Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гунны

ModernLib.Net / Историческая проза / Костейн Томас / Гунны - Чтение (стр. 6)
Автор: Костейн Томас
Жанр: Историческая проза

 

 


— Кто здесь? — спросили из темноты. Тон не оставлял сомнений, что Сидо рассержен.

— Это я, Николан. Я пришел посмотреть, как себя чувствуют наши друзья.

Он услышал над головой посвист хлыста.

— Чего тебя принесло в такую рань? Ты только поднял меня с постели. Я уж подумал, что кто-то хочет украсть лошадей. В темноте я тебя не разглядел, так что едва не прошелся кнутом по твоей спине. А следовало бы задать тебе трепку, — пробурчал Сидо. — Если еще раз увижу тебя здесь ночью, господин Ник, получишь по заслугам.

Николан знал, что у Сидо слово не расходится с делом. Проделки юноши частенько оканчивались общением хлыста надсмотрщика с его ногами.

— Но они откликаются на мой свист, — торжествующе воскликнул он. — Ты слышал, как они скакали через луг. Не скакали, а просто летели. Я думаю, в этом году они выиграют скачки.

Сидо покивал.

— В этом году у нас отличные лошади. Глаза нужного цвета, ни намека на синеву. Точеные шеи, сильные спины. Когда они вырастут, они будут котироваться выше арабских скакунов. Но говорить, выиграют они скачки или нет, пока рано. Все решится там.

— Я уверен в нашей победе, — уверенно заявил Николан.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы он мог разглядеть на шее каждой лошади амулет против яда и злых чар.

И в этот самый момент до них донесся поднявшийся у дома шум: крики мужчин, вопли женщин, удары мечей о щиты. Вспомнив вечерний разговор, Николан понял, что это все значит: ненавистный Ванний явился, чтобы завладеть собственностью Ильдербурфов, а его отец взялся за меч, дабы изгнать незванного гостя. Юноша тут повернулся и бросился к дому.

Сидо так же догадался, что сие означает. Появления Ванния ждали давно. Он понял, что помочь ничем не сможет: схватка закончится до того, как он успеет добежать до дома. А потому решил сделать то, что в его силах: спрятать лучших лошадей в Черной лощине. Сложив руки рупором, он прокричал помощникам несколько коротких команд, и через пару-тройку минут лошади, сбитые в плотный табун, покинули луг.


Борьба уже завершилась трагическим концом, когда Николан взбежал на зеленый холм, на котором стоял дом Ильдербурфов. Сопротивление длилось недолго, поскольку часовой, оставленный следить за дорогой, задремал, и удар римского меча лишил его чувств до того, как он успел поднять тревогу. Саладар, спавший очень чутко, схватился за меч лишь когда на каменным плитам двора зацокали железные подковы. Но нападающих было куда больше, поэтому он и трое его верных слуг упали, пронзенные мечами.

И Николан, вбежав во двор, увидел мать, стоящую перед Ваннием со связанными за спиной руками, с посеревшим от горя лицом. Тело его отца лежало на плитах. Привычный мальчику мир разом рухнул, и он не оказал никакого сопротивления двум прислужникам Ванния, которые грубо схватили его и подтащили к матери.

Ванний развалился в прекрасном кресле, сработанном мастерами Греции, которое вытащили из дома. Жирный, обрюзгший, с лицом, покрытым паутиной фиолетовых вен.

— Это сын? — пренебрежительно спросил он.

Получив подтверждение, что Николан — законный наследник земель и собственности Ильдербурфов, Ванний вяло махнул рукой в сторону тела Саладара.

— Все, что принадлежало этому предателю, конфисковано, — взгляд его налитых кровью глаз остановился на Николане. Парня вместе с матерью вышвырнуть отсюда. Если, конечно, Тригетий, думающий лишь о собственной выгоде, даст за них разумную цену.

— Нас продадут в рабство, — прошептала ему Аманина. Николан едва узнал голос матери, в котором не осталось ничего человеческого.

