Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Я покорю Манхэттен - Серебряная богиня

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Крэнц Джудит / Серебряная богиня - Чтение (стр. 1)
Автор: Крэнц Джудит
Жанр: Современные любовные романы
Серия: Я покорю Манхэттен

 

 


Джудит КРЭНЦ

СЕРЕБРЯНАЯ БОГИНЯ

Стиву, моему любимому мужу и лучшему другу, — навсегда.

1

— Мы всегда могли бы снять то, что нам нужно, и с верхней площадки «Ар-си-эй», — заметила Дэзи, разгуливая вдоль парапета плоской крыши Эмпайр-Стейт-Билдинг, над которым возвышалась металлическая сетка, натянутая на случай возможных попыток самоубийства. — Наши коллеги даже отдаленно не имеют ничего общего с теми параноиками, что сигают тут у вас вниз. — И она с усмешкой ткнула большим пальцем себе за плечо, указав на край карниза. — И тем не менее, мистер Джонс, если мы не станем снимать прямо отсюда, то это будет просто не Нью-Йорк.

Мужчина в форме служащего Эмпайр-Стейт в молчаливом удивлении смотрел, как Дэзи внезапно подпрыгнула и, уцепившись за верхнюю перекладину ограждения, повисла на одной руке. Свободной рукой она сорвала с головы матросский беретик, под который были убраны ее волосы, и золотистые пряди каскадом рассыпались по плечам. Подхваченные легким ветерком волосы напоминали мириады сверкавших струек.

— Спускайтесь вниз, мисс, — взмолился охранник смотровой площадки. — Я же вам говорил: это запрещено.

— Я только хочу продемонстрировать, что нам требуется, — не сдавалась Дэзи. — Мы делаем рекламу лака для полос. Ну и какая же это будет реклама, если не будет ветра? Ну посудите сами.

Служащий в униформе глядел на Дэзи со смешанным чувством восхищения и удивления. Он не мог понять, что это за девушка. Вроде моложе и красивее всех девушек, которых ему доводилось встречать, но в то же время одета в поношенную мужскую бейсбольную куртку, матросские штаны, что носят рядовые ВМФ, и грязные теннисные туфли. Он не принадлежал к романтическим натурам, но в этой девушке все поражало и вызывало невольное восхищение. Он с удивлением обнаружил, что не в силах оторвать от нее взгляда. Она была примерно одного с ним роста, около пяти футов и семи дюймов, а ее пружинистая походка наводила на мысль о хорошо физически развитом, совершенном теле. Он подумал об этом еще до того, как она забралась на парапет, где бесстрашно размахивала теперь руками, будто стремилась ухватиться за луч солнца. Охранник отметил и безупречную правильность ее речи, и особые голосовые модуляции, позволявшие предположить, что она не американка. Но, с другой стороны, кто, кроме американки, мог позволить себе одеться подобным образом? Когда она пришла в первый раз, она лишь попросила разрешения снять рекламный фильм с крыши здания, а теперь, черт ее побери, повисла на ограждении, будто ангелочек на рождественской елке! Слава богу еще, что смотровая площадка сегодня закрыта для посетителей.

— Там запрещено находиться! Вы мне ни о чем таком не говорили в прошлый раз, — упрашивал охранник, осторожно приближаясь к Дэзи. — Это не разрешается, поскольку очень опасно.

— Но все произведения большого искусства призваны разрушать каноны, — весело парировала сверху Дэзи.

Она вспомнила, как две недели назад впервые пришла сюда, чтобы взглянуть на предполагаемое место съемок, и ей удалось склонить мистера Джонса к сотрудничеству с помощью двух двадцатидолларовых купюр. У нее в кармане оставалось еще много этих двадцаток. Несколько лет работы в качестве продюсера рекламных роликов научили ее тому, что деньги открывают все двери.

