Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Кыся

ModernLib.Ru / Отечественная проза / Кунин Владимир Владимирович / Кыся - Чтение (Весь текст)
Автор: Кунин Владимир Владимирович
Жанр: Отечественная проза

 

 


Кунин Владимир
Кыся

      Владимир Кунин
      КЫСЯ
      Счастлив, кто падает вниз головой
      Мир для него, хоть на миг, - а иной
      Владислав Ходасевич.
      Только я пристроился сзади к этой кошечке, только прихватил ее за нежный пушистый загривочек, только почувствовал, как ее потрясающий рыжий хвостик туго напружинился и стрункой вытянулся вверх и чуть вбок в ответном желании, открывая мне, как сказал бы мой Человек Шура Плоткин "врата блаженства"... А Шура знает, что говорит - он литератор. И когда к нам приходят разные его бабешки, он сначала читает им свои сочинения, а потом начинает их раздевать, бормоча разные вот такие слова, вроде "врата блаженства", "жаркий оазис любви", "испепеляющее желание", и так далее. Причем, ни в одном его сочинении, которые он этим дурочкам читает, я никогда не слышу этих слов. Шура как я - абсолютно беспородный, но ума у него хватает, чтобы в своих статьях и рассказах такие роскошные выражения не употреблять. Тем более, я же слышу, с какими интонациями он эти пышные слова произносит. Будто бы внутренне хихикает...
      Он иногда пытается и со мной так разговаривать, не такими словами, а такими интонациями. И, не скрою, я этого очень не люблю. В таких случаях я просто отворачиваюсь от Шуры и сажусь к нему спинои. И тогда Шура начинает извиняться передо мной и подлизываться. Должен отметить - совершенно искренне. И я его прощаю.
      Ну, так значит, только я взобрался трахнуть эту кошечку, эту прелестную рыжую киску, или, как выражается иногда мой Шура, влезая на свою очередную гостью, - "вонзиться в ее пылающий рай", как вдруг совершенно неожиданно что-то большое, жесткое, сетчатое, очень больно стукнув меня по кончику хвоста, накрыло нас обоих, и прежде, чем я успел сообразить что же произошло, я услышал мерзейший голос этой сволочи Пилипенко:
      - Пиздец коту!!! Васька, затягивай сачок поскорей, а то этот прохиндей опять вырвется!.. Он уже от нас раз пять смыливался! Это котяра того самого жида, который в газеты пишет.
      Ну надо же, гад, подонок, в какой момент подловил!.. Прав был Шура, когда говорил мне: "Ах, Мартын, не доведут нас с тобой яйца до добра..."
      - Затягивай сачок, кому говорю! - орет Пилипенко, и подлец Васька затягивает сачок туго-натуго. И мы с моей рыжей лапочкой оказываемся тесно спеленутые сетью. Естественно, тут уже не до "врат блаженства" и "жаркого оазиса", да и, честно говоря, у меня от испуга и неожиданности просто нечем было бы "вонзиться в пылающий рай" этой рыжей дурехи, которая от ужаса, кретинка, завопила таким дурным голосом, что если бы я в другой, менее экстремальной обстановке, услышал бы от нее такую истерику, у меня просто вообще не встал бы на нее никогда..
      - Все, бля, - говорит Пилипенко. - Теперь он мой!
      - Кто? - спрашивает Васька.
      Васька с первого раза ни во что не врубается. Редкостный болван! Откуда эту дубину стоеросовую Пилипенко себе в помощники выискал? Ваську напарить - проще простого. Он - не Пилипенко. Тот, хоть и гад, хоть и сволочь, и живодер, но далеко не дурак.
      - Кто "твой-то"? - переспрашивает Васька.
      - А они обеи! И еврей, и его котяра. Они у меня теперь вона где, - и Пилипенко хлопает себя по карману. - Захочет свою животную взад получить? Наше вам пожалуйста. Пришлите полсотни баксов, и кот ваш. Я его все едино еще раз отловлю. Не хочете платить - я вашего котика в лучшем виде в НИИ физиологии представлю. Нехай этот ваш ебарь-террорист науке послужит. Его там распотрошат на составные части, и он еще своим трупом миру пользу принесет. Конечно, капусты будет меньше, гроши одни - счас на науку ни хрена не дают, но, как говорится, с худой овцы...
