Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Англо-американская фантастика XX века - Анналы Хичи

ModernLib.Net / Научная фантастика / Пол Фредерик / Анналы Хичи - Чтение (стр. 11)
Автор: Пол Фредерик
Жанр: Научная фантастика
Серия: Англо-американская фантастика XX века

 

 


      – Мне кажется, я не знаю, почему.
      – Эскладар! Эскладар – вот почему! Он был моим адъютантом, и из-за него меня едва не уволили со службы! Сукин сын служил террористом и занимался этим после работы. Он был членом тайной группы генерала Берпа Хеймата в Высоком Пентагоне!
      Немного погодя я снова сказал:
      – О! – И на этот раз Кассата гневно кивнул, как будто я сказал все необходимое.
      В каком-то смысле я так и сделал, потому что всякий, кто пережил дни несчастий и терроризма, не нуждается в обсуждении, что это такое. Такое не забывается. Больше двадцати лет на всей планете взрывались бомбы, планету насиловали, грабили и душили люди, ярость которых превышала здравый смысл. И они могли только одним способом выразить свое недовольство – убить кого-то. И не одного кого-то – сотни и тысячи были убиты тем или иным способом: отравившись ядовитой насыщенной вирусами водой, в рухнувших зданиях или взорванных городах. И не определенный кто-то – террористы обрушивались на всех без разбора, на виновных (конечно, на тех, кого они считали виновными) и невинных.
      И хуже всего, что доверенные люди, высокопоставленные военные и даже главы правительств, оказывались членами террористических групп. В самом Высоком Пентагоне была раскрыта организация террористов.
      – Но Эскладар разорвал это кольцо, – сказал я, вспоминая.
      Кассата попытался засмеяться. Смех его напоминал рычание.
      – Он предал своих, чтобы спасти собственную шкуру, – сказал он. Потом неохотно добавил: – Ну, может, не только чтобы спастись. Мне кажется, он был идеалистом. Но что касается меня, это не имеет значения. Он был моим адъютантом, и из-за него мое продвижение по службе затормозилось на двадцать лет.
      Он прикончил выпивку. И, просветлев, сказал:
      – Ну, я не хотел бы заставлять ее ждать... – Тут же спохватился, но было уже поздно.
      – Кого ждать? – спросил я, и он сморщился от моего тона.
      – Ну, Робин, – жалобно сказал он, – я не думал, что вы станете возражать, если, кроме меня... ну...
      – Женщина, – сказал я, проявив поразительную догадливость. – У нас на борту заяц.
      Он не выглядел раскаивающимся.
      – Она, как и вы, всего лишь записанный мертвец, – заметил он. Такт и дипломатия никогда не были сильными сторонами Кассаты. – Я просто поместил ее запись вместе со своей. Много места она не занимает, ради Бога, а мне только нужно...
      Он замолчал, не говоря, что ему нужно. Слишком горд, чтобы просить.
      Но ему и не нужно этого.
      – Как ее зовут? – спросил я.
      – Алисия Ло. Та самая, с которой я танцевал.
      – Ну, что ж, – сказал я, – если только на один перелет. Хорошо. Не оставляйте свою подружку одну.
      Я не стал добавлять: «Держитесь от меня подальше». Мне этого и не нужно было делать. Именно так он себя и поведет, а на его месте я поступил бы точно так же.
 
      Теперь оставалось только проделать бесконечный полет.
      «Истинной любви» требуется всего двадцать три минуты, чтобы быстрее скорости света преодолеть расстояние от Сморщенной Скалы до ЗУБов. Это на самом деле очень медленно. В сущности полет даже не быстрее скорости света, потому что одиннадцать с половиной минут корабль ускоряется и одиннадцать с половиной минут тормозится (истинное время полета – всего лица, мгновение, ну, скажем, полтора мгновения). По плотским стандартам, двадцать три минуты – совсем немного.
      Но ведь мы не в стандартном времени плоти. И как много миллисекунд содержит в себе одна-единственная минута!