Тут он обратил внимание на мужчину, стоящего у кресла, в котором развалился Ванний, римлянина с цепким взглядом и шрамом на щеке, придававшем лицу злодейское выражение. Он понял, что смотрит на Тригетия. На плато каждый слышал о нем, беспринципном работорговце.

Подумав, Тригетий назвал свою цену.

— Этого мало, мой прижимистый Тригетий, — заявил губернатор. — Столько стоит одна вдова, а ты получаешь впридачу и мальчишку.

Тригетий более не смотрел на Аманину, уже решив для себя, что продаст ее с немалой выгодой пожилому римлянину, обожающему красивых рабынь. Теперь он пристально разглядывал Николана.

— Он такой тощий. На его теле можно пересчитать все ребра. Едва ли кто польстится на него.

— Я обращусь к Аттиле! — вскричал Николан. — Мой отец не нарушал законов. Ты убил его, чтобы он не мог сказать и слова в свою защиту.

Глаза Ванния повернулись к юноше.

— Я представляю здесь Аттилу и действую от его имени. Обращаясь к Аттиле, ты обращаешься ко мне. Вбей это себе в голову, несмышленыш.

— Аттила не знает, что ты творишь от его имени, — не унимался Николан. — Все говорят, что он милостив к тем, кто признает его власть.

— Этому петушку надо укоротить гребешок, — в голосе Ванния послышались сердитые нотки. — Пожалуй, мне не найти ему большего наказания, чем передать в руки любезнейшего Тригетия, который знает, как заставить человека придержать язык и смирить гордыню. После того, что он мне наговорил, я более не желаю торговаться. Бери их обоих, о добрый Тригетий. Добавь этот опал, что ты носишь на шее, и я соглашусь на твою цену.

Работорговец снял драгоценный камень с тяжелой золотой цепочки.

— Я дам тебе только опал. Цепь стоит куда больше, чем этот юный наглец, — он опустил камень в подставленную ладонь губернатора. — По рукам, о Ванний. Я заплачу тебе римским золотом, да ты и не согласишься на другую плату. Позволь сказать тебе, что я с радостью расстаюсь с этим камнем. Подозреваю, он приносил мне только неприятности…

— Николан, ни слова больше, — прошептала Аманина на ухо сыну. — Нам будет только хуже, если ты их разозлишь.

А Тригетий повернулся к своему слуге.

— Свяжи парню руки. Мы отбываем немедленно, и я не хочу, чтобы он сбежал. Если начнет выкабениваться, познакомь его со своим кнутом.


К концу дня к каравану римского торговца добавилась еще дюжина рабов, мужчин и женщин, запуганных настолько, что они не решались даже шептаться между собой. Были среди них и те, кого Тригетий купил не у Ванния, а у жителей плоскогорья, продавших в рабство своих соотечественников. Из соображений безопасности Тригетий разбил лагерь вдалеке от дороги. Двоих своих слуг отправил в дозор, а остальные занялись приготовлением пищи. Николану и его матери есть совсем не хотелось, и работорговец, от глаз которого ничего не ускользало, не замедлил предостеречь их.

— Если завтра вы упадете на дороге без чувств или будете отставать, пеняйте на себя. Для рабов у меня припасено сильнодействующее снадобье.

— Сегодня утром у меня убили мужа, — напомнила ему Аманина.

Торговец покачал головой.