      - Был бы он породистьй, можно было бы яво на шапку пустить, - говорит Васька. - Гля, какой здоровущий!..
      - А хули толку, что здоровущий? - отвечает ему Пилипенко. - У его вся шкура спорчена, морда исполосована, уши рваные. Весь, куда ни глянь, везде в шрамах. Его даже овчарки боятся! Будешь пересаживать из сетки в "воронок", рукавицы надень. И поглядывай. С им только зазевайся - враз в глотку вцепится!
      И несмотря на унизительность моего сиюсекундного положения, несмотря на, честно говоря, заползающий в душу холодок обреченности, чему немало способствовали истошные вопли этой рыжей идиотки, прижатой ко мне безжалостными пилипенковсками узами, я не без гордости вспомнил, как два месяца тому назад, когда Пилипенко накрыл меня своим гнусным сачком почти в аналогичной ситуации, я прокусил ему ухо и разодрал левую руку чуть ли не до кости. Чем, не скрою, и спасся...
      Он был просто вынужден отшвырнуть меня и броситься к своей машине, к этому своему отвратительному "воронку", за аптечкой. При этом он изрыгал из себя такой чудовищный мат, которого я не слышал даже от своего Шуры Плоткина, когда тот схватил триппер на одной, как он говорил, "оччччень порядочной замужней женщине"...
      - Так что ты с ним поосторжней, - говорит Пилипенко про меня.
      - Ладно... Учи ученого, - отмахивается Васька. - А с этой рыжей чо делать? Хозяев не знаем, для лаболатории, вроде, мелковата. Они просили крупняк подбирать...
      - Ничо!.. Пока пихай ее в общую клетку. Приедем на место и выпустим на хер. Нехай блядюшка теперь там погуляет. Я на ее, как на живца, уже шешнадцатого кота беру!..
      Вот это да!!! О, Господи!.. Боже ж ты мой, скольких же невинных, влекомых лишь нормальным здоровым половым инстинктом, эта рыжая стерва, эта предательница, эта гнусная тварь привела к мучениям на лабораторных столах института физиологии?! Из скольких же бедолаг эти два умельца - Пилипенко и Васька - сотворили свои уродливые шапки для Калининского рынка?.. Кошмар!..
      Первым моим желанием было - немедленно перекусить ей глотку. Но мы были спеленуты одной сетью и я не мог пошевелиться. И от полной невозможности мгновенно произвести справедливый акт отомщения и заслуженного наказания я вдруг впал в такую апатию, такое безразличие к своей дальнейшей судьбе, что от охватившего меня бессилия захотелось просто тихо заплакать...
      Поэтому, когда Васька принес нас к "воронку" - старому, раздолбанному "Москвичу" с фургончиком, открыл заднюю дверцу и выгрузил нас из сачка в стоящую внутри фургона клетку, - я даже не рыпнулся, а эта рыжая провокаторша, эта тварь продолжала орать, как умалишенная.
      - Гля, какой смирный!.. - удивился Васька и опустил вниз заслонку клетки. - А ты говорил...
      - Смирный - еще не покоренный, - ответил ему Пилипенко и сел за руль. - Этот еврейский котяра так себе на уме, что не знаешь, чего от него ждать. Жаль только, что у его жида вошь в кармане да блоха на аркане, а то б я с него за этого кота и сто баксов слупил бы. Садись, Васька, не мудохайся! А то кто-нибудь из хозяев этих шмакодявок объявится, и нам опять морду набьют...
      Васька заторопился, захлопнул дверь фургона, и во внезапно наступившей темноте, я отчетливо увидел, что впопыхах он забыл защелкнуть металлическую задвижку на опущенной заслонке кошачей клети. Так что при желании и некотором усилии заслонку можно было бы приподнять лапой... Апатии у меня - как не бывало!
      Пилипенко завел мотор и мы поехали.
      Я огляделся. В нашем кошачьем отделении (в фургончике была еще одна клетка - для собак) сидели и понуро лежали штук пятнадцать малознакомых мне Котов и Кошек. Но, судя по тому, как многие увидев меня, подобрали под себя хвосты и прижали уши, меня тут знали.