      К тому времени как мы отошли от астероида и Альберт устанавливал курс на спутник, я (метафорически) уже грыз свои метафорические ногти. Обычно «Истинная любовь» не выходит за пределы Солнечной системы и держится возле самой Земли, поэтому я нахожусь в постоянном контакте со своими многочисленными проектами на Земле. Они не дают мне скучать. Конечно, и это медлительно, но секунды, а не вечность! Однако не на этот раз. На этот раз радиосвязи не было. Я, конечно, мог посылать сообщения (хотя Кассата яростно возражал), но ответов все равно не получал.
      С другой стороны, присутствие Эсси всегда вознаграждает... или почти всегда. Единственный случай, когда оно не вознаграждает, это когда я погрузился в раздражение, или беспокойство, или несчастье, а боюсь, что в тот момент именно так и было. Эсси организовала джохорское окружение, прекрасный дворец, выходящий на проливы и Сингапур, а я мрачно сидел, не обращая внимания на малайзийскую пищу, которую она заказала. Эсси бросила на меня свой «о-боже-он-опять-в-этом-глупом-настроении» взгляд.
      – Тебя что-то тревожит, – сказала она.
      Я пожал плечами.
      – Значит, ты не голоден, – продолжила она, скатывая рисовый шарик, смазывая его чем-то черным – и с удовольствием положив в рот. Я сделал вид, что беру что-то с листа и жую.
      – Робин, – сказала она, – у тебя два варианта. Поговори со мной. Или поговори с Альбертом-Зигфридом – с кем угодно, только поговори. Нет смысла мучить бедную старую голову в одиночестве.
      – Наверно, ты права, – сказал я, потому что это правда. Я снова веду себя глупо.
 
      Альберт отыскал меня на Сморщенной Скале, вернее, ее имитации, которую я создал, чтобы она соответствовала моему настроению. Я был на уровне Танго, где расположены посадочные доки кораблей, бродил и разглядывал места, откуда люди, которых я знал, улетали, чтобы никогда не вернуться.
      – Вы, кажется, слегка угнетены, – виновато сказал Альберт. – Я решил посмотреть, нельзя ли нам чем-нибудь заняться.
      – Нечем, – ответил я, но не велел ему уходить. Особенно потому, что, как я был уверен, его послала Эсси.
      Он извлек трубку, раскурил ее, немного попыхтел задумчиво и потом сказал:
      – Не хотите ли сказать, что у вас сейчас на уме?
      – Не хочу, – ответил я.
      – Вы думаете, мне надоедает слышать одно и то же, Робин? – спросил он, и в этих якобы глазах было подлинное сочувствие.
      Я поколебался, потом сделал прыжок. Сказал:
      – У меня на уме все, Альберт. Подожди, я знаю, что ты собираешься сказать. Ты хочешь спросить, что в этом «все» самое главное. Хорошо. Это Враг. Он меня пугает.
      Альберт миролюбиво ответил:
      – За, в этом контексте есть много пугающего, Робин. Враг, несомненно, угрожает всем нам.
      – Нет, нет, – нетерпеливо сказал я. – Я не имею в виду угрозу. Просто то, что трудно понять.
      – Ага, – ответил он, затягиваясь и глядя на меня.
      – Я хочу сказать, что не представляю себе, что происходит во вселенной.
      – Конечно, Робин, – дружелюбно согласился он. – Конечно, не представляете. Позвольте объяснить вам многомерное пространство и еще несколько концепций...
      – Заткнись, – приказал я, сознавая, что совершаю ошибку. Все согласны, что у меня есть право на человеческие капризы, но иногда я захожу слишком далеко.
 
      Видите ли, у меня есть доступ к бесконечным знаниям, потому что я расширился.
      Я не люблю объяснять плотским людям, что произошло со мной, когда я «расширился», потому что они начинают думать, что я выше их. А я не хочу, чтобы они так считали, особенно потому, что я и на самом деле их превосхожу. И эти бесконечные запасы информации, доступные мне, только часть различий между мною и плотью.