Дэзи вскарабкалась еще выше и сделала глубокий вдох. Стоял свежий солнечный весенний день 1975 года. Ветер промчался над городом, унеся с собой весь дым и копоть. Рукава реки, окружавшие остров Манхэттен, казались синими и живыми, как сам океан. Центральный парк раскинулся у подножия серых жилых домов Пятой авеню, напоминая огромный восточный ковер. Она улыбнулась мужчине, озабоченно наблюдавшему за ней снизу:

— Послушайте, мистер Джонс. Я хорошо знаю все три фотомодели, которых мы собираемся снимать. Одна из них питается только сырыми овощами и готовится получить черный пояс по карате, другая — без году неделя как подписала свой первый контракт в кино, а третья руководит группой психологического тренинга и собирается замуж за владельца нефтяных промыслов. Так с какой стати столь благополучные американские девушки станут прыгать отсюда? Мы построим для съемок прочную, абсолютно безопасную платформу. Гарантирую вам лично.

— Платформа! Вы ничего не говорили…

Дэзи спрыгнула вниз и почти вплотную подошла к нему. В ее темных глазах, не абсолютно черных, а примерно такого цвета, как бархатистая сердцевина гигантских анютиных глазок, на мгновение появился отблеск солнца — она проворно сунула ему в руку пару сложенных пополам бумажек.

— Мистер Джонс, простите, если я вас напугала. Честное слово, это не опаснее, чем жить в окрестных домах, можете мне поверить.

— Я просто не знаю, мисс…

— Ах, оставьте, — уговаривала его Дэзи. — Разве не вы обещали мне, что будете ждать нас в понедельник? Не вы ли обещали отпереть по этому случаю специальный грузовой лифт в шесть часов утра?

— Но вы же ни словом не обмолвились, что собираетесь снимать, пристроившись выше уровня крыши, — заныл охранник.

— Уровень крыши! — негодуя, воскликнула Дэзи. — Если бы нам нужно было просто снять вид сверху, то в этом городе нашлось бы не меньше дюжины зданий к нашим услугам. Но нам нужен ваш дом, мистер Джонс, а не какой-либо другой.

Сценарий рекламного ролика был написан специально в расчете на Эмпайр-Стейт-Билдинг. Перенос действия на крышу здания компании «Ревлон» сильно усложнил бы ей жизнь. Запустив руку в потайной карман за очередной двадцаткой, Дэзи вспомнила, как три года назад, когда она только начинала работать помощником продюсера, водитель такси благодаря сорока долларам охотно выключил счетчик в машине и позволил им в течение шести часов использовать ее в качестве реквизита на съемках уличной сцены. «Но это подкуп!» — возмущалась тогда Дэзи, на что ей было сказано: «Рассматривай это как производственные затраты, если хочешь остаться в этом бизнесе». Она усвоила предостережение и вняла совету. Теперь, став опытным продюсером, на счету которого много прекрасных рекламных роликов, Дэзи получила определенную закалку в контактах с горожанами. И хотя мистер Джонс оказался потруднее многих, ей встречались и куда менее покладистые. Ее следующий ход был из тех, что безошибочно ведут к победе.

— Ах да, совсем забыла вам сказать, — проговорила она, еще ближе придвигаясь к нему. — Режиссер хочет, чтобы вы тоже снялись в ролике, стоя там, на заднем плане, будто хранитель ключей от рая. Правда, мы платим за это минимум, установленный гильдией актеров. Так что вы вовсе не обязамы соглашаться, если не хотите. Мы можем подыскать на пашу роль и актера, хотя, конечно, это будет совсем не то…

—Ну…

— И разумеется, вас придется загримировать, — добавила Дэзи, выкладывая свою козырную карту.

— Ох! Надеюсь, что все обойдется. Действительно, если бы не ветер, кому понадобился бы лак для волос! Я вас понимаю. Меня загримируют? Вот те на. Может быть, еще и в костюм облачат?

— Ваша форма просто превосходна. Как раз то, что надо. До свидания, мистер Джонс. В понедельник утром я приду прямо к вам.