      И только один Кот не прижал уши к голове. Тощий, обшарпанный, с клочковатой свалявшейся шерстью, со слезящимися глазами и обрубленным хвостом - типичный представитель безымянно-бездомного подвально-помоечного сословия, без малейшего страха подошел ко мне и сел рядом, глядя на меня с преданностью и надеждой.
      Когда-то на пустыре за нашим домом я отбил этого несчастного бродягу от двух крупных домашних Котов, изрядно попортив им шкуры и наглые сытые морды.
      На следующий день после этого побоища Шура выпустил меня прошвырнуться по свежему воздуху и совершить свои естественные отправления. Дома я этого не делал никогда, даже в самые лютые морозные зимние дни. Таким образом мой Человек Шура Плоткин был начисто избавлен от необходимости заготавливать для меня песок и нюхать едкую вонь кошачьей мочи и кала.
      Наш дом стоит в новом районе, в глубине квартала, и я с детства выторговал себе право в любое время уходить из квартиры и возвращаться в нее только тогда, когда мне этого захочется.
      Короче, когда я на следующий день выполз из нашей парадной и с наслаждением потянулся до хруста, до стона, и новое прохладное утро стало вливаться во все мое тело - от влажного носа, устремленного в синее весеннее небо, до кончика хвоста, туго вытянутого к горизонту, - я вдруг увидел вчерашнего кота-бродягу, сидящего неподалеку от моего дома. Между его тощих и грязных лап лежала здоровенная мертвая крыса.
      Бродяга приветливо дернул обрубком хвоста и переместился сантиметров на двадцать левее задушенной им крысы, предлагая мне ее в подарок.
      Я подошел. Как и положено, мы обнюхались, а потом я ему битый час втолковывал, что вообще-то я крыс не ем, что жратвы у меня и дома навалом, но подарок его я ценю и очень ему благодарен.
      В подтверждении искренности своих чувств я на его глазах отнес крысу за дом, выкопал там ямку и зарыл ее туда, делая вид, что как-нибудь обязательно вернусь за ней и вот уж тогда-то мы и устроим пир горой!.. А пока, если он хочет шмат нормальной сырой рыбы под названием "хек мороженый", я могу смотаться домой и принести ему. Тем более, что она уже оттаяла.
      Но то ли этот несчастный кот не знал, что такое "рыба", то ли никак не мог взять в толк, как это возможно "не есть крыс?!.", но он деликатно (что, кстати, гораздо чаще встречается у простых дворовых особей, чем у породистых и домашних) отказался от моего предложения, куда-то сбегал и привел мне совершенно незнакомую, очень миловидную грязно-белую кошечку, которую я тут же и трахнул за его здоровье.
      А он смотрел, как я это делаю, жмурился от удовольствия и, кажется, был абсолютно счастлив, что наконец-то смог мне угодить...
      Вот этот-то Кот и сидел сейчас рядом со мной. Сидел и смотрел на меня. Только один-единственный раз он покосился на незащелкнутую задвижку от заслонки, давая мне возможность понять, что и он тоже заметил Васькину оплошность.
      Я клянусь, что мы с ним не произнесли ни звука!
      Но в громких рыданиях рыжей потаскушки-провокаторши... Или "провокаторки"? Как говорят Люди, когда провокатором оказывается особа женского пола? Короче, в истерике этой бляди, в жалобном мяуканье совсем еще пацана-Котенка, в нервной, хриплой зевоте старухи-Кошки, в неумолчном лае идиота-Фоксика из соседней собачьей клетки, в трагическом вое ухоженного и до смерти перепуганного Шпица, в робком гавканьи моего знакомого по пустырю - огромного и глупого, но очень доброго Пса, в котором было намешано с десяток пород и кровей, - я УСЛЫШАЛ немой вопрос Кота-Бродяги:
      - Что делать будем?
      - А черт его знает! - говорю я, даже НЕ ОТКРЫВАЯ рта. - Ну, предположим, мы поднимем заслонку, а потом? Фургон-то снаружи закрыт...
