Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ночь Веды

ModernLib.Net / Отечественная проза / Крапп Раиса / Ночь Веды - Чтение (стр. 6)
Автор: Крапп Раиса
Жанр: Отечественная проза

 

 


      ...А солнце меж тем завершало свой дневной путь, усталое, клонилось к синим зубцам дальнего леса. Спроси Алену - жаль, что день сей удивительный кончается? Она бы и удивилась, пожалуй. Почему жаль? Несказанные богатства раскрыл он ей. Разве унесет их с собой? Нет, все Алене останется, а значит, и день этот светлый вечно с нею теперь. О чем же сожалеть? И впереди еще ночь, впереди еще что-то главное, к чему день лишь готовил ее.
      Снова звенел в Алене зов. Возник тревожащим ощущением, но шли минуты, часы, и он креп, наливался силой, тянулся издалека и влек к себе. Но Алена знала - пока это только напоминание, еще не время откликнуться, уступить его притяжению. Еще только сумерки обволокли мягким покоем, ласкали парным ароматом лугов. Алена тихо шла по высоким травам, будто плыла сквозь них. И так покойно было вокруг - листок не трепыхнется, что в Алене тоже стихали ее удивление, ликование, потрясение, подобно тому, как ночной ливень переходит в тихий дождик, который не барабанит тревожно в окошко, а тихо шелестит-шепчет, навевает ласковый сон. Душа Аленина обретала чудесную гармонию покоя, умиротворения, полного согласия с миром.
      Выкатилась из-за леса круглая луна, и пролила вниз серебро. И Алена увидала вокруг себя волшебную серебряную страну, околдованную чарами сна. Поднимались вокруг нее хрупкие серебряные иглы, и боязно было шевельнуться, ни то что ступить в них. Нахохленные сонные деревья укутались в серебряные латы, выкованные на чудо-наковальне. Сам воздух был заткан тончайшими паутинными нитями, вытянутыми из лунного света. И стоило присмотреться внимательнее, чудилось, будто расшит он дивно серебряным шитьем, какое пишет мороз на оконных стеклах. И каждый шаг Аленин порождал едва-едва слышимые, неуловимые звоны, когда шла она сквозь это призрачное шитье, по серебряным травам.
      "Иванко, любый мой! Как рассказать тебе это чудо? Не рассказать. Но я покажу тебе, ты все увидишь сам!"
      ...Алена, видно, и сама попала в сети колдовских чар сонного царства, потому как нежданно-негаданно увидала, что стоит пред Русалочьим омутом. Ведь так просто шла, никуда, а тот влекущий зов выстлался пред нею тропинкой, она и привела куда надо. Густой заслон ветвей сомкнулся за спиной, стояла Алена и глядела на то, к чему стремилась всей душою много-много долгих дней. Был омут таким же, как в их прошлые встречи, когда от больной Ивановой постели бежала Алена воды чудесной зачерпнуть. Может быть, даже сумрачнее чем прежде, показался он Алене сейчас. Над черным незрячим зеркалом медленно шевелились белые клочья тумана. Они то клубились и расцветали большими странными цветами, то текли, струились над водой, и снова разрывались, обнажая черную поверхность, в которой терялся, пропадал даже свет луны. Стоял омут глухим и безмолвным...
      - Да он же спит! - догадалась Алена. - Как все в этом, зачарованном луной мире!
      Алена осторожно, неслышно подошла к самой воде, не тревожа покоя трав, опустилась на колени. Тихо-тихо провела пальцами по черной глади, как спящее дитя погладила. Осторожно зачерпнула в ладошку воды и подняла ее над собой. Струйки потекли вниз по руке, на лицо, на грудь, в траву упали, в омут назад. А след, ими оставленный, засветился в лунным свете, и обнаружилось, что там, где докоснулась до Алены омутовая влага, разгораются махонькие текучие звездочки.
      Стекая вниз, они оставляют за собою след, который немедля оборачивается таким же звездно-серебристым сиянием, и скоро оказалась Алена вся в этом текучем переливчатом серебре... А те капельки, что назад в омут сорвались, разбились о черную воду на брызги лунного сполоха, и, будто пробуждаясь, отозвалась омутовая черная бездна, медленно-медленно начала разгораться звездным мерцанием.