— Тебе бы лучше думать о завтрашнем дне, когда голод заставит забыть о горе, — он оглядел ее с головы до ног. — Ты же порядочная женщина. Присядь, и я кое-что расскажу тебе, для твоей же пользы, — и сел сам. — Я занимаюсь торговлей рабами и стремлюсь к тому, чтобы получить максимальную прибыль. Я человек не жестокий, но не могу смешивать чувства и работу. Сфера моей деятельности — пограничные провинции, из которых недавно ушли римляне. Чем неопределеннее там обстановка, тем мне легче покупать рабов по низким ценам. Чаще всего я покупаю детей. Их продают родители. Если голодных ртов становится слишком много, с какими-то расстаются, чтобы прокормить остальных. С детьми у меня никаких хлопот. Один щелчок кнута, и они уже все понимают. Но наибольший навар дают мне такие женщины, как ты, благородного происхождения, приятной наружности, в теле. Возможно, ты мне не поверишь, но в данной ситуации наши интересы совпадают. Тебе нужны хороший хозяин и легкая жизнь, и именно он даст мне за тебя самую высокую цену, — Тригетий покивал, как бы подчеркивая последнюю фразу. — В знатных римских семьях всегда есть работа для рабыни. Я могу найти такую, что ищет auro praepositia. Эта работа вполне подойдет тебе, поскольку всех-то делов — держать золотое блюдо и следить, чтобы оно всегда блестело. Семьям постоянно требуются lectors. Часто нужна corinthiaria, присматривающая за бронзовыми вазами. Несколько ниже, но тоже вполне достойное место structia, которая присматривает за приготовлением кондитерских изделий, или panicoctaria, на которую возложена выпечка тортов, — в глазах его блеснул огонек. — Есть еще более легкие занятия, о которых мне нет нужды упоминать, поскольку ты высоконравственная женщина. На тебя в Риме найдется много покупателей, готовых заплатить высокую цену. И чем старше покупатель, тем выше цена.

Аманина не ответила. Изнемогая от стыда, она сидела, склонив голову, сцепив руки.

— Но, если ты не будешь следить за собой, женщина, я продам тебя не в столь высокородную семью. И станешь ты auditia, которая прибирается по дому, или cubicularia, что перестилает постели. Именно это ждет тебя, если ты будешь плакать и похудеешь. Никому не нужны женщины с дряблой кожей и тощими бедрами.

— Моей маме очень плохо, — вмешался Николан, стоявший рядом. — Я требую, чтобы ее оставили в покое.

Тригетий медленно поднялся.

— Я пытался помочь, хотя мне следовало отдать вас обоих моим людям, дабы вас как следует выпороли. Именно такие петушки, как ты, доставляют мне хлопоты. Пусть это будет для тебя уроком, — и хлыст торговца опустился на плечи Николана. Острая боль пронзила его тело, инстинктивно он подался назад. — Хочешь получить двадцать таких же ударов? Будь уверен, получишь, если еще раз скажешь хоть слово.

Весь следующий день у Николана так саднили плечо и шея, что он шел рядом с матерью, не раскрывая рта. Думал он об отце, и душу его переполняли ярость и отчаяние. Когда караван остановился на ночь и большинство пленников набросились на грубую, пересоленную еду, Николан придвинулся вплотную к матери, наклонился к ее уху.

— Мы этого не вынесем, — прошептал он. — И должны подумать о побеге. Я еще не знаю, как это сделать, но что-нибудь да придумаю. Надо не только убежать, но и найти дорогу домой. Я намерен нарисовать карту.

Его мать в отчаянии покачала головой.

— Николан, не тешь себя беспочвенными надеждами, — шепнула она в ответ. — Для тебя рабство не будет в тягость, любимый мой сын. Ты вырастешь высоким и сильным и со временем сможешь купить себе свободу. Говорят, в Риме полно свободных людей, когда-то бывших рабами, и они богаты и влиятельны. Если же ты попытаешься убежать, сын мой, и тебя поймают, все будет кончено. Тебя распнут на кресте. Они поступают так со всеми беглыми рабами, — по ее телу пробежала дрожь. — Обещай мне сохранять благоразумие. Да и зачем, — и тут он увидел, как по ее щеке покатилась первая слеза, — …зачем нам возвращаться домой? Нас вновь схватят и продадут другому работорговцу.

— Мама, но что будет с тобой?

— Сын мой, это неважно. Я потеряла желание жить, увидев, как твой отец рухнул, пронзенный мечами.

Николан долго молчал, прежде чем заговорить вновь.