      - Слушай, Мартын, - говорит Бродяга. - Безвыходных положений не бывает. Это тебе говорю я, у которого никогда не было Своего Человека. Конечно, ты за Шурой Плоткиным - как за каменной стеной...
      Я, действительно, много раз рассказывал Бродяге о Шуре и однажды даже познакомил их.
      - Да, причем тут Шура?! - разозлился я.
      - При том, что ты, даже не сознавая этого, надеешься, что тебя выручит твой Шура. А мне надеятся не на кого. Только на себя. Ну, и на тебя, конечно. А ты даже пошевелить мозгами не хочешь...
      Слышать это было дико обидно!.. Тем более, что на Шуру я и не рассчитывал. Во-первых, потому, что не он меня, а в основном я его всю жизнь выручал из разных неблагоприятных ситуаций, а во-вторых, Шуры просто физически не было в Санкт-Петербурге. Он еще позавчера уехал в Москву, повез свою рукопись в издательство. Специально для ухода за мной - кормежка, впустить меня, выпустить, дать попить, включить мне телевизор, - Шура оставил в нашей квартире очередную прихехешку, которая начала свою бурную деятельность в нашем доме с того, что сожрала мой замечательный хек и сутки обзванивала всех своих хахалей, как внутрироссийского, так и заграничного розлива. Трепалась она по полчаса с каждым, и я в панике представлял себе, какой кошмарный счет придет нам с Шурой в конце месяца за эти переговоры! Поэтому сегодня, уходя из дому, я перегрыз телефонный шнур и таким образом спас Шуру Плоткина от необходимости пойти по миру, ведя меня на поводке. Шура вернется домой - я ему покажу место, где я перегрыз провод, и Шура все сделает. В отличии от других наших знакомых литераторов, руки у Шуры вставлены нужным концом.
      В-третьих, даже если бы Шура был в городе, он все равно никогда не смог бы выкупить меня у Пилипенко. У моего Плоткина долларов отродясь не было.
      Но Бродяге я этого ничего не сказал. А только спросил:
      - Как ты думаешь, куда нас везут?
      - Чего мне думать, я точно знаю - на Васильевский остров, в лаборатарию института физиологии. Я уже один раз там был. Еле выдрался. Пришлось со второго этажа прыгать...
      Я с уважением посмотрел на Кота-бродягу..
      - Думай, Мартын, думай, - сказал он мне. - У меня лично с голодухи башка не варит...
      ...И я придумал!!!
      Единственное, о чем я попросил Бродягу - это максимально точно предупредить меня, когда до остановки у дверей лаборатории института физиологии останется ровно три минуты.
      В нас - Кошачьих, есть ЭТО. Я не знаю, как ЭТО объяснить. Наверное, потому, что сам не очень отчетливо понимаю, как возникает в нас ЭТОТ процесс предвидения, ощущение оставшегося времени, полная ориентация в темноте или закрытом помещении (даже передвигающемся в пространстве как мы сейчас), относительно точное чувство расстояния...
      Естественно - необходимы одна-две вводных. Ну, например: почему я попросил именно Бродягу предсказать мне подъезд к лаборатории точно за три минуты? Не смог бы сам? Смог бы! Но не настолько точно, как Бродяга. И я, и все остальные Коты и Кошки, ни разу не ездившие этой дорогой, могли бы ошибиться - плюс-минус минута. Мне же была нужна абсолютная точность. А для этого был необходим Бродяга. То есть Кот, который уже один раз ехал этой дорогой...
      И вот этот, казалось бы, ничтожный опыт, эта, прямо скажем, очень слабенькая эмпирика, рождает в наших кошачьих мозгах поразительно точные определения - расстояния, времени, ощущения в пространстве...
      Пример из собственной практики: мы с Шурой живем в девятиэтажном сорокапятиквартирном доме с одной парадной лестницей и одним лифтом.
      Основная интенсивность движения и загруженности нашего лифта, когда он, как сумасшедший, мотается между этажами - это период с четырех до семи часов вечера. То есть, когда Люди возвращаются с работы. Это три часа непрерывного гудения огромной электрической машины, рокотание толстенных стальных тросов, поднимающих и опускающих лифт, скрип и постоянное повизгивание могучих блочных колес с желобками, через которые и ползут эти тросы... Я как-то шлялся на чердак и видел это чудовищное сооружение.
