Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Соня Блу (№1) - Ночью в темных очках

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Коллинз Нэнси / Ночью в темных очках - Чтение (стр. 1)
Автор: Коллинз Нэнси
Жанр: Ужасы и мистика
Серия: Соня Блу

 

 


Нэнси Коллинз

Ночью в темных очках

Луна.

Большая белая луна.

Белая как молоко луна.

Ты – это все, что я вижу из окна там, в темноте. Ты плещешь по стенам моей камеры светом серебристым и белым. И мощно поднимается во мне ночной прилив. Так мощно, что разжимается хватка их лекарств. Они воображают себя первосвященниками, а их боги носят имена Торазин, Литиум и Шоковая Терапия. Но эти боги новы и слабы, и долго им не удержать меня. Потому что я – создание божеств куда более сильных, куда более древних, и моя кровь очень скоро узнает секрет подавителей, которые накачивают мне в вены эти шаманы в белых халатах. И тогда все будет совсем по-другому, моя красивая луна.

Моя большая луна.

Белая как молоко луна.

Красная как кровь луна.

Наблюдаемое отделение

Миллионы духовных существ ходят по земле

Невидимые, и когда мы спим, и когда бодрствуем

Милтон, «Потерянный рай»

1

Часы Клода Хагерти сыграли «Желтую розу Техаса». Клод что-то пробурчал, сунул в ящик стола любовный роман в бумажной обложке и вытащил из глубин своего санитарского халата ключи от «буйняка». Три часа ночи, время делать обход.

Санитаром он работал почти всю свою сознательную жизнь. В молодости он собирался стать профессиональным футболистом, но перед окончанием школы сильно повредил колено, и спортивная карьера кончилась, не успев начаться. Потом оказалось, что рост в шесть футов три дюйма и вес – 280 фунтов и в здравоохранении вполне могут пригодиться. Даже сейчас в свои тридцать восемь, когда после школы прошло двадцать лет, – Клод Хагерти был внушительным мужчиной.

Он начал работать в «Елисейских полях» семь лет назад, и для сумасшедшего дома работа была вполне ничего. Куда как лучше, чем в государственной больнице. «Елисейские поля» на бесплатных больных время не тратили. Клиентами больницы были сыновья и дочери – или отцы и матери – из престижных семей. Заведение специализировалось на «проблемах зависимости», но для тех, у кого трудности посерьезнее, чем любовь к транквилизаторам или водке, существовало Наблюдаемое отделение – буйняк.

Стальная дверь – раскрашенная в веселенькие цвета, чтобы не пугать родственников – отгораживала сестринский пост от самого отделения. Клод откатил дверь ровно настолько, чтобы протиснуться, и вспомнил старый мультик, где мышка бегала между челюстями спящего кота. Забавно, что это всегда вспоминалось во время обхода.

Он прошел помещение, где пациентам с хорошим поведением разрешалось днем смотреть телевизор и играть в пинг-понг. Впрочем, большинство были так накачаны лекарствами, что могли только сидеть и тупо смотреть в ящик или в окно. Попыток реабилитации в буйняке не делали, хотя никто этого вслух не заявлял. Как никто и не называл вслух конкретных причин, по которым все эти люди были здесь заперты. За это платили. В общем и целом «Елисейские поля» ничем не отличались от любого частного дурдома. Если не считать ее.

Клод невольно поморщился. Черт, когда-то это была легкая смена. Бывало, что какого-нибудь пациента мучили кошмары, но, в общем, беспокоиться не о чем. Можно читать, смотреть телевизор, даже вздремнуть, если хотелось, и не бояться, что тебя потревожат.

Но так было, пока ее сюда не притащили полгода назад. Это было как раз в его смену. Она была спелената смирительной рубашкой и – Бог свидетель – закована цепью, которую держали четыре здоровых мужика. И все равно дергалась, завывая, как дикий зверь. Можно было даже подумать, что она вот-вот вырвется. Клод до сих пор слышал резкий лязг рвущейся цепи. Но появился доктор Векслер со шприцем и всадил женщине иглу в руку прямо через рукав. Она тут же обмякла – двигательные центры отключились. Судя по дозе, ей бы полагалось умереть. Клоду велели отнести ее в палату номер 7. Тогда-то он ее впервые коснулся, и ему хватило.