— Я не хочу причинять тебе большего горя. Возможно, ты права и убежать невозможно. Но карту я вычерчу. Чтобы хоть чем-то занять себя.

Следующей ночью, когда все уснули, Николан пробрался к костру и нашел в золе обуглившийся корешок. Его мать оторвала от подола полоску материи. На ней-то, разделенной на квадратные пуски, Николан и начал рисовать карту.

И сразу открыл в себе способности, о существовании которых даже не подозревал. Выяснилось, что он легко определяет расстояния и высоты, а его рука без труда переносит увиденное на материю. Закончив первый рисунок, он уже не сомневался, что, следуя своим записям, доберется домой.

С той поры каждый день он внимательно следил за дорогой, отмечая все особенности, измеряя расстояния. А каждый вечер вычерчивал пройденный путь на очередном квадратике белой материи. Квадратики он складывал в потайной карман на поясе.


Среди рабов был высокий мужчина средних лет, которого звали Сарий. Обычно Николан шел рядом с матерью, но так получилось, что в один из дней оказался в замыкающем ряду колонны, куда всегда ставили прихрамывающего Сария. Они разговорились и мужчина рассказал Николана свою историю. Он родился и вырос в Иллирикуме свободным человеком, но женился на рабыне. Амага родила ему двух сыновей, а ее хозяин объявил их своей собственностью. Когда они выросли, он продал их работорговцу.

— Моя Амага умерла, — вздохнул несчастный отец. — Потом я узнал, что мои сыновья куплены римским сенатором. Я решил, что обязательно должен повидаться с ними. И хоть как-то помочь им. А со временем, может, и выкупить. Но ничего этого я не мог сделать, оставаясь в Иллирикуме, — Сарий грустно покачал головой. — Оставалось только одно. Я продал себя Тригетию. На деньги, которые он заплатил мне, а заплатить он постарался как можно меньше, я, возможно, смогу купить свободу моим бедным сыновьям. Если мне удастся их разыскать.

— А что случится с тобой? — спросил Николан.

Сарий повернулся к нему.

— Мне все равно, — воскликнул он, — если только они обретут свободу.

И, наконец, наступил день, когда на горизонте оказались стены великого города, который охочие до перемен римляне построили на берегу Адриатики. Над стенами виднелись крыши беломраморных дворцов и купола великолепных соборов. Сарий, как обычно, хромающий позади, вскинул палку, предлагая Николану подойти к нему.

— Ты слышал новость? — прошептал он, когда они оказались рядом.

— Я ничего не слышал, — признался Николан.

— Нас продадут здесь, в Равенне.

Николан повернулся к своему спутнику и увидел, что его лицо почернело от горя.

— Но Тригетий не может продать тебя. Он же пообещал привезти тебя в Рим.

— Обещание, данное рабу — ничто, — с горечью ответил Сарий. — Его можно тут же нарушить, — он застонал от отчаяния. — Тригетий выбрал Равенну, потому что здесь живут теперь многие богатые римляне, переехавшие сюда вслед за старухой (он имел в виду мать императора Галлу Плачиду). Поговаривают, что и император намерен перебраться в Равенну. Так что цены идут вверх. И рабов тут можно продать дороже, чем в Риме, — и не обращая внимания на надсмотрщика, выразительно помахивающего кнутом, несчастный отец воскликнул. — Прощайте, бедные мои сыновья! Я вас никогда не увижу!

Николан попытался утешить его, заметив, что у богатых римлян, что покупают рабов в Равенне, наверняка есть дома и в Риме. Так что ему не стоит терять надежду: он еще мог попасть в столицу империи.

— Я уже подумал об этом, — вздохнул Сарий. — Но это слабое утешение.

На следующий день рабам-мужчинам, спавшим во дворе харчевни за городскими стенами, приказали раздеться догола. Затем по очереди они опускали обе ноги в ведро с белой краской. После чего сидели на влажных от росы булыжниках мостовой, положив ноги на деревяшки, давая краске подсохнуть.

Николан спросил своего соседа, что означает сия процедура.