Дэзи помахала ему ободряюще и направилась к увенчанной шпилем башне, расположенной посередине крыши. Ожидая лифта, чтобы спуститься на 86-й этаж, белокурая девушка в бейсбольной куртке, урожденная княжна Маргарита Александровна Валенская, раздумывала о том, какое счастье, что в этом мире существует один безотказно действующий аргумент, на который всегда можно рассчитывать: каждый мечтает участвовать в шоу-бизнесе.

* * *

Мистер Джонс был последним в длинной череде мужчин, в разное время очарованных Дэзи Валенской. Одним из первых стал знаменитый фотограф Филипп Холсмен, человек, снявший больше фотографий для обложки «Лайф», нежели кто-либо еще за всю историю существования этого журнала. В конце лета 1952 года ему была заказана первая официальная фотография Дэзи, ибо всем было интересно знать — так, по крайней мере, казалось редакторам журнала, — как выглядит дитя князя Стаха Валенского и Франчески Вернон. Общество было заинтриговано неожиданной женитьбой знаменитого героя великой войны и непревзойденного игрока в поло на несравненной романтической звезде американского кино, а полное уединение и замкнутая жизнь князя и княгини Валенских после рождения в апреле их первого ребенка рождали множество слухов и сплетен.

В тот же год, в августе, отправившись в Швейцарию, Холсмен нашел Франческу Вернон-Валенскую сидящей с Дэзи на руках среди густой высокой травы высокогорного луга. Она показалась ему несколько задумчивой и встретила гостя слегка отчужденно, хотя ему довелось дважды фотографировать ее прежде, причем последний раз — когда она получила «Оскара» за роль Джульетты. Но теперь она держала на руках смеющегося ребенка, который заинтересовал фотографа куда с диким, свирепым возгласом взвился в воздух. Ребенок взвизгнул от восторга, а Франческа, всегда отличавшаяся на съемках неустрашимостью, испуганно вздрогнула. Что же сделало с ней замужество, подумал Холсмен.

2

Обычно «Куин Мэри», совершая рейс через океан из Нью-Йорка в Саутгемптон, не заходил в другие порты. Но на этот раз, в июне 1951 года, прибыв в Шербур, лайнер застопорил машины и замер у самого входа во внутреннюю гавань, а портовая баржа пришвартовалась к его борту рядом с грузовым люком. Матросы скатили по сходням огромные тележки с багажом и свалили поклажу на палубе в две кучи: одну огромную, а другую — чуть поменьше. К тому времени, как все сундуки и чемоданы были сгружены на баржу, сотни пассажиров столпились на палубах у поручней, озабоченные причиной неожиданной остановки. После недолгого ожидания они увидели трех человек, спускавшихся по сходням: стройного мужчину под руку с элегантной дамой в сопровождении четырех маленьких возбужденных собачек и, наконец, еще одну женщину, немедленно узнанную студентами, путешествовавшими третьим классом, которые встретили ее громкими восторженными возгласами и аплодисментами. В то время как Франческа Вернон, усевшись на один из своих чемоданов, превесело махала рукой поклонникам, герцог и герцогиня Виндзорские, с достоинством застыв у груды дорожных сундуков с летним гардеробом, не сочли нужным хоть как-то отреагировать на ликование толпы и даже не удостоили кивком головы актрису, чье лицо было известно не меньше их собственных. Находясь в Англии, они никогда не соприкасались с простой публикой и всюду путешествовали на своем «Кунарде». Поэтому излишнее внимание к ежегодному прибытию на континент несколько раздражило этих аристократов. На борту «Куин Мэри» они неизменно питались в каюте, покидая ее лишь для того, чтобы подышать воздухом в компании людей своего круга. Они привычно не обращали ровным счетом никакого внимания на публику, но что касается Франчески, то интерес к ней со стороны публики только увеличил ее радостное возбуждение, которое нарастало по мере приближения баржи к морскому вокзалу, где Франческу уже поджидали ее агент Мэтти Файерстоун и его жена Марго.