Вот с тех пор работа стала тяжелой. С той ночи ни одна смена не проходила без того, чтобы у кого-нибудь из обитателей не случалось приступа панического ужаса. Они утверждали – все, как один, – что женщина из седьмой палаты проникает в их сны. Подробности они рассказать не могли – или не хотели. Клод описал эти сны доктору Мориалу – он психиатр-консультант отделения. Мориал спросил, дорожит ли он своей работой, и Клод больше этой темы не касался.

Жизнь и без того сложна, чтобы еще гадать, отчего кучка психов зациклилась на своей соседке, которую эти психи ни разу не видели. Или почему они ее так точно описывают. Он спрашивал себя, дергаются ли его пациенты так же и днем, но пришел к выводу, что вряд ли. Она днем не была активна.

* * *

Я слышу тяжелые шаги сторожа, он проверяет своих подопечных одного за другим. Сейчас ночь, и доктора ушли, оставив пациентов наедине с их снами. Очень давно уже я так ясно не мыслила. Два месяца мне понадобилось, чтобы выползти из безумия. Еще три ушло, чтобы моя биосистема приспособилась подавлять коктейли наркотиков, которые они мне вкачивают каждый день. Эти лекарства им не помогут: с каждой ночью все сильнее развивается мой иммунитет. Мой разум снова принадлежит мне, после столь долгого времени. Слишком, быть может, долгого.

Я боюсь, что, пока меня не было, произошло непоправимое. Другая в это время делала... всякое. Не знаю что, но чувствую в себе изменения. Другая свободно могла действовать незаметно. Мне надо отсюда выбраться, пока не случилось страшное. Может быть, я уже что-нибудь натворила. Ранила кого-нибудь, например. Не могу вспомнить, а обшаривать память Другой не хочу. Я все еще слаба и могу легко потеряться в ее личности. Не имею права я рисковать. Сейчас – нет.

Но Другая входила в сны, в этом я уверена. Это не прошло незамеченным, хотя мне крупно повезло – ведь вокруг одни психи. Им никто и не думает верить. Я должна выбраться, пока не потеряю контроль. Не для того я столько воевала с Другой, чтобы остаться навсегда в сумасшедшем доме. Но я так устала. Слишком стала восприимчива. Я чувствую, как давят на меня невидимой тяжестью их сны. Я стала магнитом их кошмаров, и это меня тревожит. Такого никогда раньше не было. Какие еще могли случиться изменения за время этого провала?

Санитар уже заканчивает обход, я слышу эхо его шагов в коридоре, прерывистое дыхание. Это крупный мужчина. Я слышу запах его пота. На вкус ощущаю его страх. Он проверяет пациента в соседней палате. Следующая очередь моя – меня он всегда оставляет напоследок. Это потому, что он меня боится. Я не осуждаю его за это – я сама себя боюсь.

* * *

Клод нахмурился сильнее, глядя, как Малколм хнычет во сне. Даже без лекарств Малколм обычно спал сном младенца. Сейчас он вертелся под одеялом, его лицо побледнело и покрылось испариной. Губы шевелились – вяло возражая кому-то неизвестному. Через несколько минут он проснется и завопит благим матом, но Клод хорошо знал: не надо пытаться его разбудить, лучше не надо. В прошлый раз он едва не лишился пальца: Малколм любил кусаться.

Больной застонал во сне и сгреб простыню скрюченными пальцами. Желваки на скулах дернулись, он заскрипел зубами.

Клод покачал головой и опустил смотровую заслонку.

Осталась одна больная. Та, что в палате номер 7. Клод даже не знал точно, как ее зовут. В истории и назначениях писалось просто «Блу С.» Она всегда была последней на всех его обходах – просто потому, что надо было собраться с духом, чтобы посмотреть на нее. Днем, быть может, дело другое. Наверное, в рассудочности дня она всего лишь псих, каких много. Хотя сомнительно.