Белые ноги, — пояснил он, — свидетельство того, что мы — варвары, впервые ступающие на территорию их империи. И покупатели, что будут оглядывать нас со всех сторон, совать пальцы в рот и тыкать в живот, поймут это безо всяких вопросов.

— Нас будут продавать голыми?

Его собеседник кивнул.

— Они хотят видеть, что покупают.

— А женщин?

— И они будут, в чем мать родила. Потому-то на невольничьем рынке полно народу. Многие приходят сюда каждый день. У большинства за душой нет и ломаного гроша, но зато есть возможность вдоволь наглядеться на обнаженных девушек.

Николана охватила злость. Он спрашивал себя, неужели и его матери придется пройти через это унижение. Он не сомневался, что она умрет от стыда, если ее заставят выйти на люди голой. Он посмотрел на свои закованные в цепи руки. Неужели он ничего не мог с этим поделать? Он обратился к охраннику и попросил того позвать Тригетия.

Охранник рассмеялся и взмахнул хлыстом.

— Позвать хозяина? Глупый раб, я исполосую тебя хлыстом, если ты раскроешь рот.

Невольничий рынок представлял собой круглую площадку со скамьями высотой в два фута, тянущимися по периметру. Тригетий арендовал половину скамей. Николан стоял на в секторе, отведенном мужчинам и не решался взглянуть в сторону женщин. Табличка с ценой была прилеплена к его животу, но, в отличие от остальных, он не пожелал наклониться и посмотреть, в какую сумму оценил его торговец. Он же высоко поднял голову, не отрывая глаз от синего неба.

Покупатели и зеваки ходили вдоль скамей. Больше всего народу толпилось у рабов Тригетия и разговоры только и шли о том, каких он привез здоровых мужчин и грудастых женщин. Иногда кто-то из покупателей подходил вплотную и щупал бицепс Николана.

— Тебя никогда не продадут, — прошептал мужчина, стоящий рядом с ним. — Ты не стоишь тех денег, что просят за тебя. Ты кто, сын немецкого короля или сарматийского барона?

— А какую цену назначила за Сария? — спросил в свою очередь Николан.

Этот несчастный стоял с краю и по бледности его щек чувствовалось, что он не ждет от грядущего ничего хорошего.

— Низкую, — ответил мужчина. — Его купят одним из первых.

Мужчина не ошибся. Старик-римлянин с крючковатым носом остановился перед Сарием и щелкнул пальцами, показывая, что берет этого раба. Бледного, как полотно, Сария, еще не верящего в случившееся, столкнули со скамьи, и он рухнул у ног своего нового хозяина.

Несколько минут спустя к Николану подошел охранник.

— Слезай, — скомандовал он.

— Меня купили? — спросил Николан.

— Ты слышал, что я сказал? — гаркнул охранник. — Слезай со скамьи. Да, тебя купили. Не знаю, почему. Мне представляется, что ты издохнешь, не проработав и дня.

Николан набрался храбрости и посмотрел на женщин. Их ряд заметно поредел. Его матери среди оставшихся не было.

Он облегченно вздохнул. Наверное Тригетий, из уважения к матери, не стал выставлять ее на невольничий рынок, а решил отвезти в Рим. Но мысль эта тут же уступила место другой, более реальной. Скорее всего, покупатель на его мать нашелся сразу и уже увел ее с собой.

Может, оно и к лучшему, подумал Николан. Все равно он ничего не мог для нее сделать, как бы страстно этого не хотел. Не было рядом человека, к которому он мог обратиться за помощью. Его ввергли в мир, где цари побежденных становились рабами победителей, а герои гибли под ударами кнута надсмотрщиков. Если они были бессильны, что же ожидали от него? Да, он мог выхватит меч у высокого негра-распорядителя, что стоял посреди невольничьего рынка, и отбиваться, пока его не убьют. Но самоубийство сына ничем не облегчило бы участь матери.

— Следуй за мной, — скомандовал охранник.