      И ко всем этим звукам - еще три часа безостановочного хлопанья железных дверей шахты лифта, щелканье деревянных створок кабины, звуки включения и выключения разных реле... И вся эта какафония с совершенно непредсказуемой периодичностью!
      И клянусь вам, я все эти три часа могу продрыхнуть в СВОЕМ кресле, не прислушиваясь и не настораживаясь. Но в какой-то мне и самому неясный момент, что-то меня будит, и я, лежа в кресле с еще закрытыми глазами, точно ощущаю, что к дому подходит Мой Шура. С этой секунды я знаю все, что должно произойти дальше! Мне даже кажется, что я это вижу сквозь стены!..
      Сейчас, для наглядности я выстрою и свое, и Шурино поведение в стиле "параллельного монтажа". Это я в свое время так от Шуры нахватался. Он когда-то, как сам говорил, "лудил" сценарии для киностудии научно-популярных фильмов и несколько месяцев подряд выражался исключительно по-кинематографически...
      Итак:
      Вот Шура подходит к нашей парадной...
      В это время я, еще лежа, приоткрываю один глаз...
      Вот Шура набирает "секретный" код замка входной двери... А код не набирается. Тогда Шура говорит свое извечное - "Ну, елки-палки!.. Неужели снова сломали?!" и толкает дверь ногой. Дверь распахивается, зияя выломанным кодовым устройством...
      Тут я открываю второй глаз...
      Шура входит в парадную, морщит свой длинный нос, внюхивается (хотя, чем он там может внюхиваться?!. Люди в этом совершенно беспомощны) и бормочет: "Опять всю лестницу обоссали, засранцы!.."
      Это он про мальчишек из соседних домов и заблудших пьянчуг...
      Тут я приподнимаю задницу, потягиваюсь и вижу... Да, да!.. ВИЖУ, как...
      ...Шура нажимает кнопку вызова лифта!!!
      И пока лифт к нему спускается, я мягко спрыгиваю со СВОЕГО кресла и потягиваюсь еще раз. Времени у меня навалом...
      Шура входит в темную кабину лифта со словами "Ничтожества! Разложенцы!.. Дремучая сволочь! Страна вырожденцев и уродов!.. Опять лампочку выкрутили!!!"
      Мне-то все равно было бы - в темноте ехать или при свете, а Шуре бедному приходилось...
      ...искать пульт с этажными кнопками, наощупь отсчитывать восьмую, и так в темноте, чертыхаясь и матерясь, подниматься до нашего этажа...
      За это время, я медленно... Ну, очень медленно!.. иду через вторую комнату в коридор, слышу как останавливается лифт, ВИЖУ...
      ...как выходит из него Шура и вытаскивает ключи из кармана...
      Я слышу, как он отпирает первую железную дверь, слышу, как он вставляет ключ во вторую - деревянную, и...
      ...скромненько сажусь у двери и поднимаю нос кверху...
      Тут-то и входит Шура! И говорит:
      - Мартын! Сонная твоя морда!... Хоть бы пожрать чего-нибудь приготовил, раздолбай толстожопый...
      А я ему... Вот чего не умею - так это мяукать. А я ему в ответ так протяжно, басом:
      - А-а-аааа!.. А-а-аааа!...
      И он берет меня тут же на руки, чего я никогда никому не позволяю делать. Зарывается своим длинным носом в мою шкуру и шепчет:
      - Мартышка... Единственный мой!..
      И за шесть лет жизни с Шурой Плоткиным я не ошибся ни разу!
      Откуда в нас эта странная, таинственная, почти мистическая способность?! Может быть, потому, что в наших кошачьих носах находится девятнадцать миллионов нервных окончаний, а у Человека всего пять?.. А может быть, потому, что Коты и Кошки слышат на две октавы больше, чем Человек?..
      Я лично понятия не имею, что все это такое, но если у нас "девятнадцать", а у них всего "пять" - значит, мы почти в четыре раза лучше? Правильно?.. Или они слышат так себе, а мы на "две октавы больше" - следовательно, мы гораздо совершеннее?! Так ведь? Уже не говоря о том, что в темноте Люди просто жалкие создания, в то время как для нас темнота хоть бы хны!