Дверь палаты номер 7 была похожа на все остальные – весело разрисованный кусок металла, который не вышибешь двухтонным тараном. Глазок, затянутый закаленной проволочной сеткой и защищенный скользящей металлической панелью, но Клоду приходилось нагибаться, чтобы заглянуть. Внутри же палата номер 7 радикально отличалась от всех остальных. У других больных были палаты, которые – если не считать мягкой обивки стен, узких и высоких окон и голых лампочек, затянутых прочной сеткой – вполне можно было принять за типовые номера мотеля. В «Елисейских полях» все предметы мебели были небьющиеся, на кроватях – простыни по спецзаказу и устройства для фиксации пациента.

В палате номер 7 не было ничего, кроме ее обитательницы. Даже кровати не было. Пациентка спала, свернувшись клубком на полу, забившись в дальний угол – самый темный, – как зверь в зимней спячке. По крайней мере так себе это представлял Клод. Спящей он ее не видел. Сделав глубокий вдох, Клод щелкнул задвижкой глазка и отодвинул щиток. Ага, вон она.

Блу скорчилась посреди клетки, подняв лицо к высокому узкому окну в десяти футах от пола. На ней ничего не было, кроме смирительной рубашки, и босые ноги она подобрала под себя, как на молитве.

Трудно было сказать, сколько ей лет, но Клод полагал, что вряд ли больше двадцати трех. Грязные волосы свешивались слипшимися прядями. Ни одна сестра не соглашалась до нее дотронуться после того, что случилось с Калишем. И Клод отлично понимал сестер.

Она знала, что он на нее смотрит, как и он все время знал, что она здесь, свернулась, как паук в центре паутины. Он безмолвно ждал, пока она заметит его, и одновременно страшился этого. Такой у них возник ритуал.

Она повернула голову. У Клода засосало под ложечкой, зашумело в ушах. Чувство было такое, будто он несется по крутому спуску в машине без тормозов. Ее глаза замерли на нем, и в них читалось коварство хищника. Она опустила подбородок на долю дюйма, давая понять, что заметила присутствие Клода. Он ощутил, как сам ответил тем же, как марионетка на ниточке, и сразу же заспешил по коридору обратно.

В темноте с криком проснулся Малколм.

2

Сцена открывается в просторный зал, заставленный тесными рядами складных металлических стульев. Проходы забиты инвалидными креслами, за сценой висит исполинское знамя с изображением улыбающегося человека. У него резкий прямой нос, широкоскулое лицо, белозубая улыбка – и ястребиные глаза под кустистыми белесыми бровями. Серебристой гриве мог бы позавидовать любой патриарх Ветхого Завета.

Эта вечная улыбка принадлежит Зебулону Колессу, Зебу – Человеку Бога, Целителю Больных, Изрекателю Пророчеств и основателю Церкви Колес Божиих. Текст поясняет для тех, кто смотрит из дома, что это «событие исцеления» происходит в Далласе, Техас, за три месяца до сегодняшнего дня.

Публика, по большей части с тростями и ходунками на колесах, хлопает в ладоши и поет гимны, ожидая своего шанса на божественное прикосновение. Многие рассматривают огромный портрет, сравнивая его с уменьшенной копией на обороте своих программок. Воздух тяжел от испарины, надежды и волнения.

Вдруг гаснет свет, и только прожектор выхватывает круг на сцене. Звуки органа, и в круг из кулис решительно вступает фигура. Это женщина в брючном костюме золотого ламе; волосы у нее залакированы гордиевым узлом. Громовые аплодисменты.

Перед публикой стоит сестра Кэтрин, вдова покойного Зебулона Колесса. Это ее хотят видеть собравшиеся. За этим они сюда пришли.

Кэтрин Колесс принимает приветствия, улыбаясь и рассылая воздушные поцелуи. Она берет со стойки микрофон и обращается к истинно верующим.

– Аллилуйя, братья и сестры! Аллилуйя! Сколь радует мое сердце знание, что слова и дела моего покойного супруга, преподобного Зебулона Колесса, по-прежнему видны в исцеленной плоти и просветленном духе тех, кто ощутил силу Господа нашего Иисуса Христа в его любящих руках! Каждый день приходят мне сотни писем от всех вас, и говорят они, как изменил вашу жизнь Зебулон. Больные выздоровели, глухие услышали, слепые прозрели!