      Онемело смотрела Алена на то, что разворачивалось пред нею. Знала она уже - омут, он живой. Но теперь на ее глазах пробуждалась, вызванная ею, сила невиданная, неслыханная, какой Алена и представить себе не могла. Но всем существом своим чувствовала ее, угадывала и в благоговении обмерла пред тем, что вздымалось прямо к ней.
      Мерцание поднималось из глыби бездонной - ближе, ближе. И вот побежали чудные узоры звездных россыпей по зеркальной глади, и глаз едва успевал ловить их изящные начертания, как переливались они в другие формы. Расходились волнами, как круги на воде, вращались стремительными звездными спиралями, плелись кружевами умопомрачительной красоты...
      Заблистали серебряные сполохи поверху, сам воздух над омутом осветился, и Алена, завороженная волшебством света, различила вдруг, как образовалось в нем некое сосредоточие, куда тянулась звездная пыль, кружилась в медленном вихре, как в танце. Туда же повлеклось с поверхности нерукотворное кружево, превратившись в переливчатые лучи. И такие же лучи заиграли, светясь сквозь толщу воды, устремились туда, где из света, из лунных кружев ткалась высокая тонкая женская фигура.
      Перехватило дух у Алены, сердце затрепетало. Поднялась она быстро с колен, встала у самой кромки омута, который теперь уж и не омутом представлялся, а обширной чашей, до краев наполненной жидким, играющим серебром. И вдруг... Толи ветром злым хлестнуло, толи плеть черная рассекла звездные узоры...
      Вздрогнула спокойная гладь, яростно метнулись по ней черные молнии. Провалами опало свечение над омутом, ввинтились черные воронки в текучее серебро, затягивали и гасили все, что только что играло самоцветным сиянием, жило в непередаваемой волшебной прелести своей...
      - Ну, здравствуй, - вздрогнув, услыхала Алена голос и увидала у себя за спиной Ярина.
      Глава двадцать пятая
      томит Ивана ожиданием
      длинною в целый день да еще в ночь
      Ох, и долог был день Ивану... Знал он и прежде еще, что измучается ожиданием. Но что так тяжко будет ему на сердце - сгадать не мог. Впору взвыть по-волчьи от тоски. Да еще немочь эта проклятая! Хоть бы какой работой занял себя, и чем она тяжельше, тем на душе бы легче стало. Дак нету же силы ни в руках, ни в ногах. А хворому известное заделье - посидеть да полежать. Но ни сиделось, ни лежалось, ни ходилось. Тянуло и тянуло душу, и сердце порой так обмирало, что казалось, жизнь вся враз из него вышла.
      И вел Иванко два нескончаемых разговора. То с Богом говорил, просил его о милосердии великом - укрыть Алену дланью Своей от лиха всякого, в каждый миг быть с нею рядом и не оставить покровительством Своим высоким. Прощал своих обидчиков, не храня зла в сердце своем, и просил прощения за собственные недобрые дела, что вольно или невольно совершал, за обиды им чинимые.
      И приходили на память мгновения, которые открывались вдруг иной стороной, чем виделись прежде. То были минуты, когда Алена была с ним рядышком. Почему же тогда он не знал, какое это счастье - видеть свою Аленушку, слышать голос ее Почему забота ее стала обычным делом, когда следовало почитать за великую радость бережные прикосновения легких рук?
      Теперь в мыслях своих говорил Иванко Алене множество несказанных еще слов, казнясь переживанием о том, чего уж не повернешь вспять. Зачем шутил и смеялся, когда Алена, может быть, ждала от него иных слов? Почему не думал, что ей может быть то обидно? Как многотерпелива она с ним, а он... грубиян бестолковый!
      "Ох, Аленушка, да вертайся ты поскорее! Как много слов особенных нашел я для тебя! Оберну тебя в них, будто в одежды шелкотканные, в меха соболиные! Каждое - как маленькое теплое солнышко будет греть тебя и ласкать..."