      Или, к примеру: на ушах у нас больше тридцати мускулов! У собак всего лишь семнадцать, а у Человека - вообще всего шесть!.. И мы своими мускулистыми ушами способны улавливать любые оттенки звуков с любого направления!.. А что могут Люди со своими шестью паршивенькими мускулами?
      Нужно быть до конца справедливым - все эти сведения я почерпнул от того же Шуры Плоткина, который одно время очень серьезно занимался нашими Личностями, поразительными особенностями наших организмов и перечитал по этому поводу уйму прекрасных книг. Кстати, он же мне сообщил, что древние египтяне почитали Котов и Кошек как Божественные Создания, украшали их драгоценностями, и ни один Человек не имел права причинить Кошачьему существу ни беспокойства, ни тем более страданий...
      Вот было Время! Вот были Люди!.. Не то, что эти постсоветские подонки - Пилипенко и его вонючий Васька...
      - Боюсь, всех нам не выручить, - сказал я Бродяге, когда поделился с ним планом предстоящей операции.
      - Спасение утопающего - есть дело лап самого утопающего, - безжалостно ответил Бродяга.
      И я подумал, что в чем-то Бродяга прав. Действительно, всем помочь, практически невозможно. Но...
      За шесть с половиной лет моей достаточно бурной жизни, я перетрахал такое количество Кошек, которое обычному рядовому домашнему Коту и во сне не приснится! Я никогда не шел на поводу у сочиненной Людьми весьма распространенной и унизительной теорийки, будто "брачным" месяцем у Котов и Кошек считается только март. А все остальные одинадцать месяцев в году они, дескать, даже и не помышляют о совокуплении. Какой-то собачий бред Людей-импотентов, подсказанный им пухлыми и пушистыми Котами-кастратами!
      Да я все триста шестьдесят пять дней в году, просыпаясь каждое утро, только и думаю - кого-то я сегодня оприходую?! Что мне сегодня за Киска попадется между лап?.. А не смотаться ли мне в соседний квартал, в парк при спортивном комплексе "Зенит"? Говорят, там недавно появилась одна такая сиамская лапочка, которая никому не дает, да еще и огрызается, как стерва...
      И я иду в этот их спортивный парк, нахожу там эту недотрогу и через семь секунд трахаю ее на глазах у всех наших изумленных Котов-пижонов, а потом эта сиамская дурочка бегает за мной все лето, как умалишенная.
      Так что все эти теории про "брачный период" и про "март месяц" ни хрена не стоят! У меня "март" - с января по декабрь включительно. Мне лично всегда хочется. Я, как говорит мой Шура, "завсегда об этом думаю". Он, кстати, тоже...
      Ну, и конечно, время от времени то одна, то другая Кошка с уже отвисшим брюхом вдруг начинает с неуклюжим кокетством валиться на спину и так печально-выразительно поглядывать на меня. Но я беременных принципиально не трогаю. Не дай Бог, еще повредишь им там чего-нибудь...
      Так что сколько Котят посеяно мною во чревах невероятного количества Кошек - я и понятия не имею. Конечно, прав Бродяга, всем помочь невозможно...
      И к большинству Кошек, которых я употреблял когда-то, честно говоря, у меня отношения никакого - спасибо и привет! Но, когда на нашем пустыре я вдруг вижу какого-нибудь скачущего Котенка-несмышленыша, я почти бессознательно тянусь заглянуть ему в мордочку - а вдруг, это мой? А вдруг, он произошел от меня?! Вот ведь чудо-то какое!
      В такие моменты мне всегда хочется накормить его, защитить от Собак, от Котов-идиотов, от больших и злобных Крыс, от всего на свете...
      Одного такого бесприютного я даже как-то привел к нам домой. На что Шура Плоткин торжественно сказал:
      - Ах, Мартын, дорогой мой друг! Хоть ты и половой бандит и сексуальный маньяк, хоть ты и разбойник и ебарь без зазрения совести, но сердце у тебя мягкое, интеллигентное, я бы сказал... Существо, ощущающее комплекс вины за содеянное, уже благородное существо!