Но слышу я голоса и тех, кто говорит, что потерял надежду. Тех, кто боится, что никогда не познает чуда божественного милосердия Иисуса, не узрит спасения, поскольку Зебулона... – она подавляет в голосе предательскую дрожь, – ...призвал к себе Господь. И эти бедные души обречены жить в муке и печали, не зная милосердия и прощения Его? Скажем «нет»!

– Нет! – отвечают отдельные голоса.

– Разве так? Скажем «нет»!

– Нет! – отвечает амфитеатр.

– Разве так? Скажем «нет»!

– Нет!! – Две тысячи голосов – визгливых и чистых, баритонов и фальцетов, слабых и сильных – сливаются в крике.

Кэтрин Колесс улыбается. Она довольна. И снова становится милой учительницей воскресной школы.

– Не страшитесь, братья и сестры. Да, брата Зебулона больше нет среди вас, но сестра Кэтрин здесь! И как плащ Илии пал на плечи Елисея, так и дар Зебулона перешел ко мне! В момент трагической гибели моего дорогого супруга мне было видение! И видела я Зебулона, стоящего меж двух ангелов столь прекрасных, что глазам было больно смотреть на них. И сказал мне Зебулон: «Дорогая, я должен уйти, но обещай мне, что ты будешь делать мою работу. Обещай».

– И я сказала: «Зеб, я не могу делать то, что делаешь ты. Ни один человек не может!» Но Зеб лишь улыбнулся и сказал: «Оставляя тебе мое земное имущество, я передаю тебе и дар свой! Имей веру, и Господь поведет тебя!» Скажем «аминь», братья и сестры?

– Аминь!

– Как написано в «Первом послании к коринфянам», в главе двенадцатой, обнаружила я у себя дар знания и исцеления. «Иному вера, тем же Духом, иному дары исцелений, тем же Духом». Осияла меня слава Христа, и я пала на пол и осталась там, плача и молясь, благословляя Спасителя моего сладчайшего. И вот, я могу продолжить добрые деяния моего супруга, и вы для того и собрались здесь, не так ли, братья и сестры? Скажите «да»!

– Да!

– И я не разочарую вас, друзья мои. Мне пала великая ноша на плечи, – она показывает рукой на исполинское знамя за спиной и на его уменьшенные копии, свисающие с потолка зала, – и если я оставлю вас, это будет самый тяжкий мой грех.

Далее «сеанс исцеления» идет своим ходом, следуя причудливым ритуалам и традициям. Хор поет, сестра Кэтрин призывает публику щедро жертвовать на постройку мемориальной часовни Зебулона Колесса на его родине в Арканзасе. Посылает в толпу молодых людей с большими пластиковыми мусорными контейнерами вместо кружек для пожертвований. Из толпы вызывают тридцатидевятилетнюю женщину с сахарным диабетом, и сестра Кэтрин велит ей бросить инсулин. Она повинуется, и сестра Кэтрин крошит ампулы каблуком. Толпа то и дело ревет «аминь». Сестра Кэтрин напоминает своей пастве, что надо пожертвовать на Дом для незамужних матерей имени Зебулона Колесса. На сцену выкатывают на кресле пожилого мужчину, страдающего сердцем. Сестра Кэтрин держит руку в дюйме над его лицом, потом хлопает по лбу ладонью. Человек визжит и воет в экстазе, размахивая руками, как ребенок трещотками. Сестра Кэтрин хватает молящегося и поднимает. К веселому изумлению толпы, старик толкает ее в кресло и везет через всю сцену. Возле трибуны оратора его лицо становится краснее свеклы. Тут возникают двое молодых людей в узких галстуках и с еще более узкими лацканами и спешно уводят его из-под прожекторов.

Паства в восторге. Люди аплодируют, кричат, топают ногами. «Аллилуйя! Аминь! Господу хвала!» – эхом звучит под сводами. Сестра Кэтрин принимает обожание публики, не чувствуя ни малейшей неловкости. Парча костюма переливается в ярком свете. Слезы смирения размазывают косметику, оставляя на щеках темные следы.