Николана отвели в подземную комнату, где купленные рабы ожидали, пока за ними придут хозяева. Несколько минут спустя к нему подошел Тригетий, присел рядом.

— Я получил за тебя хорошие деньги, — он удовлетворенно кивнул. — Тебя продали Аэцию.

Николан изумленно вскинул глаза на работорговца. Аэций правил Римом. Смерть Бонифаче, единственного его соперника, восемь лет тому назад открыла путь наверх честолюбивому римлянину, который провел молодость при дворе правителя гуннов, а затем стал одним из лучших полководцев империи. Несмотря на враждебность Плачиды, матери слабовольного императора, Аэций полностью контролировал Рим и провинции.

Работорговец вновь кивнул.

— Для тебя это великий шанс. Поскольку ты умеешь читать и писать, ты сможешь выдвинуться на его службе. Аэций — величайший человек этого мира, не считая, разумеется, того монстра, чьи владения мы недавно покинули. Я продал ему много рабов, так что хорошо его знаю. Он полагается на мое суждение, и моей рекомендации вполне хватило для того, чтобы его представитель отсчитал за тебя требуемую сумму.

— Что он со мной сделает?

Тригетий вскинул руки.

— Кто я такой, чтобы судить о деяниях Аэция? Ему нужны образованные рабы, поскольку он ведает всеми делами Римской империи. Молодой император — обжора и болван, и Аэций более не советуется с ним. Старуха… — Николан знал, что речь идет о Плачиде, — ненавидит его, но ничего не может поделать. Ей остается лишь кусать локти в своем дворце в Равенне, и клясться, что придет день, когда по ее приказу ему отрубят голову. Но пока империей правит Аэций.

— Что ты сделал с моей матерью?

— Продал ее, — с довольной улыбкой ответил Тригетий. — Вчера вечером. Ее хозяин — богатый мужчина преклонных лет, у которого есть дома и в Равенне, и в Риме. Ей будет у него хорошо, если она проявит благоразумие.

— Боюсь, моей матери все равно, что ждет ее в будущем.

— Я заметил, что здоровье у нее пошатнулось. Потому-то и постарался продать ее как можно быстрее. Есть особые снадобья, которые дают рабам перед тем, как выставить их на продажу. Он них розовеют щеки и блестят глаза. Молоденькие девушки становятся такими очаровательными, что покупатели буквально дерутся из-за них. Я редко прибегаю к таким методам, мне надо заботится о собственной репутации. Твою мать я продал и без этого. Старичок, что купил ее, остался очень доволен.

— Смогу я увидеть ее до того, как нас разделят? — спросил Николан.

— Время еще есть. Я пойду в этом тебе навстречу, потому что неплохо заработал на вас. А ты скажешь представителю Аэция, как хорошо забочусь я о своих рабах, — Тригетий поднялся. — Пойдем со мной.

Его мать сидела в углу, отведенном для женщин. С ее рук и ног сняли цепи. Николан присел рядом с ней.

— Ты знаешь, что нас обоих продали? — спросил он.

— Да, сын мой. Тебя увезут в Рим. При дворе столь влиятельного человека тебе, несомненно, не грозит жестокое обращение.

— Я и представить себе не могу, каково мне будет.

— Будь осторожным и осмотрительным, мой бедный сын. Ты молод, и должен думать о будущем.

— Я думаю только о тебе. Мама, мама, что будет с тобой? Ты видела мужчину, который стал твоим хозяином?

— Еще нет, — она наклонилась и погладила его по руке. — Сын мой, мне все равно, какой он, потому что конец мой близок. Я присоединясь к отцу в той земле, куда улетела его душа, — она заглянула в глаза Николану. — Сын мой, боюсь, я была больше женой, чем матерью. Мои мысли всегда занимал твой отец, умерший у меня на глазах, а не сын, которому суждено жить в этом жестоком мире.

