами, увита почерневшей колючей проволокой, изъязвлена осыпающимися окопами и блиндажами. Это чистилище патрулировали «голубые каски» ООН, за которыми с покосившихся наблюдательных вышек следили вооруженные греческие и турецкие призывники.
      Благодаря множеству незаконных стоков на Зеленой линии хватало воды. Свободная от человеческого бремени, зона цвела наперекор окружающей суши. То была случайно возникшая полоса дикости, подобие постмодернистского неолита. Впрочем, безжалостная погода повлияла даже на Зеленую линию: в выросшем там лесу то и дело вспыхивали пожары, играючи подрывающие мины и заволакивающие весь остров дымом.
      Хозяева острова, греки и турки, вели непрекращающуюся культурную войну со своими меньшинствами — соответственно турками и греками. У греков была мощнее пропагандистская машина, зато вооруженные до зубов турки были сильны близостью метрополии и более свирепы, более экстравагантны.
      В разгар летнего зноя безвестные гении в турецком министерстве окружающей среды придумали, как бороться с засухой. Турки создали целый флот из гигантских поливиниловых водоналивных шаров. Большие буксиры поволокли эти водные дирижабли, раздувшиеся от пресной воды и похожие на могучих китов, из портов Анталия и Хатай к Кипру. С помощью пожарных насосов воду перекачали в цистерны Турецкой Республики Северного Кипра, и Турецкий Кипр стал обладателем бесценных водных запасов. Тем временем Греческий Кипр вынужден был экономить воду, довольствуясь гневными радиотрансляциями и русскими зенитными ракетами.
      Однако схема была не без изъянов. Как выяснилось, район возделывания мака вокруг Хатая мог дать фору знаменитому Золотому треугольнику по части наркоторговли и связанной с этим коррупции. Местные жители мгновенно сообразили, какие огромные возможности таят подводные перевозки.
      Старлиц, мирно катясь на велосипеде по пригородам Гирны, быстро переехал из прозрачных средиземноморских сумерек в роскошную звездную ночь. На узкой прибрежной дороге путь ему преградил блокпост: скучающие юнцы в военной форме проверяли документы. Старлиц слез с велосипеда и беспрепятственно миновал заставу пешком, а потом покатил с песчаного холма к пляжу. Там он тщательно приковал велосипед к бетонному телефонному столбу, не поленившись обмотать толстой стальной цепью раму и оба колеса.
      Пляж был усеян старыми машинами, изъеденными ржавчиной. Под прикрытием откинутых капотов, при неверном свете подкапотных лампочек и керосиновых фонарей люди шустро занимались куплей-продажей. Кое-где на углях жарили кебабы. Все контрабандисты были мужчинами, почти все — средних лет, поголовно в местной униформе — мешковатых серых штанах, клетчатых рубахах, вытянутых на брюхе шерстяных свитерах и в кепочках. У многих висел на плече дробовик, однако картина оставалась мирной. На пляже под звездами процветал выгодный бизнес.
      Появление Старлица никого не удивило. На такие встречи не приходят без серьезной цели. У Старлица цель была: он искал своего связника, русского эмигранта Пулата Хохлова.
      Хохлов нашелся рядом с надсадно ревущим тягачом, увязшим задними колесами в песке и обложенным для надежности кирпичами и принесенными морем стволами деревьев. От машины тянулся к морю звенящий от напряжения толстый трос.
      Пулат Хохлов был ветераном афганской войны, бывшим пилотом советского истребителя, сорока с чем-то лет. Он даже не пытался походить на киприотов: в отличие от них, он щеголял в черной рыбацкой фуражке, туристической футболке, шортах и сандалиях. Он обгорел дочерна и был неимоверно тощ. Хотя из-под его фуражки выбивались белокурые вихры, на самом деле голова его была с проплешинами, как после химиотерапии.
      — Как жизнь, ас? — обратился к нему Старлиц по-русски. — Давно не виделись!
      — Что за наряд, Леха? — отозвался Хохлов, рассматривая зеленый костюм Старлица. — Ты похож в нем на фруктовое мороженое на палочке.
      — Рад тебя видеть, Пулат Романович. — Старлиц заключил русского в медвежьи объятия. Хохлов стал ужасно щуплым, ребра у него были, словно тефлоновые.
      Хохлов кисло улыбнулся, высвобождаясь из объятий.
      — Ты по-прежнему толст и доволен жизнью.