      Разумеется, доступные мне базы данных на самом деле не бесконечны. Альберт не разрешает мне пользоваться словом «бесконечный» для всего, что можно сосчитать, и поскольку всякие знания сосредоточены в чипах, веерах или тому подобном, безусловно, их кто-то может сосчитать. Кто-то. Не я. Я не собирался подсчитывать количество битов информации и не собирался поглотить ее всю, потому что испугался.
      О. Боже, как я испугался! Чего именно? Не только Врага, хотя он страшен. Я боялся собственных размеров, которые не решался исследовать.
      Я боялся, ужасно боялся, что если начну осваивать всю информацию, позволю себе расшириться еще больше, я перестану вообще быть Робинеттом Броадхедом. Боялся, что перестану быть человеком. Боялся, что та крохотная информация, которая есть я, просто потонет в огромной накопленной информации.
      Когда вы становитесь машинной записью человеческой личности, вы изо всех сил стараетесь защитить свою человечность.
      Альберт из-за этого часто теряет со мной терпение. Он говорит, что это недостаток нервной системы. Даже Эсси иногда меня бранит. Она говорит что-нибудь вроде:
      – Дорогой глупый Робин, почему нельзя брать то, что принадлежит тебе?
      И рассказывает истории из своего детства, чтобы подбодрить меня.
      – Когда я была совсем молодой девушкой в академии, сидела в Ленинской библиотеке и забивала себе голову каким-нибудь очередным томом Булевой алгебры или по конструкции чипов, я часто заглядывала в висевшее рядом зеркало. Какой ужас, дорогой Робин! Я видела десятки миллионов томов, и мне становилось тошно. На самом деле, Робин, тошно. Меня начинало тошнить чуть ли не физически. При мысли о том, что придется поглотить все эти серые, зеленые и желтые книги, начинало рвать. Ведь это невозможно!
      Я энергично ответил:
      – Совершенно верно, Эсси. Я...
      – Но для тебя теперь это возможно, Робин! – прервала она меня. – Жуй, Робин! Открывай рот! Глотай!
      Но я не мог.
      По крайней мере не пытался. Прочно держался своей человеческой физической формы (пусть и воображаемой) и ограничений, которые с ней связаны. Пусть даже эти ограничения я сам себе устанавливаю.
      Естественно, время от времени я черпаю из этих огромных запасов. Но только чуть-чуть. Только откусываю крошечный кусочек на пиру. Можно сказать, что, обращаясь к файлу, я беру только один том. Решительно смотрю только на него и стараюсь не замечать бесконечные ряды «книг» вокруг.
      Или, еще лучше, я призываю свою свиту ученых.
      Так поступали короли. У меня все преимущества короля. Я делаю, как они. Если им нужно было узнать что-нибудь о контрапункте, они посылали за Генделем или Сальери. Если их ненадолго заинтересовало затмение, прибегал Тихо Браге. Они содержали свиту из философов, алхимиков, математиков и теологов. Двор Фридриха Великого, например, представлял собой перевернутый наизнанку университет. В нем были специалисты всех наук, каких он только сумел найти, а студенчество состояло из одного человека. Самого короля.
      Я больше король, чем любой из живших королей, и могу позволить себе больше. Могу привлечь любой авторитет по любому предмету. Они мне обходятся дешево, потому что не нужно их кормить или платить их любовницам, и это даже не «они». Все они представлены моей многоцелевой информационной программой Альбертом Эйнштейном.
      Поэтому когда я пожаловался Эсси:
      – Я хотел бы понять все эти разговоры о сжимающейся вселенной, – она просто посмотрела на меня.
      Потом сказала:
      – Ха.
      – Нет, я серьезно, – сказал я. И действительно, я говорил серьезно.
      – Спроси Альберта, – солнечно ответила она.
      – О, дьявольщина! Я знаю, что это значит. Он мне все расскажет, но будет говорить гораздо больше, чем мне нужно узнать.
      – Дорогой Робин, – сказала она, – возможно, Альберт лучше тебя знает, что именно тебе нужно узнать.