– Да будет воля Его! Воля Его, братья и сестры! Как сказано в Евангелии от Матфея, в главе пятнадцатой: «И приступило к Нему множество народа, имея с собою хромых, слепых, немых, увечных и иных многих, и повергли их к ногам Иисусовым, и Он исцелил их; так что народ дивился, видя немых говорящими, увечных здоровыми, хромых ходящими и слепых видящими!» Восславим же Господа! Восславим...

Вдруг сестра Кэтрин обрывает себя на полуслове, оглядывает публику.

– Здесь есть некто, очень нуждающийся в исцелении. Я слышу эту нужду, она взывает к Господу об облегчении боли. Я уже исцелила сегодня иных, но эта нужда более, чем была у них всех вместе взятых. Скажи мне, Господи! Открой мне имя несчастной души, дабы я облегчила ее страдания.

Сестра Кэтрин опускает голову, испрашивая божественного совета и молясь в микрофон.

Камера медленно обводит публику, ждущую, чтобы к Кэтрин Колесс воззвал Господь. Кто же это? Кто будет вызван, чтобы быть исцеленным? Много кандидатов. Капельдинеры уж постарались, чтобы они оказались в первых рядах. Оператор останавливает объектив на самых жалких: старуха, так скрюченная остеопорозом, что видит только собственные ноги, слюнявый микроцефал, с двух сторон поддерживаемый родителями, бывшая когда-то красивой девушка, упавшая с мотоцикла своего кавалера и пропахавшая лицом шесть метров асфальта. Оком созерцателя смотрит камера на эти жертвы природы и людей.

Кэтрин Колесс резко вскидывает голову. Голос ее напряжен почти до экзальтации.

– Есть ли здесь сегодня Джордж Белуэзер? Джордж Белуэзер, Хоторн, 1005?

По толпе проходит шепоток, головы поворачиваются – все хотят увидеть, кто же встанет для исцеления. Ни у кого нет сомнений, что к имени и адресу прилагается тело. Она всегда знает.

Встает мужчина субтильного вида, сидящий в передних рядах. Те же молодые люди, которые помогли старику с больным (или их двойники), идут от кафедры к публике. Глаза молодых людей защищены черными очками, сделанными на заказ, чтобы их не слепил киношный «солнечный прожектор».

Человек, которого они выводят на сцену, умирает от рака. Он стоит между двумя здоровыми молодыми людьми, у него выступает испарина на лице. Химиотерапия лишила его волос и почти всех зубов, невозможно сказать, молод он или стар. Дорога к подиуму явно истощила все его силы. Сестра Кэтрин кладет руку ему на плечо. Наманикюренные ногти, сияющие свежим лаком цвета крови, вцепляются в мешковатый костюм.

– Брат, давно ли рак поразил тебя? – Сестра Кэтрин пихает микрофон прямо ему в лицо.

Белуэзер с трудом отрывает глаза от исполинского образа Зебулона Колесса, свисающего с потолка.

– Пять лет назад, сестра Кэтрин.

– И что говорят твои врачи?

– Неоперабелен. Несколько месяцев, если не недель...

Толпа сочувственно перешептывается – как срежиссированные вздохи удивления, которые все слышали в телеиграх.

– Ты все попробовал, брат Джордж?

Лысая голова Белуэзера опускается в кивке.

– Химиотерапия, травы, кристаллы...

– Но пробовал ли ты Господа, брат? – В голосе сестры Кэтрин слышатся менторские нотки. Снова микрофон в дрожащее лицо.

– Нет, до этого дня... до этой минуты! – По лицу умирающего текут слезы. Камера наплывает, бледные черты заполняют весь экран. – Помогите мне, сестра Кэтрин! Я не хочу умирать... Прошу вас...

Руки больного, высохшие и костлявые, старушечьи руки, цепляются за руки проповедницы. От всхлипываний он вот-вот рухнет.

– Веришь ли ты в силу Господа нашего Иисуса Христа возвращать жизнь умершим, зрение слепым, слух глухим, здоровье параличным?

Белуэзер прижимается щекой к пальцам сестры, глаза его ничего не видят от слез.

– Веруюверуюверую!