      И подарил этого замухрышку одной своей московской знакомой. Как-то он там теперь в Москве поживает? Вырос, небось, засранец...
      Вот почему я показал Бродяге на забившегося в угол клетки насмерть перепуганного Котенка и решительно заявил:
      - Но этого пацана мы все-таки вытащим! Сколько у нас времени?
      - До сигнала или до приезда?- деловито спросил Бродяга.
      - До сигнала.
      - Около пяти минут.
      - Порядок. Подгони пацана поближе к дверце клетки, а я пока дотрахаю эту рыжую падлу! Не пропадать же добру...
      Я прыгнул сзади на верещавшую рыжую Кошку, жестко прихватил ее зубами за загривок, примял к полу клетки задними лапами, и на глазах полутора десятков уже обреченных Котов и Кошек и нескольких Собачек, я стал драть ее, как сидорову козу!
      Нежности, обычно сопровождающей этот акт, не было и в помине. Ненависть к этой "подсадной утке", к этой предательнице вдруг сублимировалась в такое жестокое и могучее желание, что я готов был проткнуть ее насквозь и разорвать на куски. Я знал, что причиняю ей сильную боль своими зубами и когтями задних лап, но это знание еще больше усиливало мое наслаждение - и на миг у меня в мозгу промелькнуло, что подобного со мной никогда не бывало! Уж не сбрендил ли я на секспочве?!
      Теперь рыжая не орала, а только хрипела, прижатая к полу. На долю секунды я вдруг увидел ухмыляющегося Бродягу, потрясенную Старуху-Кошку, насмерть перепуганного Котенка, с отвалившейся от удивления челюстью и...
      ...в момент пика моих трудов, в пароксизме страсти, я еще сильней сжал зубы у нее на затылке и услышал, как она тихонько взвизгнула подо мной...
      Когда же я кончил и, как ни в чем не бывало, слез с нее - она так и не смогла встать на лапы. Со всклокоченной шерстью, с безумными глазами, негромко постанывая, она, словно раздавленная, поползла на брюхе в угол клетки. На мгновение сердце мое кувыркнулось от жалости, но я тут же вспомнил про пятнадцать замученных Котов, погибших из-за нее в лаборатории института, и моя слабость уступила место гадливому презрению. Я должен был быть у нее шестнадцатым...
      Неожиданно мы почувствовали, что наш автомобиль стал притормаживать.
      Я тут же подскочил к дверце клетки и вопросительно посмотрел на Бродягу. Неужели мы уже подъехали к институту, к этому Кошачьему лобному месту?! Неужто Бродягу так подвела знаменитая наша интуиция? А может быть, от постоянного многолетнего недоедания он утратил ощущение Времени, Предвидения, и все те качества, которые ставят нас в недосягаемое интеллектуальное превосходство над всеми остальными живыми существами?!
      Бродяга и сам недоумевал.
      Автомобиль еще катился по инерции, когда раздался негромкий, исполненный злобой, голос Пилипенко:
      - Вот, ссссука!.. Чего этому-то козлу от нас надо?!
      - Чего, чего!.. А то ты не знаешь - "чего"? - ответил Васька.
      Но тут наш "москвич" окончательно остановился и кто-то сипло проговорил:
      - Здравия желаю, граждане. Па-апрашу документики!
      Я почувствовал новый букет запахов, ворвавшийся в наш тюремный мир: и запах устоявшегося, многодневного водочного перегара; и кислые запахи маленьких, но сильных аккумуляторов для переносных радиостанций; ни с чем не сравнимый запах оружия; пропотевшей кожаной амуниции; и слабенький запашок мятной жевательной резинки, наивно призванной заглушить все остальные запахи.
      Нет, это не институт, слава Богу!.. Это милиционер. Или бандит. Что, впрочем, с моей точки зрения, одно и то же - человек с оружием. У меня сразу отлегло от сердца - значит, время еще есть.
      - Здравия желаем, товарищ начальник! Научно-исследовательский институт физиологии приветствует нашу доблестную милицию, - одновременно пропели Васька и Пилипенко такими сладкими, липкими голосами, как если бы вдруг заговорило растаявшее мороженое.