      — Я перешел в «мужики», — сообщил ему Старлиц. — Со старым покончено. Теперь я веду мирную, цивилизованную жизнь.
      Хохлов опустил руки и тихо попросил сигарету. Старлиц похлопал себя по карманам, пожал плечами.
      — Я бросил, ас. Расстался со старыми привычками.
      — Я тоже, черт побери. — Хохлов вздохнул и болезненно закашлялся. — Сейчас я познакомлю тебя с сыном моей сестры. Он мой помощник.
      Племянник Хохлова ел кебаб, запивая его «фантой», и не сводил глаз с моря. На русском парне была фуфайка с эмблемой хоккейной команды «Торонто Мейпл Лиф» и джинсы «рейв» с такими просторными штанинами, что они налезли бы на африканского слона. На подбородке у хохоловского племянника торчала неуместная в его возрасте светлая козлиная бородка. Расширенные от наркотика глаза походили на две суповые тарелки.
      — Познакомься, Виктор, это мистер Старлиц, — сказал Хохлов, не обращая внимания на вид племянника. — Лех Старлиц — международный финансист и музыкальный импресарио.
      Паренек нехотя привстал и стряхнул со штанов песок. Ему можно было дать не больше семнадцати лет. Взгляд его был неподвижен, но вполне благодушен — результат большой дозы «экстази».
      — Мой племянник, Виктор Михайлович Билибин, — сказал Хохлов. — Он из Ленинграда.
      — Из Петербурга, — вежливо поправил племянник дядю.
      — Мы вместе колесили по Прибалтике, — продолжил Хохолов. — Финляндия, Германия, Калининград. Там мы затеяли финансовую аферу, вроде той, что мы с тобой раньше пытались провернуть на Аландских островах. За мной стоял Виноградов. Помнишь Виноградова? Один из легендарной «Семибанкирщины». Стралиц кивнул.
      — «Семеро московских гномов»? Как же мне их не помнить, ас!
      — Но меня подвело здоровье. А потом грянул российский финансовый кризис. Виноградов смылся, с «гномов» взятки гладки. — Хохлов пожал тощими плечами. — Юг, теплое ласковое Средиземноморье… Кипр мне полезнее.
      — Я слыхал, что ты прохлаждался в бывшей Югославии.
      — Было дело… — подтвердил Хохлов, насупившись.
      — Я тоже туда собирался в девяностые. Но все как-то не случалось.
      — Тебе там нечего делать! — отрезал Хохлов. — Можешь поверить мне на слово.
      — Там классно, — неожиданно вмешался Виктор на английском. — У сына Милошевича самая большая дискотека на Балканах. Марко Милошевич — клевый парень. Он вроде вас, мистер Старлиц, — музыкальный импресарио.
      — Какой хороший английский! — похвалил его Старлиц. — Это полезно для бизнеса.
      — Виктор — мой английский переводчик, — сказал Хохлов. — Он вырос, слушая радио «Свободная Европа» и пиратские кассеты, всякий «панк» и «рейв». Но потом «тамбовская» группировка сожгла его киоск в Петербурге. Так что Россия теперь вредна и для его здоровья. Сейчас мы с племянником работаем вместе. Мы с ним международные бизнес-консультанты. Наша специализация — романтические путешествия на экзотические курорты.
      Они побрели назад, к надрывающемуся тягачу. Виктор тащился за ними радостный, с перепачканной жиром от кебаба физиономией.
      — У меня к тебе деловое предложение, — начал Старлиц. — Очень заманчивое. Рассказать?
      — Я тебя давно знаю, Старлиц! — пробурчал Хохлов. — Еще с Азербайджана. Вспомнить хотя бы банковскую аферу на Аландских островах. Никогда еще наше знакомство не приносило мне барыша. — Хохлов вздохнул, костлявые плечи поднялись и опустились под дешевой футболкой. — Когда мы познакомились, я еще поднимал МИГи с авиабазы в Кабуле. Тогда я был счастлив. Я был молод и воевал за социализм. Самые счастливые дни в моей жизни. А после этого все пошло вразнос.
      — Будешь сетовать на свою злую судьбу или выслушаешь мое предложение? — жестко спросил Старлиц.
      — Теперь я одинокий изгнанник, — не унимался Хохлов. — Стервятники мафии пожирают труп России. Мэров отстреливают прямо на улицах городов, бизнесменов травят ядом, все банки лопнули, Ельцин — пьяница и скоро помрет. Российскую армию кормят собачьим кормом. Русские солдаты подыхают в своих казармах от голода!