Файерстоуны приехали в Европу за несколько недель до прибытия Франчески. Они взяли напрокат громадный, еще довоенный, туристический автомобиль «Делахай» и наняли говорившего по-английски шофера. Франческа, переполненная ожиданиями, молча сидела в автомобиле, мчавшем по обсаженному тополями шоссе в Париж. Нетерпение оживляло ее красивое лицо. Однако красота ее была несколько несовременна и напоминала итальянские лица XV века. Удивительный сплав спокойствия и зрелой чувственности проступал в ее облике. Черты лица Франчески были соразмерные, нос безупречной формы, глаза — классического разреза, продолговатые, широко расставленные, черные, а рот, даже когда она молчала, оставался невероятно выразителен благодаря изящному очертанию.

Марго, наблюдая за Франческой, испытывала к ней почти материнское чувство. Она никогда не казалась столь трогательной ни в одной из своих ролей, как сейчас, всецело охваченная волнением первых часов пребывания в Европе, подумала Марго. Мало кто, кроме нее, бывшей в течение последних шести лет подругой, наперсницей и защитницей Франчески, догадывался, насколько эта кинозвезда в свои двадцать четыре года погружена в мир грез, детских сказок и романтической литературы юношества.

— Мы побудем недельку в Париже, милочка, — обратилась Марго к своей подопечной, — а затем нам предстоит грандиозное путешествие. Мы пересечем Францию вниз до Ривьеры и вдоль побережья проедем до Италии, посетим Флоренцию. Рим и Венецию, а потом через Швейцарию вернемся в Париж. На все это у нас уйдет примерно два месяца. Ну как, впечатляет?

Франческа была слишком взволнована, чтобы отвечать.

* * *

Во второй половине августа Файерстоуны и Франческа возвратились в Париж, где Марго намеревалась до отплытия парохода в конце месяца совершить серьезный поход по магазинам. Трое путешественников поселились в отеле «Георг V», тогда, равно как и теперь, служившем пристанищем для богатых туристов, которые мало смущаются соседством множества других богачей, зато по-настоящему озабочены тем, чтобы постели были удобными, обслуживание в номерах безупречным, а водопровод работал безотказно.

В первый же вечер по возвращении Мэтти встретил в баре отеля Дэвида Фокса, вице-президента киностудии, с которым они имели обыкновение совместно завтракать в Голливуде по крайней мере раз в месяц.

— Мы все просто обязаны поехать на следующей неделе в Довиль и посмотреть матч по поло, — настаивал Дэвид. — Это будет первая серьезная игра после войны.

— Поло? — пренебрежительно переспросил Мэтти. — Орава высокомерных придурков на маленьких нервных пони? Кому это надо?

— Но сейчас приближается период финальных игр. Там все будут, — упорствовал Дэвид.

— А как одеваются в Довиле? — полюбопытствовала вмешавшаяся в разговор Марго.

— Точно так же, как оделись бы вы, путешествуя на самой большой яхте, — со знанием дела отозвался Дэвид. — Ну и конечно же, все меняют туалеты трижды в день.

Марго с трудом удержалась, чтобы не облизнуться: «морские» наряды всегда особенно шли ей.

— Мэтти, дорогой, мне просто необходимо съездить в Довиль, — объявила она с таким выражением лица, которое лучше всяких слов убеждало Мэтти, что дальнейшая дискуссия на эту тему бессмысленна.

* * *

Отель «Нормандия», в котором Мэтти удалось в последний момент забронировать номера, был построен в английском стиле и внешне выглядел как обычный деревенский дом на берегу моря, увеличенный до гигантских размеров. В августе гостиницы «Нормандия», «Ройяль» и «Отель дю Гольф» приютили ту публику, которую неизменно можно повстречать в Париже в октябре, в Сент-Морице — в феврале, а в Лондоне — в июне.

В 1951 году эти люди входили в своеобразное сообщество, называвшееся «Интернэшнл сет» <Международный кружок.>. Газеты и журналы взахлеб писали о золотой молодежи, для которой не существовало серых будней остального мира, обремененного повседневными заботами.