      Только бы поскорее пролетели остатьние часы! Да они не хотят лететь. Капают минутки, как вода из дырявого ведерка. А дырочка-то махонькая-примахонькая! Упадет капелька-минутка, и ждешь не дождешься, пока соберется вторая, сорвется прочь...
      "Господи! Господи! Яви милость многогрешному дитю Своему! Дай мне сонного забытья!"
      Но сон десятой стороной бежит, когда душа взбудоражена тревогой. Да еще бы знать, чего бояться! Стенает душа, а от чего? От того ли, что Алены не просто с ним рядом нету, а ушла в ночь странную, и что-то неизвестное сулит им та ночь?.. Иль беду вещует сердце, кручинится? С какой стороны и чего ждать?
      Казнит Ивана незнание... И бессилен он этим незнанием...
      Глава двадцать шестая.
      ...на дне омута
      - А я уж заждался, заскучал, - хрипло выдавились слова сквозь вздрагивающую на губах ухмылку.
      Был Ярин бледен, глаза рыскали в страхе и странном желании испытать опасную силу Алениного взгляда. Не знал еще Ярин, что время встречи выбрал самым наилучшим для себя образом: именно сегодня, сейчас застал он Алену беззащитной. Не могла она силу, обретенную сегодня, роскошный подарок дня, тут же обратить во зло и ударить в мир, который любила безмерно, который наполнял ее восторгом, раскрывшись в неповторимом многообразии и дивном совершенстве. В этот день не способна была Алена не то чтобы недоброе сотворить, но даже оборониться от зла, ей чинимого.
      Обернулась она жалобно и растеряно к омуту... Последние слабые сполохи света гасли, умирали на поверхности темной воды, больше ничего не осталось от того, что предстало Алениным глазам мгновения назад.
      Ярин тоже короткий взгляд на омут кинул - все так же плыли над холодной водой клочья тумана.
      - Чего ждешь, Алена? Вранье все, про омут твой, - голос ободрился, налился привычной твердостью. - А если ты за чудесами сюда явилась, так мы сей момент тебе их устроим.
      Алена голос Ярина слышала и не слышала. Она будто и с ним, на берегу была, но одновременно другая ее часть - большая, сильная, покидала ее сейчас, рассыпалась, распадалась. И это было страшно своей непонятностью, это было главным.
      - Что, Аленка, сыграем теперь свадьбу? Глянь сколь женихов у тебя! А вот и венец невестин.
      Сзади на глаза накинули тряпку, поспешно шкодливо вздрагивающими руками обмотали ее вкруг головы, хранясь от опасного зеленого огня. Разломился Аленин мир. Сегодня не смели являться в него злоба людская, хищная алчность и подлость, и трусливая жадная похоть, и боль. Но они вломились нежданно, когда нельзя и нечем было оборониться от них...
      ...Когда поднялась Алена c измятой травы, слепо шагнула по берегу и остановилась потеряно... пятеро остались за ее спиной. Федька вдруг назад шарахнулся, без толку шаря руками по сторонам, за кого уцепиться... Но у приятелей его, в ком Федька опоры искал, тоже ледяная змейка за шиворот шмыгнула, вниз по спине скользнула. Федька-то первый увидал, а уж потом и они, как узел, туго на тряпице затянутый, вдруг зашевелился и сам собой распадаться стал. Упала тряпка с Алениних глаз.
      Оцепенели тати, ожидая, что обернется Алена, глянет на них. Но она еще к воде шагнула, и еще, будто слепая, будто не видала, что край уже, обрыв... Вот в омут ступила... Но не рухнула в бездну, а остановилась, и так, стоя недвижно, тихо-тихо в воду ушла, будто опускала ее большая сильная ладонь. Вот лишь легкое облако рыжих кудрей всплыло на воде, вот и оно утянулось вниз. Ничего. Неподвижно все и мертво. Даже кругов нету на тяжелой свинцовой воде... Рваные клочья тумана застыли, будто лютым холодом закованные...
      Переглянулись пятеро. Тут только заметили, что тихая летняя ночь обернулась ненастьем лютым. И куда делось то мертвое оцепенение, которое только что представилось им? Обезумевший ветер метался, бился как непомерной величины птица, путами плененная, жалобно стонали деревья от лютых ударов неистовых крыл, низко над мятущимися верхушками неслись рваные облака, тусклый фонарь луны то и дело тонул в густой мути.