— Я выживу, мама, — заверил ее Николан. Мужчина должен крепко стоять на ногах, даже если они выкрашены белой краской. Не бойся за меня. Придет час, и я убегу, чтобы отомстить и тебя, и за отца. И еще обещаю тебе, что буду любить и почитать тебя до последнего часа моей жизни.

8

Хотя Рим покорно лежал у его ног, а провинции дрожали от одного его взгляда, Аэций считался выскочкой. Родился он в Силистрии, далекой, варварской провинции в нижнем течении Дуная. Отцом его был некий Гаудентий, получивший за боевые успехи титул Покорителя Африки, однако в его жилах не текло и капли благородной римской крови. И в семьях патрициев, гордившихся древностью рода, на заданный шепотом вопрос «Где был Аэций вчера?» отвечали также шепотом: «Там, где он будет завтра».

Когда же этот решительный и честолюбивый человек решил построить подобающий своему статусу дом в столице империи, которой управлял, он узнал, что самым престижным районом Рима является Палантинский холм. Здесь высились дворцы ушедших императоров, здесь жили самые знатные семьи. Естественно, ни клочка земли не продавалось, не мог он и конфисковать приглянувшийся ему участок. И все же, где он мог жить, как не на Палантинском холме? Но при всей его власти Аэций смог добыть себе лишь крошечный пятачок на склоне, рядом с тем местом, где когда-то находилась роскошная вилла Цицерона. Когда же на склоне поднялись стены дворца, выяснилось, что невозможно организовать съезд с дороги. И гостям, прибывающим в зашторенных паланкинах, приходилось преодолевать последние метры пешком, по вымощенной плитами дорожке, держась за железный поручень. И если кто приезжал в воинственном настроении, пешая прогулка в гору в немалой степени успокаивала его.

Так что дворец Аэция не обладал теми роскошью и комфортом, каких мог требовать для себя повелитель Римской империи. В вестибюле, где всегда толпился народ, просто не было мебели, за исключением длинных каменных скамей у стены, на которых всегда кто-то сидел, причем не какие-то мелкие сошки, а сенаторы и военачальники.

Помня о своем низком происхождении, Аэций не последовал тогдашней моде и не стал увешивать стены восковыми масками своих знаменитых предков, как настоящих, так и вымышленных. Не украсил он залы дворца и произведениями искусства и реликвиями древности, которые так любили патриции. Если Аэций провожал какого-либо высокородного гостя до дверей, он никогда не останавливался рядом с ничем не примечательным ковриком для молитв, чтобы сказать: "Наверное вы не поверите, но прекрасные колени Елены, да, да, той самой Елены [2], сотни раз касались его". И не указывал на меч на другой стене со словами: «Этот меч обошелся мне в целое состояние, но его выхватывал из ножен великий Цезарь».

Единственной достопримечательностью дворца являлась каменная башня, окруженная рвом, попасть в которую можно было лишь через подъемный мост. Там Аэций спал и, когда он удалялся на покой, мост поднимался и оставался в таком положении, пока Аэций не приказывал опустить его. Как и все диктаторы, Аэций предпочитал отдыхать под надежной охраной.

Несмотря на все недостатки, дворец в полной мере отвечал нуждам его хозяина. Большинство гостей прибывало туда по делам. Их препровождали в маленький зал, где восседал диктатор. Решение вопроса не занимало много времени. Аэций пытался принять всех, кто приходил к нему, чем завоевал любовь простого люда, который терпеть не мог заносчивости патрициев.

И гость, посетивший Аэция в этом спартанском дворце, увидевший многочисленные шкафы, заполненные бумагами, снующих во все стороны секретарей, склонившихся над пергаментами писцов, не мог не отметить, что Аэций здесь не просто живет, но работает. А те, кто узнавали его поближе, приходили к выводу, что действует он не по наитию, а на основе кропотливо собираемых сведений. И верил он в торжество здравого смысла, а не в божественные учения того времени. Перед тем, как выйти на битву, он, разумеется, консультировался с авгурами, но решения принимал на основе информации, полученной от многочисленных разведчиков, вместо того, чтобы следовать заключениям, сделанным по пульсирующим внутренностям только что забитых животных.