Деньги служили запускным механизмом существования этого сообщества, но сами по себе не гарантировали допуска в него. Очарование, красота, талант — никакое из этих качеств, даже в соединении с богатством, автоматически не делало их обладателя членом «Интернэшнл сет». Непременным условием служило стремление вести такой образ жизни, при котором главными составляющими были удовольствия и развлечения, а труд ничего не значил, и предметом гордости служили любые достижения и успехи лишь в спорте и азартных играх. Это была жизнь, в которой основные усилия тратились на погоню за модой, на бесконечные разъезды по миру, жизнь, в которой вечеринки и бесчисленные мимолетные знакомства ценились выше глубокой дружеской привязанности.

Символом «Интернэшнл сет» стал мужчина, которого принято называть плейбоем. Истинный плейбой не обязательно владеет большим состоянием, но ему хорошо известно, где можно в любой момент раздобыть деньги. Он должен обладать чувством юмора, шармом, респектабельностью, способностью незаурядно проявить себя почти в любой игре, навыком пить не пьянея, как и подобает джентльмену, умением избегать карточных долгов и доставлять женщине такое удовольствие, о котором она не преминет поведать всем своим подругам.

Князь Александр Васильевич Валенский не был плейбоем в точном значении этого слова, но, поскольку его часто видели там, где собирались плейбой, пресса безоговорочно относила Стаха Валенского к этой касте.

Огромное личное состояние, которым владел Стах Валенский, полностью отделяло его от плейбоев. Ему никогда не приходилось жаловаться на отсутствие средств, даже в самые экстравагантные периоды его жизни. Напротив, он никогда не считал свое поведение и траты экстравагантными, ибо всегда мог позволить себе расходовать столько денег на свои причуды, сколько хотел. Легкое отношение к деньгам было обшей характерной чертой его предков, включая отца, владетельного князя Василия Александровича Валенского. Так или иначе, но никто не осмелился бы назвать Стаха Валенского бизнесменом. Большую часть своей сознательной жизни до 1939 года, пока Вторая мировая война не прервала соревнований по поло, он посвятил этой игре. Начиная с 1935 года он выдвинулся в десятку лучших игроков в этом виде спорта, столь дорогостоящем, что лишь девять тысяч мужчин во всем мире могли похвастать своим участием хотя бы в одной игре. Стах давал десять очков вперед почти любому игроку.

Валенский приобрел внешность настоящего атлета, всю жизнь нещадно истязая свое тело физическими упражнениями. Его отличали внимательный взгляд вызывающе дерзких глаз прирожденного хищника, густые брови, которые были намного темнее коротко подстриженных белокурых волос, упругих, словно шерсть только что наспех расчесанной щеткой собаки. Валенский никогда никого и ни о чем не просил. Сломанный несколько раз нос, загорелая, обветренная кожа человека, много времени проводящего под открытым небом, сильные, резкие, почти грубые черты лица придавали его внешности вид заправского хулигана. Однако двигался он с быстротой и изяществом человека, хорошо владеющего собой в любых обстоятельствах.

В Довиле был праздничный день, и толпы народа заполняли трибуны, чтобы наблюдать за финальными играми в поло. Когда администратор «Нормандии» известил мэра города о том, что у них в отеле остановилась Франческа Вер-нон, тот лично прибыл к ней в номер и с соблюдением всех формальностей, обычных при визитах к почетным гостям, попросил ее оказать ему любезность и вручить кубок победителю дневного матча.

— Вы не только окажете мне большую честь, мадемуазель, если согласитесь, — сказал мэр, — но сделаете этот день великим для всего Довиля.

Мэр отлично понимал, что участие знаменитой кинозвезды сулит несравненно большие доходы от игры, нежели просто само спортивное состязание.

— Ну, я не знаю… — ответила Франческа, немного поколебавшись для проформы, но мысленно она уже ясно видела себя в центре событий.

— Она будет в восторге, — заверила мэра Марго.