      – Дьявольщина, – сказал я.
 
      Но когда я стоял рядом с Альбертом в мрачных металлических туннелях (имитации) корабельных доков, мне показалось, что настало время. Больше нельзя откладывать.
      Я сказал:
      – Ну, хорошо, Альберт. Раскрой мне голову. Вали в нее все. Мне кажется, сейчас я это вынесу.
      Он солнечно улыбнулся мне.
      – Будет совсем не так плохо, Робин, – пообещал он и тут же поправился: – Хотя чудесно не будет. Я согласен, что нам предстоит тяжелая работа. Может быть...
      – Он огляделся. – Может быть, начнем с того, что устроимся поудобнее. С вашего разрешения?
      Конечно, он не стал ждать моего разрешения. Просто окружил нас моим кабинетом в доме на Таппановом море. Я слегка расслабился. Хлопнул в ладоши, чтобы машина-дворецкий принесла выпивку, и удобно сел. Альберт чуть насмешливо смотрел на меня, но молчал, пока я не обратился к нему:
      – Я готов.
      Он сел и, попыхивая трубкой, принялся разглядывать меня.
      – К чему именно?
      – К тому, чтобы ты рассказал мне все, что хочешь рассказать уже миллион лет.
      – Ах, Робин, – улыбнулся он, – но я так много хочу вам рассказать! Нельзя ли поточнее? Что именно вы хотите сейчас от меня услышать?
      – Я хочу знать, какая выгода Врагу от сжимающейся вселенной.
      Альберт немного подумал. Потом вздохнул.
      – О, Робин, – печально сказал он.
      – Нет, – возразил я, – никаких «О, Робин». Не нужно говорить мне, что я давно должен был сделать это, не нужно объяснять, что предварительно мне следует изучить квантовую механику иди еще что-то. Я хочу знать немедленно.
      – Вы задаете трудные задачи, Робин, – пожаловался он.
      – Сделай это! Пожалуйста...
      Он помолчал, размышляя, набивая табак в трубку.
      – Вероятно, следует скормить вам всю энчиладу [блинчик с острыми приправами], – сказал он, – как я пытался сделать раньше. Но вы отказывались слушать.
      Я внутренне напрягся.
      – Ты опять собираешься начать с девятимерного пространства?
      – С этого и со много другого, – твердо ответил он. – Все это связано. Ответ на ваш вопрос бессмыслен без всего этого.
      – Постарайся сделать попроще, – попросил я.
      Он с некоторым удивлением посмотрел на меня.
      – На этот раз вы серьезны, не так ли? Конечно, я постараюсь, мой дорогой мальчик. Знаете, что я думаю? Я думаю, лучше всего начать не с рассказа. Я вам покажу картинки.
      Я помигал.
      – Картинки?
      – Я покажу вам рождение и смерть вселенной, – довольный собой, сказал он. – Вы ведь на самом деле просили об этом.
      – Правда?
      – Да. Трудность в том, что вы просто отказывались понимать, насколько сложен этот вопрос. Потребуется некоторое время, не меньше нескольких тысяч миллисекунд, даже если вы постараетесь не прерывать...
      – Я прерву, когда мне понадобится, Альберт.
      Он согласно кивнул.
      – Да, прервете. Это одна из причин того, что потребуется так много времени. Но если вы согласны потратить время...
      – О, ради Бога, начинай!
      – Я уже начинаю, Робин. Минутку. Нужно подготовить картинку – готово, – с улыбкой заявил он.
      И тут же исчез. Вместе со своей улыбкой.
 
      Последнее, что я видел, была улыбка Альберта. Она задержалась на мгновение, потом не стало видно ничего.
      – Ты играешь со мной в Алису в Стране Чудес, – обвинил я – обвинил никого, потому что никого не было. Не было ни вкуса, ни зрения, ни осязания, ни запаха.
      Но слышать можно было, и я услышал рассудительный голос Альберта:
      – Немного забавы для начала, Робин, потому что отныне все становится очень серьезно. А теперь. Что вы видите?
      – Ничего, – ответил я.