      Старлиц запустил руку во внутренний карман, вытащил толстую пачку купюр и отсчитал пять стодолларовых бумажек.
      — Возьми и заткнись. Хохолов уставился на деньги.
      — Новые американские сотенные? Те, что еще не научились подделывать?
      — Они самые.
      — Тогда давай. — И Хохлов спрятал подношение.
      — А мне? — сунулся Виктор.
      — Позже, парень.
      Звук, издаваемый тягачом, внезапно изменился: вместо мучительного скрежета берег огласился пронзительным визгом. Экипаж машины пытался перекричать его на гортанном турецком. От их усилий пришпорить двигатель все вокруг заволокло синим дымом. У воды скопилась оживленная толпа с фонарями и рыбачьими баграми.
      — Вот и наш мешочек, — прокомментировал Старлиц.
      — Виктор! — окликнул Хохлов племянника. — Не суйся раньше времени! Берегись турок, у них бывают при себе длинные острые кинжалы.
      — Посмотри, какая красота! — Виктору не терпелось присоединиться к волнующейся толпе. — Замечательная ночь! Ты только взгляни на эти звезды!
      — Вокруг нас мусульмане. Лучше гляди в оба! Виктор посмотрел на Старлица с извиняющейся
      наркотической улыбкой.
      — Мой дядя такой старомодный! Он патриот.
      — Лично я в этом деле новичок, — сказал Старлиц, не отвлекаясь на эмоции. — Как в такой толчее забрать свой товар?
      — Тебя удивит, как четко тут все организовано, — сказал Хохлов. — Перед тобой завершение подводного этапа героиновой сети. Торговцы героином имеют теперь свои собственные автобусные линии, компании грузовых перевозок… В Азербайджане, Таджикистане, Туркмении на наркотиках выросла новая мафия. От старых границ ничего не осталось. Торговцы героином очень шустрые, это совершенно свободный рынок. У них есть даже почтовые индексы.
      Мужчины вошли в полосу прибоя и, дружно ухая от напряжения, медленно вытянули на пляж огромный баллон. В неверном свете переносных фонарей этот спущенный пузырь больше всего походил на чудовищный использованный презерватив.
      Старлиц и двое его компаньонов подошли ближе, чтобы лучше видеть происходящее. Внутри огромного пузыря виднелся водонепроницаемый пластиковый мешок, похожий на кисту, выросшую изнутри на шкуре этого прозрачного выпотрошенного кита. Появились контрабандисты с автоматическим оружием, которым надлежало обеспечить порядок при дележке. С ними был человек с видеокамерой.
      — Это еще зачем?! — прошипел Старлиц, вздрогнув, как от укуса. — Мне это не нравится.
      —Лучше стой спокойно и не мешай героиновым почтальонам, — посоветовал ему Хохлов. — Камера наблюдения помогает бизнесу. Она действует на людей успокаивающе.
      С этими словами Хохлов задрал футболку. Под его торчащими ребрами обнаружился широкий марлевый пояс. Запустив в него один палец, Хохлов извлек наружу картонный пропуск.
      — Держи, парень.
      Виктор тупо посмотрел на пропуск. Под действием «экстази» он пришел в состояние, когда великолепное самочувствие сочетается с полной утратой инициативы.
      — Смотри не вырони! — прикрикнул на него Хохлов. — И пакет не потеряй! Дуй туда. Осторожно мне!
      Виктор послушно побежал к морю.
      — Лучше, когда он под кайфом, — сказал Хохлов с нескрываемым отчаянием. — Так он хотя бы счастливый. А когда у него депрессия… В общем, лучше тебе не видеть Виктора в депрессии. Тогда он превращается в поэта.
      — Дети… — отозвался Старлиц, горестно накрывший ладонями голову.
      Представители синдиката контрабандистов уже вскрыли пузырь и тащили вынутый из него груз в яркий квадрат света, посылаемого множеством ручных фонарей. Старлиц чувствовал, как тяжел зловещий порошок в мешке: каждая его крупица обладала собственной дьявольской гравитацией. То был самый лакомый товар на свете, бездымный порох, способный взорвать весь мир, материализовавшееся зло максимальной концентрации и плотности. Реальность внезапно покрылась новым слоем лака — холодным синим мерцанием наркотической тошноты. Мешок был подобен ковчегу, обиталищу божества боли и страха, покорившего мир потребления при помощи нагретой докрасна ложечки — проклятья века, всех его правительств и советов. Это божество вырывалось наружу в виде миллиона грязных доз, впрыскиваемых в туалетах и превращающих людей в насекомых, в безмозглые растения, в отребье, стоящее на карачках на стартовом рубеже нового века…
      Хохлов покосился на Старлица со смешанным выражением удивления и сочувствия.