– И готов ли ты, брат Джордж, принять Окончательное Исцеление?

Он кивает – от волнения он не может говорить. Аудитория перешептывается – они знают.

Кэтрин Колесс машет рукой рабочему сцены, чтобы взял микрофон и подержал ее жакет из золотого ламе. Камера отступает, чтобы лучше видеть чудо. Сестра Кэтрин хватает умирающего за плечи, заставляет встать перед ней на колени, спиной к публике. Зал синхронно задерживает дыхание: ради Окончательного Исцеления эти люди и пришли сюда. Даже Зебулон Колесс на пике своей славы не пытался делать вещей таких грандиозных и пугающих.

Закатив рукава, Кэтрин поднимает над головой правую руку, растопыривает пальцы и вращает ладонью, чтобы все видели: в руке ничего нет. Рука повисает в воздухе, яростно подергиваются мышцы предплечья, как живые веревки. И вдруг эта рука пикирует вниз, как орел на добычу, и исчезает в теле Джорджа Белуэзера.

Рот жаждущего исцеления раскрыт так, что вот-вот кожа треснет и покажется череп. Но не слышно ни звука. Голова Джорджа откидывается назад, кажется, что еще чуть-чуть, и он коснется теменем позвоночника. Глаза закатываются под лоб, язык дергается. Публика в ужасе кричит.

Невозможно сказать, то ли у Джорджа Белуэзера мощный оргазм, то ли его потрошат заживо. Передняя часть тела скрыта от объектива, но похоже, будто Кэтрин шарит в пустом мешке.

С победным воплем Кэтрин выдергивает руку из живота умирающего. Рука до локтя покрыта кровью и слизью. Паства вскакивает на ноги, рыча от восторга и выкрикивая снова и снова имя сотворившей чудо. То, что Кэтрин держит в руках – серовато-черный комок величиной с детский софтбольный мяч. Оно пульсирует и дергается в цепких пальцах сестры Кэтрин. Белуэзер лежит у ее ног, не шевелясь. Появляются молодые люди и уволакивают его со сцены. На натертом паркете остаются следы его волочащихся подошв.

В поле зрения камеры появляется рабочий сцены с серебряным умывальником и белым полотенцем. Еще один прицепляет Кэтрин микрофон на лацкан, она смывает кровь и слизь, одновременно обращаясь к публике:

– Видите, братья и сестры? Видите, что может для вас сделать Вера в Слово Божие? Видите, на что способна мощь Господа нашего Иисуса Христа, стоит вам открыть Ему свое сердце и принять Его божественное сияние? Так речет Господь: «Кто верует в Меня, не погибнет, но обретет жизнь вечную!», и если вы все не хотите погибнуть, братья и сестры, сидящие у себя дома, пошлите мне пожертвования любви своей, и я защищу вас от болезней греха и Сатаны, как защищал вас мой муж. Пошлите мне семена даров ваших, и помните, сторицей вернет вам урожай Господь! Так что посылайте нам двадцать долларов, или десять долларов, или сколько можете, братья и сестры! Не допустите в свой ум сомнения! Действуйте сразу! Ибо усомнившись, вы уже потеряны для Иисуса! Снимите трубку, позвоните сестре Кэтрин!

На экран накладывается компьютерное изображение, объясняющее, как надо посылать чеки и переводы, а также извещающее, что принимаются кредитные карты основных фирм, если сидящие дома зрители пожелают бесплатно позвонить по горячей линии «Пожертвование любви». Операторы готовы принимать звонки.

* * *

– Господи Иисусе! – буркнул Хагерти, выключая телевизор. Сестра Кэтрин с ее паствой превратились в гаснущую точку на экране кинескопа.

Хагерти подумал, зачем ему вся эта ахинея. Он же и так часы бодрствования проводит среди психотиков, параноидальных шизофреников, невротиков и одержимых с любой на выбор манией, так зачем тратить время на кучку религиозных психов, ускользнувших от диагноза и снявших себе ТВ-студию?

Клод потер веки. Помимо воли его увлекло дешевое шоу-психов и низкопробные трюки. Во многом это было не так уж далеко оттого, чтобы смотреть реслинг. Но главное, из-за чего он их смотрел, – чтобы не заснуть.