      – Совершенно верно. Именно это вы и видите. Но то, на что вы смотрите, есть все. Это вся вселенная, Робин. Вся материя, энергия, время, пространство, которые когда-либо существовали или будут существовать. Это первичный атом, Робин, моноблок, то самое, из чего произошел Большой Взрыв.
      – Я вообще ничего не вижу.
      – Естественно. Невозможно видеть без света, а свет еще не изобретен.
      – Альберт, – сказал я, – сделай мне одолжение. Мне ненавистно это чувство пребывания нигде. Нельзя ли увидеть хоть что-нибудь?
      Недолгое молчание. Потом вернулось еле заметное улыбающееся лицо Альберта.
      – Не думаю, чтобы сильно повредило, если мы сможем видеть друг друга, – признал он. – Так лучше?
      – Гораздо лучше.
      – Отлично. Но только помните, пожалуйста, что настоящего света еще нет. Света не бывает без фотонов, а все фотоны еще находятся в одной невидимой точке. И не только это, – продолжал он, довольный собой, – даже если бы смогли видеть, не существует места, откуда можно видеть, потому что вообще еще нет никакого пространства, в котором находилось бы это «место». Пространство тоже еще не изобретено – или, если выразиться точнее, все пространство, и весь свет, и все остальное все еще находится в единой точке вот здесь.
      – В таком случае, – мрачно сказал я, – что ты имеешь в виду, говоря «здесь»?
      – Ах, Робин! – благодарно воскликнул он. – Вы на самом деле не так уж тупы! Прекрасный вопрос – к несчастью, подобно большинству хороших вопрос, он бессмыслен. Ответ таков: вопрос поставлен неверно. Здесь нет никакого «здесь», есть только видимость «здесь», потому что я стараюсь показать вам то, что по определению нельзя показать.
      Я начинал терять терпение.
      – Альберт, – сказал я, – если так будет продолжаться...
      – Подождите, – приказал он. – Не сдавайтесь. Шоу еще не началось, Робин; я только устанавливаю декорации. Для того, чтобы понять, как началась вселенная, вы должны отказаться от своих предубеждений относительно «времени», и «пространства», и «видения». В этот момент, примерно восемнадцать миллиардов лет назад, ничего подобного не существует.
      – Если время еще не существует, – мудро заметил я, – откуда ты знаешь, что это восемнадцать миллиардов лет назад?
      – Еще один прекрасный вопрос! И такой же прекрасный ответ. Верно, что до Большого Взрыва такой вещи, как время, не существовало. Так что то, на что вы смотрите, могло существовать восемнадцать миллиардов лет назад. А могло и восемнадцать миллиардов триллионов квадрильонов квинтильонов и еще чего угодно лет назад. Вопрос задан неверно. Но этот... объект... он существовал, Робин. А потом взорвался.
      Я отскочил. Он действительно взорвался, прямо у меня на глазах. Ничто неожиданно стало чем-то, точкой ослепительно яркого света, и эта точка взорвалась.
      Словно у меня на коленях взорвалась водородная бомба. Я почти чувствовал, как сморщиваюсь, испаряюсь, превращаюсь в плазму и рассеиваюсь. Раскаты грома ударили в мои несуществующие уши и забили по моему бестелесному телу.
      – Боже мой! – закричал я.
      Альберт задумчиво сказал:
      – Возможно. – Эта мысль, казалось, доставила ему удовольствие. – Я хочу сказать, не в смысле персонифицированного божества – вы меня для этого слишком хорошо знаете. Но здесь, несомненно, произошло Сотворение, вот и все.
      – Что же произошло?
      – Как что. Взорвался Большой Взрыв, – удивленно ответил Альберт. – Его вы и видите. Я думал, вы узнали его. Началась вселенная.
      – И сразу остановилась, – заметил я, приходя в себя. Потому что взрыв застыл.