      Вдруг вздрогнули все от лошадиного храпа. Хрипели кони смертным хрипом, как если б сдавливали им шеи тугие змеиные кольца. Бились в смертном страхе, ломая кусты, срывая привязь, ржали тонко и жалобно. Михась, про которого известно было, что коников он жалел куда больше, чем людей, туда, к ним бросился, про собственные страхи позабыв. Антипка ни с того, ни с сего тоже закричал тонко - так заяц-русак верещит от смертного страху - и, дороги не разбирая, в темноту кинулся. Федька вроде за ним дернулся остановить, да только промычал неразборчиво и к Ярину повернул бледное пятно лица. Да тому не до Федьки было. Сам того не замечая, отступал Ярин к деревьям, озирался, желая понять - отчего волосы на голове шевелятся? Отчего кожа колючими мурашками взялась, когда холода он не чует? Нету Аленки, нету! Все кончилось! Иль осталось что-то!? Иль омут проклятый свои каверзы казать начал? Так прочь отсюда! Прочь! Пусть остается в лесной глухомани со своими жутями, Ярину он больше не нужон - кончилась свиданка, и остался на этом свете один победитель, он - Ярин!
      - Пошли! - неловко мотнул он головой, дернул за рукав Фильку, который, губу отвесив, уставился в пустое место. Нарочито и протяжно зевнул: - Спать охота, пошли до дому, робя. Славно поработали, пора и отдохнуть, - блудливо ухмыльнулся он.
      ...Как листок, оторванный от родимой ветки, последний тихий полет свой совершает, так же плавно и тихо опустилась Алена на дно, в непроглядную тьму и глухоту. Легла на мягкое ложе, выстланное придонь-травой. Всплеснули легкие побеги, и успокоились, лишь чуть качались, будто баюкали Алену. Только длинные стебли рачьего глаза еще колыхались тревожно, и длинные темные кудри переплетаясь с ними, струились и опадали, укрывая тело Алены но слишком холодно было в последнем ее приюте, не согреешь, сколь не укрывай. Да Алене-то уже все равно было, другие пределы встречали ее, и в стране вечного сна земные заботы больше никого не заботили...
      Глава двадцать седьмая,
      в которой завершается долгая ночь Веды
      Вскинулся Иван, обмер, весь в слух обратившись - показалось, что голос Аленин позвал его. Он так и не ложился спать, хоть было уже далеко за полуночь. Сидел на лавке, что вынесла для него из избы Алена, чтоб мог погреться на щедром августовском солнышке.
      - Алена... - недоверчиво и негромко позвал он, не слыша ничего в глухой беззвездной тьме.
      И опять, явственно, стоном-вздохом прошло над озерцом:
      - Иванко-о-о...
      - Алена! Аленушка-а-а!!! - во весь голос - откуда и сила взялась взвился в ночи крик Ивана.
      Тихо. Как на погосте деревенском. Тихо так, что можно подумать, будто все примерещилось Ивану, будто задремал он, к стенке бревенчатой привалившись, вот и помнилось... Только Иван не верит в утешительную ложь скороспелых подсказок. Беда с Аленой! Беда страшная! Услышал ее Иван в голосе обреченном, во вздохе горьком...
      - Алена! Люба моя! - Он не кричит больше, лишь стонет в отчаянной мольбе. - Дай знать мне, где ты?! Что делать мне?!
      А ноги уж до самой ближней, до первой избы в улице донесли, в темноте кромешной, в чужом дворе руки безошибочно нашли ворота и затворы, упряжь на стене конюшни. Лишь узду накинув, единым толчком кинул тело вверх, на спину сильного жеребца, рванул его с места. Себя не помнил, не то что немочь свою и хворь. Отчаяние стало его силой, налило руки и ноги крепостью. Так сжимал пятками и коленями конские бока, что летел тот, будто шенкеля в него втыкались, только билась по ветру длинная грива.