      — Тебе тоже небезразличны дети,Леха? Верно, у тебя ведь есть дочь. — Хохлов пытался установить с партнером хоть какой-то душевный контакт. — Как она? Расскажи мне о ней.
      — Понятия не имею, — пробормотал Старлиц, с трудом поднимая раскалывающуюся голову. — В последнее время я почти не имею вестей от Мамаши Номер Один и Мамаши Номер Два. Черт их разберет, что творится на их лесбийском континенте нового века.
      — Сочувствую. — Хохлов тяжело вздохнул. — Представляю, каково тебе. Неприятная штука — жизнь.
      — Все равно от неприятностей никуда не денешься, ас. От них избавлены только люди, живущие вне времени. Но жизнь можно сделать легче. — Старлиц собрался с силами и выпрямился. — Я уже обеспечил поступление дохода и заручился поддержкой на самых верхних этажах турецкого правительства! У меня ушло на это три года, но дело того стоило: такой отлаженной схемы у меня еще не бывало. Теперь, дружище, я зажил на широкую ногу. Я так богат, что почти готов легализоваться.
      — Ты говоришь, что разбогател, Лежа? — удивленно переспросил Хохлов.
      — Представь себе! На меня вкалывает штатный бухгалтер и еще три десятка служащих.
      Поредевшие брови Хохлова взлетели на обожженный лоб.
      — До чего интересные новости! Этого я от тебя не ожидал.
      — Я тебе все растолкую. Наконец-то я смекнул, что к чему. Раньше мы все делали неправильно. Занимаясь подпольной интригой и сильно рискуя, большого коммерческого успеха не достигнешь.
      — Неужели?
      — Уж поверь мне. А в шпионские дела лучше вообще не соваться. Это все для молокососов и неудачников. Ни к чему поражать умы, казаться загадочным или героем с первых страниц газет. Вместо этого надо сделать так, чтобы люди чего-то захотели, и дать им то, что они хотят. Вот и весь секрет, дружище. Секрет успеха.
      — Что ты несешь?
      — Все крайне просто, ас. Создавай спрос и удовлетворяй его. Люди сами станут возить тебе деньги самосвалами, гордые и счастливые. За это они тебя крепко полюбят. Им захочется, чтобы у тебя была машина, дом, женщина, чтобы ты вошел в городской совет, был избран конгрессменом. Они станут пудрить тебе задницу и без стеснения ее целовать. Все поразительно просто!
      — И ты добился большого коммерческого успеха?
      — Именно так, ас. Я делаю хиты.
      — Я не доверяю туркам, — задумчиво проговорил Хохлов. — Не люблю мусульман, никогда не любил и никогда не полюблю.
      Старлиц согласно покивал.
      — Я тоже никому не доверяю. Потому и хочу предложить тебе, Пулат Романович, работенку. Недоверие — твой конек, ас истребительной авиации.
      — В охране, что ли? — поморщился Хохлов. — Что ты, Леха, физический труд уже не по мне. У меня же одно легкое!
      — У дока Холидея тоже было одно. Тут главное не мышцы, а нервы.
      — Кто этот доктор Холидей? Известный онколог? Старлиц покачал головой.
      — Слушай, я знаю, что ты уже не тот летчик, который летал из Кабула с грузом гашиша для номенклатуры. Но речь больше не идет о полетах на сверхзвуковой скорости. Все просто до смешного. Есть семь девчонок — певичек и танцовщиц. Мне нужен сообразительный сотрудник, который прикрывал бы меня, когда я буду раскручивать турок на наличные. С них причитается, и немало. Я хочу, чтобы они платили и не злились.
      Хохлов обдумал услышанное.
      — Большие бабки, говоришь?
      — Немалые. И не облагаемые налогом. У тебя будет двоякая задача, ас. Первая — полагаться на свой инстинкт, вторая — иметь такой вид, словно ты готов всех вокруг поубивать. В твоем инстинкте я уверен. И убить кое-кого ты не прочь, так что все в ажуре.