      – Я остановил его, да, потому что хочу, чтобы вы все хорошо разглядели. Вселенная еще молода, ее возраст приблизительно десять в степени минус тридцать секунд. О более раннем периоде не могу ничего сказать, потому что и сам не знаю. Не могу даже сказать, насколько велика вселенная или то, что вы можете назвать то-что-существовало-до-вселенной. Вероятно, больше протона. Может быть, меньше шарика для пинг-понга. Могу сказать – мне кажется, – что преобладающей силой здесь были, вероятно, сильные ядерные взаимодействия или, возможно, тяготение. Так как здесь все компактно, сила тяготения, конечно, очень велика. Очень велика. И температура тоже. Точно не могу сказать, насколько. Вероятно – так, как только возможно. Есть некие теоретические предпосылки, позволяющие считать, что максимально возможная температура достигает порядка десять в двенадцатой степени градусов Кельвина – могу привести аргументы, если хотите...
      – Только если это абсолютно необходимо!
      Он неохотно сказал:
      – Не думаю, чтобы в данный момент это было абсолютно необходимо. Ну, ладно. Позвольте сообщить, что я еще могу сказать. Не могу ничего особенного сказать о сцене, на которую вы сейчас смотрите, кроме некоторых моментов, которые вам и самому, по-видимому, очевидны. Например, этот фейерверк, на который вы смотрите, действительно содержит в себе все. Атомы и частицы, из которых в данный момент состоите вы, и я, и «Истинная любовь», и Сторожевое Колесо, и Земля, и Солнце, и планета Юпитер, и Магеллановы Облака, и все галактики в скоплении Девы, и...
      – И все остальное, хорошо, – сказал я, чтобы остановить его. – Я понял. Это нечто огромное.
      – Ах, – удовлетворенно сказал он, – но видите ли, вы не поняли. Оно не большое. Я позволил себе некоторые вольности, видите ли. Чуть преувеличил, потому что Большой Взрыв на самом деле был не такой уж большой. Насколько велик, по вашему, этот огненный шар?
      – Не могу сказать. Может, тысячу световых лет.
      Он покачал головой и задумчиво сказал:
      – Не думаю. Меньше. Может, у Взрыва вообще нет размера, потому что пространство изобретено еще совсем недавно. Нет, он определенно маленький. Но содержит в себе все. Понятно?.
      Я только взглянул на него, и он сразу смягчился.
      – Я знаю, вам очень трудно, Робин, но я хочу быть уверен, что вы поняли. Теперь относительно «взрыва». Никакого «звука», конечно, не было. Не существовало среды для распространения звука. Кстати, не было для этого и места; это еще одна небольшая вольность, которую я себе позволил. Более важно то, что Большой Взрыв не походил на взрывы, которые начинаются от фейерверка и распространяются, потому что газы расширяются в воздухе, потому что...
      – Потому что тут нет никакого воздуха, верно? Или даже пространства.
      – Очень хорошо, Робин! Но есть и еще одно отличие этого Взрыва от всех остальных взрывов. Он не расширяется, как воздушный шарик или как химический или ядерный взрыв. Это нечто совершенно другое. Вы видели японские бумажные кораблики, когда их опускают в аквариум? Пропитываясь водой, они расширяются. Больше похоже на это. Но то, что пропитывало этот первоначальный – назовите как угодно – атом, совсем не вода. А пространство. Вселенная не взорвалась. Она раздулась. Очень быстро и очень далеко. И продолжает делать это.
      Я сказал:
      – О!
 
      Альберт некоторое время выжидательно смотрел на меня. Потом вздохнул, и взрыв продолжил взрываться.
      Он окружил нас. Я думал, он поглотит нас. Нет. Но мы погрузились в море ослепительного света. И из него послышался голос Альберта.
      – Я собираюсь передвинуть нас на несколько световых лет, – сказал он. – Не знаю, насколько, просто хочу, чтобы мы посмотрели с некоторого удаления. – Большой огненный шар сократился и полетел от нас, пока не стал размером с полную Луну.
      – Теперь вселенная уже состарилась, – сказал Альберт.