Дело в том, что у Марго имелся белый шелковый костюм с синей отделкой, который она еще не имела случая надеть во время поездки. Ей казалось, что наряд будет выглядеть слишком официально для зрительницы, но если Франческа примет участие в процедуре награждения, то костюм может смотреться вполне подходяще. Марго обожала сцены появления королевских особ среди публики, их участие в процедурах награждения, в чем ни за что не призналась бы никому, даже Мэтти. Порой в мечтах она видела себя, изящную, высокую, улыбающуюся, с огромным букетом роз, который ей только что, сделав реверанс, преподнесла маленькая девочка. Что ж, пусть это недоступно для нее самой, но что мешает Франческе осуществить эту ее мечту?!

* * *

Файерстоуны и Франческа с интересом наблюдали за игрой, но вскоре их энтузиазм сменился смущением. Игра была слишком быстрой, чтобы они могли уследить за ней, не зная ее сложных правил. Вместе с тем общая атмосфера на трибунах возбуждала их. Элегантно одетые зрители, благоухающие изысканными запахами, впали в своеобразную истерию — нечто среднее между искренними восторгами бурлящей толпы на испанской корриде и благородной взволнованностью рафинированной публики на скачках в Аскоте. Вскоре они, все трое, потеряли надежду понять, что понуждает зрителей время от времени взрываться аплодисментами или разражаться проклятиями, и просто наслаждались видом восьми великолепных атлетов, скакавших на резвых лошадях.

Взрыв ликования возвестил об окончании игры. Мэр Довиля направился к их троице и подал Франческе руку.

— Поторопитесь, мадемуазель Верной, — сказал он. — Пони разгорячены, и мы не можем долго держать их на поле.

Опершись на руку мэра, Франческа прошла через поле, все в рытвинах, оставленных копытами пони. Сильный ветер с моря надувал, как парус, длинную шелковую юбку ее зеленого, в мелкий белый и синий цветочек платья. На Франческе была большая белая шляпа из страусовых перьев с огромными волнистыми полями, украшенная в тон платью зелеными шелковыми лентами. Франческа поддерживала ее одной рукой, поскольку обнаружила, что в какой-то момент матча незаметно для себя растеряла шпильки, которыми шляпа была закреплена на ее волосах. Актриса и мэр наконец достигли середины поля, где их поджидали восемь еще не спешившихся игроков. Мэр кратко приветствовал их, сначала по-французски, затем по-английски. Неожиданно он протянул ей тяжелый серебряный кубок. Франческа непроизвольно, дабы не выронить трофей, приняла его обеими руками. Но как только она отпустила шляпу, порыв ветра немедленно сорвал ее с головы. Шляпа покатилась по полю, подпрыгивая и ненадолго задерживаясь у холмиков взрытого копытами торфа.

— О нет! — в отчаянии воскликнула Франческа.

Но не успела она вымолвить что-то еще, как Стах Валенский, сидя верхом на пони, наклонился и одной рукой подхватил ее. Прижав Франческу к груди и легко удерживая ее на весу, он направил лошадь вслед убегавшей шляпе. «Беглянку» успело отнести почти на двести ярдов, когда Валенский, по-прежнему прижимая к себе Франческу, перегнулся в седле, подхватил шляпу за ленты и бережно водрузил на голову актрисе. Трибуны взорвались смехом и аплодисментами.

Но Франческа не слышала шума всеобщего ликования. Время для нее словно остановилось. Она инстинктивно замерла, молча прижавшись к промокшей насквозь спортивной рубашке Стаха. Она ощущала возбуждающий запах его пота. Рот ее наполнился слюной, ей захотелось впиться зубами в загорелую кожу на его шее, прокусить насквозь, ощутить вкус его крови, слизнуть языком ручейки пота, струившиеся по груди, видневшейся в распахнутом вороте его рубашки. Она желала, чтобы он, такой, как сейчас: грязный, потный, не остывший после игры, — упал вместе с нею, не разжимая объятий, на землю и овладел ею.