      Слившись в одно, стлались всадник и скакун над травами, без дорог и тропок, безошибочно влекомые ощущением беды. И сквозь дубраву, сквозь чащобу буреломную стрелой мчался жеребец, с намету не сбиваясь. Как? То без разницы Ивану было. Если расступалась пред ним чаща непролазная, так это ни диво, так и быть должно - ничто не смело задержать его в этой бешеной скачке с жестоким роком вперегонки.
      Когда же оборвалась безумная гонка, когда дико всхрапнул конь под Иваном и, задирая голову, попятился назад к черной стене вековечных елей, соскочил с него Иванко, искал глазами торопливо. Глухо шумел ночной лес, тускло отсвечивала вода впереди. Да, вот сюда и летел он, к Русалочьему омуту, знал, что здесь найдет Алену, уверен был твердо в том. И вот он, омут, а Алены нету. Позвал Иван растерянно, уж и на ответ не надеясь:
      - Алена... где ты... лада моя?..
      Чуда не случилось, никто не отозвался на голос его. Только ветер шумел в темных вершинах. Тут вдруг в облачном плотном заслоне окошко прорвалось, и в эту прореху круглая луна выкатилась - будто фонарь повесил кто. Отпрянула темнота непроглядная в хвойную чащобу, и высветила луна Ивану то, что темнота укрывала - ошметья земли, копытами вывернутые, у самой воды круг травы измятой, вытоптанной. Еще без мысли всякой шагнул туда Иванко, и в глаза блеснула зеленая искра сквозь путаницу смятых, изломанных травинок...
      Нагнулся он, а когда распрямился и подставил ладонь холодному льдистому свету, увидел перстенек, что подарил Алене, и она носила его на пальце, не снимая... И в тот же миг сразило Ивана другое видение - вдруг толща черной воды сделалась прозрачней хрусталя, и увидал Иван свою Алену... Тяжело, как срезанный косой безжалостной, рухнул он на берег. Выронил перстенек с ладони. Покатился он по траве, да и упал в омут, который опять непроницаемым покровом скрыл ту, что искала у него защиты и убежища...
      Глава двадцать восьмая,
      в которой омут Русалочий
      горькую милость свою Ивану явил
      Уж сколь часов подряд чертила лодка след, морщиня темную воду. В четыре багра шарили мужики без толку. Только зря воду месили - ни разу дна не зацепили. Оно так и не впервой было.
      Когда еле живой Иван раным рано поутру в сполошный колокол ударил, мужики живо три подводы снарядили. На одной длинной лодку-плоскодонку укрепили, на две сами сели. Поспешали как могли только, а думка у каждого одна была - тщетные хлопоты. Ежели Иван не зряшный сполох устроил, и Алена вправду в омуте утопла, то больше ее не увидеть. А только не хотелось верить в Ивановы слова. И думать про то не хотелось. Нечистое дело. Зачем Алена к омуту Русалочьему пошла? Как Иван середь ночи прознал об несчастье? Откуда отчаянная уверенность его? Ох, нечистое дело! Лучше не гадать. Лучше, как всегда - собраться, ехать, баграми искать, досками по воде хлопать - бывает же, что всплывают...
      Но, как и чаяли мужики - хлопоты были напрасными, и всем это уж яснее ясного, кроме Ивана. Он обезумел, ровно. В лодку его не брали, некому за ним пригляд вести, а он того гляди, сам в воду кинется. Его на берегу-то хоть связывай. Не присел ни на миг, в маяте беспрестанной по самой кромке берега взад-перед ходил и такими глазами в воду глядел, будто ждал, что вот-вот, в какой-то миг раскроется пред ним темная толща... Мужики уж взглядами перекидывались, мол время за полдень, хошь, ни хошь, а пора отступиться. Только как Ивану про то скажешь? Он и так чуял, что они готовы багры из воды вытянуть, в лодке сложить, Христа ради заклинал:
      - Ищите! Здесь Алена, я знаю! Достать ее надо! Не отступайтесь! Да возьмите вы меня в лодку, я найду!
      Что ж его, и впрямь связывать, да в телегу класть?
      До самого последнего сроку мужики добросовестно шарили длинными баграми. И лишь когда солнце на вечер поклонилось, длинные тени поперек воды легли, они решились труд свой бессмысленный закончить - пора обратно, дорога-то, чай, не близкая. Не дело ночью по лесу, по бездорожью с лошадьми да телегами...