      – Ей примерно сотая доля секунды. Она горяча. Температура примерно десять в одиннадцатой степени градусов Кельвина. И она плотна. Я не имею в виду просто плотность материи. Материи еще нет. Вселенная слишком плотна для нее. Вселенная представляет собой массу электронов, позитронов, нейтрино и фотонов. Плотность ее примерно в четыре на десять в девятой степени раз плотнее воды. Вы знаете, что это означает?
      – Мне кажется, я понимаю, как плотна плотность, но как горяча температура?
      Альберт задумчиво сказал:
      – Невозможно объяснить, потому что ничто не может быть таким горячим. Не с чем сравнивать. Мне придется воспользоваться одним из тех терминов, которые вы ненавидите. Вся вселенная находится в «термическом равновесии».
      – Ну, Альберт... – начал я.
      – Нет, выслушайте меня! – рявкнул он. – Это просто означает, что все частицы взаимодействуют и меняются. Представьте себе миллиарды триллионов выключателей, которые случайно срабатывают. В любой момент сколько их включается, примерно столько же и выключается, так что сохраняется общая сумма; это и есть равновесие. Конечно, там никаких выключателей нет. Электроны и позитроны взаимно аннигилируются, производя, нейтрино и фотоны, и наоборот; но в одно и то же время количество разных событий уравновешивается. В результате равновесие. Хотя внутри этого равновесного состояния все мечется как сумасшедшее.
      Я сказал:
      – Вероятно, так и есть, Альберт, но тебе понадобилось дьявольски много времени, чтобы добраться до сотой доли секунды. А ведь нам предстоят восемнадцать миллиардов лет.
      – О, – ответил он, – отныне мы двинемся гораздо быстрее. Не нужно выскакивать вперед, Робин. Идем дальше. – И отдаленный огненный шар расширился. – Десятая секунды – теперь температура упала до трех на десять в десятой градусов Кельвина. Одна секунда – она упала еще втрое. Теперь – позвольте на мгновение задержаться. Прошло четырнадцать секунд после Большого Взрыва. Вселенная еще втрое похолодела; теперь ее температура всего три на десять в девятой степени градусов Кельвина. Это означает, что равновесие начинает нарушаться, потому что электроны и позитроны аннигилируются быстрее, чем производят противоположную реакцию. Мы остановились в этом пункте, Робин, потому что тут находится ответ на ваш вопрос.
      – Ну, – как можно тактичнее сказал я, – если тебе не все равно, почему было сразу не дать мне ответ и не смотреть все это шоу?
      – Потому что мне не все равно, – сердито ответил он, – а вы не понимаете. Но мы пойдем еще быстрее. Теперь мы в нескольких минутах от взрыва. Температура уменьшилась еще втрое: она всего десять в девятой степени Кельвина. Становится так холодно, что возникают протоны и нейтроны. Они даже начинают объединяться в ядра водорода и гелия. Настоящая материя – и почти материя! Это пока только пара, а не атомы. И вся эта так называемая материя сосредоточивает в себе лишь ничтожную долю массы вселенной. А все остальное – свет и нейтрино. Есть немного электронов, но вряд ли существуют позитроны.
      – Как это? – удивленно спросил я. – А куда девались позитроны?
      – С самого начала электронов было больше, чем позитронов. Так что когда они взаимно аннигилировались, остались лишние электроны.
      – Почему?
      – Ах, Робин, – серьезно ответил он, – это лучший из всех вопросов. Я дам вам ответ, который вы, вероятно, не поймете. Поскольку электроны и позитроны, как и все другие частицы, всего лишь колебания замкнутых струн, то число этих частиц в основном случайно, бы хотите углубиться в теорию суперструн? Не думаю. Просто помните слово «случайно», и пойдемте дальше.
      – Минутку, Альберт, – сказал я. – Где мы сейчас?
      – Примерно через двести секунд после Большого Взрыва.
      – Гм, – сказал я. – Альберт. У нас впереди по-прежнему миллиарды и миллиарды лет...
      – Больше, Робин. Гораздо больше.
      – Замечательно. И если нам потребовалось столько времени на несколько минут, значит...