И наступил день, памятный лишь для раба, впервые прибывшего в Рим и увидевшего великолепные мраморные дворцы и роскошные публичные здания. Во второй половине того же дня Аэций провожал гостя до самой тропинки. Высокого роста, средних лет, гость немного сутулился, а глаза его подмечали все, что происходило вокруг.

— Микка, — говорил диктатор Рима шепотом, ибо слова его предназначались только гостю, — ты привез мне столько нужных мне сведений, за что я тебе очень благодарен. Возвращайся вновь, после того, как побываешь в Константинополе и… у этого хвастуна и громилы, который еще доставит нам немало хлопот. Твоя информация очень важна для меня. А по пути загляни в Равенну, и выясни, что на уме у этой старухи, которая постоянна только в одном — своей ненависти ко мне.

— Ту, о ком ты говоришь, нетрудно понять, о великий Аэций, — ответил торговец. — Если ты по-прежнему будешь называть ее так, она никогда не изменит своего отношения к тебе, — и добавил уже громко, для всех. — Позволь поблагодарить за то, что ты счел возможным купить мои товары. Надеюсь и в дальнейшем услужить тебе.

Vocator, в обязанности которого входило собирать сведения о всех визитерах и заранее сообщать Аэцию их имена и занятия, чтобы диктатор Рима мог приветствовать их как старых знакомых, поджидал Аэция у дверей, когда тот вернулся, проводив Микку.

— Привезли нового раба. Купленного у Тригетия. Сын богатого землевладельца из Альфельда. Отец недавно умер..

— А, тот самый, — Аэций любил, чтобы ему докладывали все, до малейших подробностей, и лично беседовл с каждым новым рабом. — Кто еще хочет встретиться со мной?

Vocator сверился со своим списком. Аудиенции ожидало около двадцати человек. Важных персон не было, и Аэций решил, что они могут подождать, пока он взглянет на раба.

Встреча с Аэцием поразила Николана. Он увидел перед собой красавца, с высоким лбом, прямым носом, проницательным взглядом. А несколько секунд спустя он отметил печать суровости, лежащую на лице диктатора Рима. Тот никогда не улыбался, а если говорил, то ледяным тоном.

Аэций прочитал записку, которую подал ему vocator.

— Тут указано, — говорил Аэций, не поднимая глаз, — что ты умеешь читать и писать.

— Умею, господин мой Аэций, — ответил Николан.

— Ты что-нибудь знаешь о новой форме записи?

— Я обучен стенографии.

— Кто учил тебя?

Николан помялся.

— Священник. Очень ученый человек, который приехал с одного острова на западе и прочитал о стенографии в книге.

— Как я понимаю, миссионер. Первый из тех, о которых я слышал, принесший хоть какую-то пользу. Хорошо, что ты умеешь стенографировать. У меня есть несколько человек, обученных этому, но не столь много, как мне хотелось бы. Тебя привезли с плоскогорья у Дуная. Ты когда-нибудь видел императора гуннов?

— Нет, господин мой Аэций.

— А предателя, который правит теперь твоей страной? Нынче он называет себя Ванний.

— Лишь однажды, господин мой. В то утро, когда он убил моего отца и продал мою мать и меня работорговцу.

— И какого ты о нем мнения?

— Он жестокий и невежественный тиран. Если он не умрет раньше, придет день, когда я его задушу.

Аэций вернул записку своему слуге и обратился к Николану, не поворачиваясь к нему.

— Я задал тебе вопрос, чтобы понять, хватит ли тебе глупости ответить на него. Ты должен с самого начала понять, что у раба мнения быть не может, — и добавил будничным тоном, посмотрев на слугу. — На первый раз он легко отделался. Пять ударов кнута. Уведи его.

— На какую его определить работу? — спросил vocator.

— Когда он оправится, к писцам.

— В какой класс?

— В самый низший, — распорядился Аэций. — Этому рабу надобно научиться смирению.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25