Не теряя хладнокровия, Стах подскакал к остальным игрокам, продолжая прижимать к себе Франческу. Наконец он соскользнул с седла и осторожно поставил ее на ноги. Непонятно каким образом, но она продолжала сжимать в руках кубок и стояла, покачиваясь на высоких каблуках, готовая в любой момент упасть. Стах забрал у нее из рук кубок, поставил его на землю и взял обе ее руки в свои, чтобы помочь ей сохранить равновесие. Какое-то мгновение они молча стояли так лицом к лицу, а потом он наклонился и поцеловал ей руку. Однако это был не обычный, ничего не значащий мимолетный поцелуй, который лишь слегка колеблет воздух около запястья. Его горячие упругие губы будто впились в ее кожу.

— А теперь… — сказал он, прямо глядя в ее изумленные глаза, — кажется, вы собирались вручить мне награду?

Нагнувшись и подобрав кубок с земли, он подал его Франческе, и она молча возвратила ему приз. Толпа вновь зааплодировала, а Франческа едва слышно прошептала:

— Обнимите меня снова.

— Не сейчас, позднее.

— Когда? — Франческа была поражена, насколько недвусмысленно и откровенно прозвучал ее голос, — Сегодня вечером. Где вы остановились?

— В «Нормандии».

— Пошли, я провожу вас на ваше место.

Он подал ей руку, и они, не проронив больше ни слова, вернулись к Марго и Мэтти. Говорить больше было не о чем: все важное было уже сказано.

— В восемь! — уточнил он.

Она молча согласно кивнула. Он не поцеловал ей руку во второй раз, но ограничился лишь легким поклоном и зашагал по полю прочь.

— Боже правый, что все это значит? — требовательно спросил Мэтти, но Франческа не удостоила его ответом. Марго же ничего не стала спрашивать. Она заметила растерянность на милом, так хорошо знакомом ей личике Франчески, и ей все стало понятно без слов. Это новое выражение лица ее подопечной говорило о том, что произошло нечто, выходящее за рамки прежнего жизненного опыта Франчески.

— Идем, дорогая, — сказала Марго, обращаясь к актрисе, — все уже уходят.

Франческа неподвижно стояла на месте, не слыша ее.

— Во что ты собираешься переодеться? — шепнула ей на ухо Марго.

— Мне совершенно все равно, что надеть. Не имеет значения.

— Что?!

Марго самым искренним образом была шокирована так, как никогда за последние двадцать лет.

— Идем, Мэтти, нам надо возвращаться в гостиницу, — скомандовала она и, позволив ему сопровождать Франческу, устремилась вперед, продолжая недоверчиво повторять про себя: «Не имеет значения! Не имеет значения! Она что, с ума сошла?»

* * *

Франческа Верной была единственной дочерью профессора Рикардо делла Орсо и его жены Клаудии. Отец возглавлял факультет иностранных языков Калифорнийского университета в Беркли, куда он приехал, эмигрировав из Флоренции в 20-х годах. Родители Франчески происходили из старинных, с многовековой родословной, знаменитых семей славного, увенчанного многими башнями горного городка Сан-Джимиано, расположенного недалеко от Флоренции. В обеих семьях всегда рождались женщины ослепительной красоты, но очень многие из них подверглись бесчестью или были опозорены по строгим меркам своего времени. Несколько веков знатные мужчины Тосканы седлали лошадей и скакали в Сан-Джимиано, привлеченные легендами о прекрасных дочерях из семейств делла Орсо и Веронезе. И часто, пожалуй, даже слишком часто они не разочаровывались в своих ожиданиях.