      – Робин, – сказал Альберт, – вы можете отказаться в любую минуту, но тогда как я смогу ответить на вопросы, которые вы, конечно, будете продолжать задавать? Можем сделать небольшой перерыв, чтобы вы все это усвоили. Или, еще лучше, я могу ускорить движение.
      – Да, – ответил я, без всякого удовольствия глядя на сверкающий шар, в котором все.
 
      Я не хотел перерыва. На самом деле я хотел, чтобы все кончилось.
      Признаю, что Альберт всегда знает, что хорошо для меня. Чего он не понимает, так это, что «хорошо» – абстрактная концепция, и часто хорошо для меня то, чего я совсем не хочу. Я уже почти пожалел, что занялся всем этим делом, потому что мне оно не доставляло удовольствия.
      Поэтому я хорошо знал, какая из трех альтернатив Альберта мне нужнее всего. Я предпочел бы первый выход, потому что вся эта жара и давление меня уже утомили, а больше всего надоело сидеть неизвестно где в пустоте. Второй выход – сделать перерыв у, может быть, немного расслабиться с Эсси.
      Так что я выбрал третий.
      – Давай побыстрее, Альберт.
      – Конечно, Робин. Идем дальше.
      Шар угрожающе раздулся. Он по-прежнему представлял собой просто шар. Никаких звезд или планет, даже никаких комков в этом пудинге. Просто масса нерассортированного вещества, очень яркого. Впрочем, теперь она казалась несколько менее яркой, чем раньше.
      – Мы шагнули далеко вперед, – счастливо сказал Альберт. – Прошло примерно с полмиллиона лет. Температура действительно сильно упала. Теперь она всего около четырех тысяч градусов Кельвина. Существует множество гораздо более горячих звезд, но, конечно, мы говорим не об отдельных точках, а о средней температуре всего. Вы заметили, что шар теперь не такой яркий? До сих пор вселенная была радиационно-доминировавшей. Преобладали в ней фотоны. Теперь начинает доминировать материя.
      – Потому что больше не осталось фотонов, верно?
      – Нет, боюсь, неверно, – виновато сказал Альберт. – Фотонов по-прежнему много, но общая температура ниже, что означает, что в среднем на каждый фотон приходится меньше энергии. Отныне материя перевешивает во вселенной радиацию... вот так... – Шар еще больше раздулся и потемнел. – Миновало еще несколько сотен тысяч лет, и температура упала еще на тысячу градусов. В соответствии с законом Вайнберга: «Время, которое требуется вселенной, чтобы перейти от одной температуры к другой, более низкой, пропорционально разнице квадратов температур». Не думаю, чтобы вам нужно было понимать это, Робин, – печально добавил он, – хотя это прекрасное доказательство десятимерной суперсимметрии...
      – Кончай, Альберт! Почему эта проклятая штука такая темная?
      – Ах, – благодарно сказал он, – это интересный момент. Сейчас так много ядерных и электроноподобных частиц, что они закрывают свет. Так что вселенная становится непрозрачной. Но это изменится. До сих пор у нас были электроны и протоны, но вселенная была так горяча, что они и оставались в таком состоянии. Как свободные частицы. Они не могли объединяться. Вернее, они непрерывно объединялись, образуя атомы, но температура тут же разрушала их. Теперь передвинем камеру, – шар снова увеличился и неожиданно стал ярче, – и внезапно – смотрите, Робин! Смесь прояснилась! Сквозь нее пробился свет. Электроны и протоны соединились, образовав атомы, и фотоны снова могут пролетать свободно!
      Он помолчал. Его еле видное лицо довольно улыбалось.
      Я напряженно думал, глядя на шар. Он начал демонстрировать – нет, не структуру, но по крайней мере намеки на то, что внутри что-то происходит, как на планете Уран, видимой издалека.
      – Альберт, – сказал я. – Это все прекрасно, но смотри, тут еще очень много фотонов, верно? Так почему они не соединяются и не создают еще больше частиц, чтобы вселенная снова стала непрозрачной?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21