Выйдя с сестринского поста, Хагерти выключил из сети портативный черно-белый телевизор и отнес в комнату отдыха персонала. Там он телевизор смотреть не любил – особенно ночью и один. Чертовы торговые автоматы все время жужжали и щелкали, будто о чем-то между собою сговаривались.

За дверью была длинная и достаточно мягкая кушетка. Хорошо бы сейчас соснуть. Клод помотал головой, отгоняя дремоту. Нет, нельзя! Он сунул квотер в кофейный автомат и выбрал черный, крепкий. И тут – будто нарочно, чтобы оправдать его подозрения насчет злонамеренности вообще всех торговых автоматов, этот бандит высунул чашку из щели под углом. Клод и охнуть не успел, как кофе плеснул ему на ширинку, на штанины и на пол.

– А, блин, чтоб тебя!

Вытерев разлитый кофе и кое-как промокнув штаны туалетной бумагой, Клод вернулся на пост. Его все еще клонило в сон.

Хагерти не боялся, что его застукают спящим на работе. Он много смен прокемарил, засунув ноги в открытый ящик стола, но это было до кошмаров. Проблема была именно в этом.

Сейчас Клод находился на грани погружения в глубокий сон, когда чувства игнорируют окружающий мир и реагируют на сигналы, созданные собственным мозгом. Почему-то всегда это начиналось здесь. Сознание Хагерти, пытающееся сохранить контроль, понимало, что начинается сновидение. Вдруг он оказывался не один. Он не знал, кто вместе с ним смотрит его сны – оно слишком быстро двигалось, намек на движение, пойманный уголком мысленного зрения, что-то, возникшее из тьмы и хаоса. Но он видел эти глаза, отражающие свет, как кошачьи глаза в лучах фар автомобиля. Он хотел велеть этому уйти, но уже проваливался слишком глубоко в сон, чтобы издавать звуки.

Создание тени шастало по его мозгу, раскапывая его с поспешной энергией роющей нору крысы. Закончив обыск, оно останавливалось неподвижно, будто впервые заметив Хагерти. И потом улыбалось.

В этот момент Клод всегда просыпался. Его била дрожь.

Может быть, он сходил с ума. Столько лет, проведенных бок о бок с умалишенными, должны были когда-нибудь сказаться – как капля, падающая на камень, в конце концов проделает желоб. Может быть, его разум теперь похож на Большой Каньон.

Он не чувствовал себя ненормальным, но знал, как это начинается: ты совсем в своем уме, только есть маленький пунктик, а потом – хлоп! – и ты уже ходишь в шляпе из алюминиевой фольги, чтобы люди с планеты Икс не заглянули тебе в голову и не прочитали мысли.

Но он знал, что он не псих. Наверняка что-то не так с этой Блу С. Что-то, чего никто не хочет признать, а тем более об этом говорить. Калиш – тому свидетельство.

Хагерти не хотелось думать о том, как он последний раз увидел Калиша. И он, сам того не желая, задремал.

* * *

Он был на работе, хотя и не должен был. В эту ночь он был выходной. Только что он играл с друзьями в боулинг, было уже поздно. Что-то забыл на работе. Не мог вспомнить, что. Решил заехать и заглянуть в свой шкафчик. В «Елисейские поля» он попал после полуночи.

Ушел в раздевалку. Удивился, увидев Реда Франклина, уходящего со смены. Ред был должен находиться на его месте. Но Ред сказал, что расписание поменялось, и на смене Клода сегодня Арчи Калиш.

Память сновидения одновременно замедлялась и ускорялась. Калиш. Эти идиоты поставили Калиша на дежурство! Сердце заколотилось сильнее. Он не хотел идти в Наблюдаемое отделение – знал, что там увидит. Но сон тянул его по коридору памяти. Может быть, если действовать быстрее, в этот раз будет по-другому. Движения были медленные и неуклюжие, как под водой. Лифт полз на вызов целую вечность, двери открывались, как в замедленной съемке. Хагерти чуть ли не кричал, чтобы они двигалась побыстрее.