      И вот в тот миг, как решительно повернули лодку к берегу, вздрогнули мужики от отчаянного крика. Обернулись - качалась недалече от берега черная коряжина, поблескивая мокрыми, осклизлыми боками. И держала на себе Алену.
      Раскинув руки, как сломанные крылья, лежала девица лицом вниз, прижавшись щекой к черному, мокрому дереву. Иван уже плыл к коряжине, боясь, как бы она опять на дно не ушла и не унесла дорогую ношу свою. Доплыл, вцепился в нее. А оно и правда - только-только мужики подоспели и сняли тело Аленино, коряга стала тонуть и быстро под воду ушла.
      Кто-то скинул верхнюю одежку, и Иван торопливо стал укрывать Алену. Не потому что нага была она, а потому, что холодна как лед. Кутал ее Иван, прижимал к себе, чтоб хоть капельку тепла его впитала... Оглаживал лицо ее, волосы прибирал.
      - Алена... Аленушка... Ладушка моя ненаглядная... Что ж ты ко времени не вернулась?.. Обещалась ведь...
      Ледяные пальцы ее к груди своей притиснул, согревал... Темнели лица мужиков, горькой складкой сходились брови.
      Бережно уложили Алену на подводу, на солому. Укрыли большим пестротканым рядном...
      - Пошли, Иван, - сострадательные руки обняли его за плечи.
      - Нет, я с Аленой.
      И лег рядом с нею, ничком. Так и лежал всю дорогу, будто ни одно тело скорбным путем везли, а два одинаково безжизненных. Рука Ивана Аленину холодную руку укрывала. Телегу часто потряхивало, когда колеса наезжали на корни, попадали в лесные колдобины. Тогда ладонь Иванову чуть царапал камешек в перстеньке, что у Алены на пальце был... Иван теперь уже не знал, поднимал он этот перстенек с измятой травы, либо сдвинулось что-то в уме его...
      Глава двадцать девятая,
      в которой Алена догадывается, что, избежав бездны омута,
      не убереглась от еще более тяжкой участи
      ...Тьма все объяла бескрайняя, глухая, и кажется, что кроме нее ничего боле и нет, как в то Довременье, когда и впрямь кроме тьмы не было ничего, даже времени самого... Иль не тьма это, а невиданно белый свет, до того ярый, что глаза слепнут?..
      ...Безмолвие столь глубокое, что слух не выдерживает, отказывается принимать его, верить ему, и наполняет шепотом, шелестом, едва различимым многоголосием...
      Алена медленно и плавно скользит в этой светлой мгле, в пространстве безвременья... Или недвижна?.. Но чем-то угадывает она непрерывное движенье вокруг себя, изменения, перетекания... Может быть его вехами становятся невнятные голоса-звуки, которые то делаются будто явственнее и громче, обступают Алену и касаются ее неощутимо, то опять вдаль плывут... Шевелит Алена рукою - и не чувствует руки. Желает найти опору под собой, но ноги не сообщают никаких ощущений, совсем никаких... И не поймет Алена, глаза у ней открыты? бодрствует она или спит? может все - сон? Да что она сама в этом странном пугающем просторе?
      Что истинно ее в этой обманной бездонной пустоте? Мысли? Да, это ее. Вялые, как засыпающие рыбы. Но разума она не лишилась. Хотя как про это наверняка знать? Вон Устя-то блаженная, дурочка деревенская: и тихая, и добрая, а только беспамятна вовсе. Не помнит людей, обогревших и накормивших ее вчера, ни имен их, ни даже своего собственного. Временами в помутненном разуме что-то происходит, и Устя ведет себя как совсем обычная девка, а уж речи ее столь разумны делаются, что люди вслушиваются в каждое слово, пересказывают друг другу и толкуют в силу собственного разумения, - в них и впрямь, много сокрытого смысла есть. И память к блаженной внезапно в те минуты возвращается...
      А ее память, Аленина? Помнит ли она свое прошлое? И Алена вспомнила... Душа содрогнулась от воспоминания и выплеснулась горестным стоном. И ответом пришел столь же горестный вздох.