      Возвратился Виктор с большой коробкой из белого картона, плотно упакованной в непромокаемый целлофан. На коробке красовался штрих-код и почтовый адрес на кириллице, по-турецки и по-арабски.
      — Есть карманный нож? — спросил Старлиц Хохлова.
      Виктор достал из своих безразмерных штанов восьмидюймовый тесак с обмотанной проволокой рукоятью и стал с неловким рвением кромсать водонепроницаемую упаковку коробки, потом сам картон.
      Внутри оказался металлический снарядный ящик советского производства, щедро набитый измельченными русскими газетами. Виктор запустил руку в бумажную труху и выгреб несколько пригоршней, а затем толстую стеклянную колбу.
      — Ты знаком с электронными лампами? — спросил его Старлиц.
      — А как же! — ответил Виктор. — Недаром я работал на дискотеке «Рыбозавод» в Петербурге. Я специалист по усилителям, микрофонам и лампам.
      — Молодец! Это что же, синий неон, реликты шестидесятых годов — SV-581 ?
      Виктор пожал плечами.
      — Тут темно, не прочесть, что написано.
      — Успокойся, это военные электронные лампы, — заверил Старлица Хохлов. — Выковыряны из компьютеров слежения в Магнитогорске. Они там распродают пусковые установки со всеми потрохами: микросхемами, разъемами, всем, что могут спереть. Шахты баллистических ракет превратились в выгребные ямы. — Хохлов закашлялся. — Если будет желание подорвать Нью-Йорк, можно просто нанять грузовики и напихать в них боеголовки.
      — Я насчитал девять штук, — сообщил Виктор, поднимая голову. — Мы просили десять. Ладно, пусть будет девять. Где наши деньги?
      — Не торопись, Вик. Я должен убедиться, что все эти хрупкие диоды с триодами не пострадали при перевозке. Где вы остановились?
      Русские переглянулись.
      — Назовем это пляжным домиком, — прохрипел Хохлов.
      — Поступишь к нам в «Большую Семерку» — поселишься в номере казино «Меридиен» в Гирне.
      — Пожалуй, пятизвездочное казино будет нам в самый раз, — сказал Хохлов.
      Виктор пожал плечами и захлопнул снарядный ящик.
      — Считайте, что вы приняты, — сказал Старлиц русским. — А теперь мотайте на ус главное правило «Большой Семерки». Нет, для вас, пожалуй, главных правил будет целых два. Первое: весь проект сворачивается перед наступлением нового, двухтысячного года. Это железно, исключения не допускаются. Второе: ни капли спиртного до семи вечера. Возражения есть?
      — Есть! — брякнул Виктор.
      — Нет, — сказал Хохлов. — Он имел в виду «нет».
      — Как у вас насчет машины?
      — Мы передвигаемся автостопом, — бесхитростно доложил Виктор.
      Старлиц ослабил галстук и поскреб шею.
      — Попробуем нанять кого-нибудь из местных, чтобы провез нас мимо патруля. И очень прошу, не уроните коробку!

2

      «Большая Семерка» специализировалась в рекламе, потому что задача торговать музыкой перед ней даже не ставилась. Проводить «Семерку» с Кипра съехалось человек шестьсот. Роль радушного хозяина исполнял хозяин казино Тургут Алтимбасак. В этот вечер он греб деньги лопатой. Большинство гостей были молоды, и древний соблазн азартной игры был для них в новинку. Легги предусмотрел, чтобы его группе тоже досталась доля от жирного куша, который казино сорвало по этому случаю с помощью игральных автоматов и рулетки.
      Стараниями Алтимбасака на торжество были приглашены многие денежные тузы, по большей части арабы из Ливана и стран Персидского залива, с радостью расстающиеся со своими денежками. На выступлениях всех западных девичьих групп публика этого сорта с трудом скрывала вожделение, тараща глаза наподобие сексуально озабоченного волка из мультипликационной серии Тека Эйвери .
      На краю ковра в сверкающем зале топталась кучка аппаратчиков из партии турок-киприотов. Все они были политическими клиентами дяди Озбея, все сверкали очками, топорщили усы, блестели башмаками и потели в дешевых костюмах, с переменным успехом предпринимая попытки влиться в танец. Здесь же присутствовала пресса турецкого Кипра. Подобно всем журналистам на свете, эти искренне игнорировали повод сборища и усиленно набивали карманы едой.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17