Он стал нашаривать в кармане брюк связку ключей от буйняка, и рука ушла по локоть. Вместо кармана была черная дыра. Он опустил руку дальше, и плечо оказалось на уровне бедра. Пальцы нашарили металл, он вытащил ключи. От пребывания в черной дыре рука онемела, и приходилось сжимать ее покрепче, чтобы ключи не выпали. Непослушными пальцами он наконец отыскал ключ от замка, открывающего дверь в Наблюдаемое отделение.

Лифт застонал и пополз вверх как улитка. Хагерти выругался и заколотил кулаками по стене, стараясь подхлестнуть эту чертову колымагу.

Калиш! Эти идиоты оставили там Калиша. Одного. Без надзора. Хагерти особой любви к этому хмырю не испытывал. Ходили слухи, что он пристает к пациенткам вроде бедной миссис Гольдман или той девушки с отключенным мозгом в отделении С. Той самой, которая ударилась головой о приборную доску на 80 милях в час. И которая оказалась беременной.

Двери лифта раскрылись, как рана. В Наблюдаемом было темно, и свет был только на пустом сестринском посту. Клод пошел вперед, ощупывая пол на каждом шаге. Мышцы напряглись, будто собирались оторваться от креплений. Одежда прилипла к коже.

Дверь тамбура была открыта, но почему-то оказалась втрое тяжелее. В безумном вое надрывались десятки голосов. Клод шел дальше, и стали слышны отдельные слова и предложения.

– Мамамамамама...

– Кровь. Кровь... на стенах... полно... потоп крови...

– Они здесь, я их чувствую! Пожалуйста, остановите их!

– Уходи, уходи, не хочу тебя видеть, уходи...

– Уберите ее от меня! Уберите!

Время растянулось. Каждый удар сердца длился час, каждый вдох – неделю. Клод видел собственную протянутую руку, видел, как пальцы ложатся на ручку палаты номер 7. Год они смыкались. Два года поворачивали ручку. Дверь была не заперта. Конечно же.

Дверь распахнулась, и Хагерти увидел, что опоздал. Он всегда будет опаздывать.

Калиш лежал на спине, раскинув руки и ноги. Брюки и исподнее запутались у него на лодыжках, ботинки были на нем. Ноги были бледные и тощие. Пенис, холодный и мокрый, лежал на бедре, как слизняк-альбинос. Лица Калиша Хагерти не видел, поскольку обитательница палаты склонилась над его телом, ткнувшись головой между правым плечом и шеей.

Время щелкнуло и потекло нормально; Хагерти на полной скорости бросился к женщине в смирительной рубашке, схватил ее за плечи, оторвал от трупа, подняв на вытянутых руках. Мелькнуло лицо Калиша и кровавое рванье на месте горла.

Сумасшедшая билась и извивалась. Клод прижал ее к стене, повыше, чтобы она не могла коснуться ногами пола. Вопли безумной, искаженные памятью и сном, отдавались в голове эхом.

В детстве он каждое лето проводил в Миссисипи, на ферме у деда с бабкой. Однажды в окрестностях появилась пантера, которая терроризировала деревню, таскала кур и собак у всей округи. А когда она здорово помяла работавшего в поле батрака, фермеры собрали отряд охотников и загнали здоровенную кошку в заросли сахарного тростника. Чтобы не рисковать призовыми собаками, загонщики просто подожгли поле. Пантера изжарилась заживо, вопя от злости и боли, как демон в аду.

Сумасшедшая открыла рот, и раздался вопль горящей пантеры.

Лицо женщины было скрыто путаницей засаленных волос, и видны были только глаза, как пара пулевых отверстий. Горло Хагерти горело от желчи, но он сумел не разжать рук.

Что дальше? Додержать ее до появления дневной смены он не сможет. А если ее отпустить, то не успеет он добраться до двери – сумасшедшая в него вцепится. Бицепсы болели, будто насаженные на вертел.

Мимо левого плеча скользнула рука в белом халате. Блеснул свет на стекле со стерильной сталью, шприц проткнул смирительную рубашку и кожу. Женщина взвизгнула и обмякла. Клод отступил, давая ей упасть на пол. Она осела тряпичной куклой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15