Как только Рикардо и Клаудия делла Орсо стали замечать признаки фамильной красоты, проступавшие на лице их дочери, они поняли, что девочка, несомненно, будет красива, а возможно, даже просто прекрасна. Они прятали ото всех свое бесценное дитя, стараясь как можно дольше не отпускать малышку от себя, хотя Франческа крайне нуждалась в обществе детей своего возраста. Период «песочных» сражений, суровая и по-детски жестокая атмосфера детского садика, битвы за игрушки, швыряние и разбрасывание формочек, порча кукол, игры с самыми разными девочками и мальчиками наверняка благотворнее сказались бы на здоровье девочки, в которой бурлила необузданная кровь многих поколений смуглых, пленительных женщин Сан-Джимиано, нежели сотни часов, проведенных за бесконечным слушанием будивших фантазии ребенка сказок, которые читала ей вслух ее мать.

Стараясь оградить Франческу от окружающего мира, родители забивали ее неокрепшую голову старинными историями о галантных кавалерах, готовых пожертвовать жизнью ради любви, о героях и героинях, для которых риск и честь составляли смысл жизни. Родители превратились со временем в благодарную аудиторию, перед которой юная Франческа разыграла множество пьес. Сюжеты она черпала из сказок, усвоенных в детстве. Наивно-гордые отец и мать не понимали, что поощряют мечтательность Франчески, которая видела себя совсем в ином свете, чем на самом деле. Они подпитывали удовольствие дочери, наслаждавшейся миром превращений и считавшей сыгранные ею роли чем-то более реальным, чем сама жизнь.

Когда Франческе исполнилось шесть лет, она пошла в школу, где обрела более широкую аудиторию. Роль коварной Морганы в школьном спектакле «Али-Баба и сорок разбойников», представленном на обозрение публики после окончания ее первого учебного года, превратилась в волшебный «сезам», распахнувший перед ней, как вход в пещеру с сокровищами, ее будущее. Она станет актрисой! С этого момента, внешне оставаясь обычной школьницей, Франческа в мыслях постоянно разыгрывала какую-нибудь роль. Если она не участвовала в очередном ежегодном школьном спектакле, то приходила в класс, воображая себя героиней книги, которую читала в те дни, и отличалась способностью пробыть в школе целый день, практически не соприкасаясь с одноклассниками. Те удивлялись ее ответам невпопад, странностям поведения, но мирились с ними. Ведь это была Франческа, непревзойденная Франческа, которая появилась лишь затем, чтобы сразу занять высшее место в школьной иерархии. Каждый хотел дружить с ней, но лишь немногие удостаивались такой привилегии.

Из года в год Франческе доставались лучшие роли в школьных спектаклях, но никто и никогда, даже матери других учеников, не усомнился в справедливости создавшегося положения, настолько явно игра девочки превосходила игру всех остальных. Спектакль, в котором она выступала не в главной, а во второстепенной роли, был обречен на однобокость: стоило Франческе появиться на сцене, как все внимание зрителей невольно переключалось на нее. Каждый, даже незначительный ее жест был само совершенство. Франческа никогда не училась актерской игре: она просто переносила свое подвижное воображение на ту героиню, которую в данный момент изображала, и входила в образ настолько естественно, что казалось, она просто высвобождает свои эмоции, позволяя им проявиться вовне.

* * *

— На мой взгляд, из всех превратностей жизни ного агента посещение школьных спектаклей — самое ненавистное занятие, — жаловался Мэтти Файерстоун.

— А как же любовные похождения актрис? — поинтересовалась его супруга Марго. — На прошлой неделе ты говорил, что это для тебя даже хуже переговоров с Гарри Коэном.

— Очко в твою пользу. Слава богу, хоть пьеса на сей раз короткая, — согласился Мэтти, по-прежнему испытывая глубокую удрученность оттого, что вынужден идти в среднюю школу в Беркли на просмотр спектакля по пьесе Арнольда Беннета «Верстовые столбы», обожаемой большинством учащихся выпускных классов и заезженной донельзя.

— Не вздумай снова спать там с открытыми глазами, — пылко предостерегла его Марго. — Это меня нервирует, и потом, ведь Хелманы — твои старые друзья, а не мои.

— Но это ты дала им знать, что мы в Сан-Франциско. Ты обязана была помнить, что июнь — месяц выпускных торжеств в школах, — проворчал Мэтти.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32