      Вскинулась Алена - не одна она здесь? Спросить захотела... но сомнение секундное пришло: ни пустота ли эхом откликается? Алена только помыслила спросить, колебалась еще, а ответ уже тут как тут - нежданный, неслышимый, прямо в ней возник, прошелестел без голоса:
      - Ты домой вернулась. Это твой дом, твой мир.
      И хоть голоса не слыхать, а знает Алена, что тих он, ласков... может печален. И так обрадовалась Алена, что не одинока, о смысле ответа еще и не задумалась.
      - Кто здесь!? - вне себя от радости, заторопилась Алена - громко позвала, а голоса не услыхала, как в груду плотной ваты лицом уткнувшись кричала. Но кому вопрос назначался, до того дошел, и голос сообщил:
      - Никого. Ты одна в твоем доме.
      Вот тут и поразила Алену мысль, которую она одновременно и отторгла, и признала, как страшную истину. Алена разом утвердилась в мысли о собственном безумии. Так вот оно как случилось! Знать, из омута ее успели выхватить, но разум ее всеж-таки рухнул в бездну... И этот мрак, пустота - плен ее, из которого она не силах вырваться. Все здесь, с нею - разум, память, да вот только между нею и тем, что вне ее, стоит пелена безумия... Потому и тела своего не чувствует - оно отдельно от разума. Что же творит оно, при жизни исторгнувшее душу? Что может быть страшнее для человека, чем такая вот смерть без погребения? А близким каково смотреть на того, кто безмерно дорог, и еще видеть в нем любимого человека, и не желать согласиться, что в нем уже ничего не осталось от прежнего - ни чувств, ни страстей, ни воли, умерла память - умерла и любовь, привязанности... Легче рыдать над гробом, чем утирать скорбные тайные слезы... Как же вырваться ей на свет из плена безумия?!
      - Но кто ты, с кем говорю я?!
      - С собой. Я - это ты.
      Горько рассмеялась Алена:
      - Ну да... И вправду, кем мне еще говорить? Я и вправду одна в узuлище своем...
      Глава тридцатая,
      сомнения Алены обретают другое русло
      - Ты не безумна. В горе великом, в отчаянии пребываешь, но не в безумии, - не ожидая больше ответа, опять услышала Алена. - И ты еще слишком человек. - На сей раз в голосе слышалось нечто новое. Снисхождение? Усмешка? - Еще не хочешь признать, что путь Алены - пройденный тобою путь. Но скоро ты отряхнешь пыль той дороги.
      - И что тогда? Кем стану?
      - Боюсь, ты еще не готова узнать.
      - Если ты и я - одно, так что же такое я могу знать о себе, чего мне же и не знать лучше? - рассердилась Алена.
      - Мы с тобою две части целого, но не равные. БОльшая никогда не была Аленой. А ты была, потому тебе многое неведомо. Алена должна была все узнать, да не успела.
      - А теперь я - узнаю?
      - Да. Теперь мы снова станем одним.
      - Кем? Кто оно?
      - Хочешь сейчас знать? - промедлив, осторожно молвил голос.
      - Да.
      - Веда.
      Рассмеялась Алена. Хоть, вроде, оно и не до смеха было.
      - Так вот почему Устя блаженная порой надменна становилась и требовала, чтоб королевной ее величали! Неужто и ты уверишь меня, как Устя верила безумию своему?!
      - Ни в чем уверять не стану. Сама увидишь. Ты ведь Аленины умения еще не забыла? А ей всего и дозволена была малая толика знаний. Сейчас ты уж не Алена боле, стоишь на пути возвращения, и талантов в тебе стократно прибыло, потому осторожна будь. А лучше всего, коль душою примешь открывшееся и согласишься: "Я - Веда!"
      - Что изменится тогда?
      - Не станет нас двух. Будет одно. Все, что сокрыто еще от тебя, вмиг станет твоим, и перестанешь ты блуждать во мраке незнания.
      - Но?.. От чего ты хочешь остеречь меня? Я слышу это в голосе твоем!
      - Не станет Алены. Она умрет.
      - Так не умерла она?! Стало быть, омут не принял меня?!
      - Надежд напрасных не измышляй. Ты - Веда, хоть и не сознаешь того, так кто мог против воли твоей встать, если ты решила сократить Аленину жизнь? Тело бездыханное омут Ивану вернул. А слова мои, что не станет Алены, как только ты Ведой себя назовешь, то значат, что Алена - твой нынешний облик, и ты от него покуда не отказалась. А признаешь, что Веда ты, человечий облик больше не нужен тебе будет и отпустишь ты Алену, не станет ее.
      Молчит Алена. Мечется мыслями своими в поисках знака, который бы к истине путь указал... Как трудно принято за истину то, что Голос вещает!..
      - Знаки сыскать нетрудно, - вновь вплетаются в помыслы тихие слова. Но они не здесь, не внутри тебя, а там, снаружи. Иди. И силу свою спытаешь. Помни только - прежнее при тебе осталось, но и еще прибыло многократно.
      Вскинулась Алена. Ведь сказал же ей Голос: "Сама увидишь"!
      Глава тридцать первая,
      в которой Алена оплакивает себя
      То, что в следующую секунду случилось, опять ввергло Алену в сомнение: да может не было ничего? может, мороком-дурманом голову обнесло, и в миги короткие пронеслись события, которых на деле не было? может, она еще только-только вышла из чащи лесной и стоит, смотрит на спящий омут сквозь колючие ветки елок... Ведь все, как было... Ох, нет, не все! Она сама другая уж...
      Не уколоть рук об зеленые иголки, отводя ветки с пути, и ног не замочить студеной росой... Потому что не ноги несут ее на край омута, - лишь тень помышления коснулась ее, и она уж у самой воды. Еще одно невысказанное желание - и прозрачней хрусталя сделалась черная вода омута, открылось взору дно его. Да, правду сказал голос: тела Алениного здесь нет, отдал-таки омут нечаянную добычу...
      А следующее мгновение подхватило и унесло ее далеко, прочь от глухого омута-колдуна, и бесплотным духом склонилась она над Иваном... И будто молния, полыхнула мысль, ослепив разум: вот тело под пестротканным рядном, как недавно покинутый дом. Так что стоит вернуться в него?! И опять обретет он живое человеческое тепло!
      - Нельзя! - встрепенулась она от беспокойного предостережения. Осторожна будь! Не подумавши, беды натворишь! Из мертвых к живым возврату нет. Нельзя, Алена!
      То правда... с горечью согласилась Алена со своим осторожным и незримым собеседником. И осталась глядеть на Ивана со стороны. Вся душа к нему тянулась - тронуть волосы ласковым теплом, утешить, хоть бы малый намек на надежду дать, мол, не сгинула без следа Аленушка. Иванко вдруг голову вскинул, глаза метнулись, будто искали кого-то... Отпрянула Алена.
      - Не надо... не смущай ты душу его... не испытывай разум... Оставь его.
      Со стоном, будто душа ее пополам рвалась, отстранилась Алена, отпустила любимого. Глядела вослед, как уходят подводы в лесной сумрак, ползущий из-под мохнатых лап вековых елей.
      Потом устремилась Алена к другой душе, оцепеневшей в жутком ожидании и в миг единый далеко опередила подводы с их печальным грузом.
      Матушка стояла, безотрывно глядя туда, где таяла в сумрачной дали светлая лента дороги. Непереносимая мука неизвестности привела ее сюда, далеко за околицу, от сочувствующих глаз, которые будто и тайком, украдкой касались ее, но ранили пребольно. Плела мать безотрывную нить молитвы-мольбы, а сердце кровью горячей омывалось, как кипятком: "Напрасная мольба..." И мать гнала прочь страшное предчувствие: "Жива! Жива доченька моя! Неправда все! Боже, милостив будь!.."
      Лицо ее закаменело, слезы не туманили материных глаз, горе выжигало их... И тянулась она из последних сил, не сгибая плеч под каменной ношей страшного ожидания...
      - Мама... Матушка...
      Задохнулась мать резким, как всхлип вздохом, вскинула глаза, оторвавшись от дали.
      - Доню моя!..

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12