      Я как-то жрал такое. Гадость - чудовищная, оторваться - невозможно! Та-ак... Значит, это все-таки милиционер. Тоже неплохо...
      - Документы попрошу, - повторил милиционер.
      - Пожалуйста... - голос Пилипенко совсем упал. - Какие проблемы-то?
      - Счас посмотрим, - сказал милиционер. - Не будет проблем - создадим. Все в наших руках. Тэ-зк-с... Пилипенко Иван Афанасьевич?.. Вот и ладушки, Иван Афанасьевич, пришлите двадцатничек от греха подальше, и поезжайте с Богом.
      - Какой "двадцатничек"?.. - растерялся Пилипенко.
      - Зелененький, - пояснил милиционер.
      - За что-о-о?.. - простонал Пилипенко.
      - Дымление двигателя, прогар глушителя, левый "стоп" не работает, коррозия по низу дверей и крыльев, машина грязная, номера ржавые, правое наружное зеркало отсутствует... Еще нужно?
      - Нет... - выдохнул Пилипенко. - Может, рублями возьмете?
      - Ты чего? Мне, при исполнении, взятку предлагаешь, что ли?
      - А доллары - не взятка?! - слышно было, что Пилипенко разозлился.
      - А доллары - это доллары.
      - Товарищ начальник... - заныл Пилипенко. - Мы бедные научные сотрудники, мы сейчас работаем над одной диссертацией...
      - Ты, "научный сотрудник"! Ты мне мозги не пудри и лапшу на уши не вешай, - тихо сказал милиционер. - Я вот сейчас открою двери твоего фургона, и вся твоя "диссертация" враз с мяуканьем и лаем по городу разбежится. А я тебя еще и прав лишу, и техпаспорт отберу, мудила. Черт с тобой, гони червонец и вали отсюда на хуй, "диссертант" ебаный...
      - Нет вопросов! - бодро ответил Пилипенко, чем-то пошелестел и, наверное, отдал милиционеру десять долларов.
      Милиционер удовлетворенно крякнул и интеллигентно сказал:
      - Получите ваши документы и к следующему разу прошу привести ваше транспортное средство в порядок, товарищ водитель.
      Тут Пилипенко ничего не ответил и мы снова поехали.
      - Вот где надо сейчас работать, - завистливо вздохнул Васька. - А мы эту срань болотную сачком ловим...
      - Погоди, погоди, Васька... - Пилипенко даже зубами скрипнул. - Будет и на нашей улице праздник. Сейчас время революционное! "Кто был ничем, тот станет всем..." Есть, есть у меня одна мыслишка!.. А уж тогда не на этом говне, а на белом "мерседесе" ездить будем!.. Этот же ментяра, который сейчас с нас ни за что, ни про что десять долларов слупил, на мотоцикле, бля, с сиреной и мигалками, бля, впереди будет ехать и дорожку нам расчищать...
      Бродяга услышал это и презрительно ухмыльнулся.
      А я подумал - все может быть... Сейчас, как раз, время для таких, как Пилипенко. Наглых, напористых, неглупых, неотягощенных интеллектом, а поэтому и не стесняющих себя в выборе средств для достижения цели.
      Мы много раз болтали об этом с Моим Шурой. Особенно, когда он где-то выпьет, придет домой и начнет передо мной извиняться, что, дескать, он мне даже приличной рыбы не может купить, что его доходов только на этот "хек мороженый" и хватает... Ну, и всякие такие дурацкие излияния.
      А потом - несколько многословный, но уже почти трезвый анализ всего происходящего сегодня в нашей стране. И кто в это прекрасно вписывается, а кто - вроде нас с Шурой Плоткиным, - никак не может вписаться, да никогда и не впишется, хоть за бугор уезжай!..
      Один раз, когда от него уж очень сильно пахло алкоголем, (чего я, к слову сказать, не перевариваю!) он даже заплакал, когда мы снова заговорили об этом...
      Помню, я так разнервничался! Мне его так стало жалко!.. И несмотря на то, что от него буквально разило водкой, я принес ему остатки моего сырого хека и лизнул его в щеку. А он еще сильнее заплакал, лег на пол, прижал меня к себе и заснул.
      Он тогда так храпел!.. Как я вынес все это в течении нескольких часов - уму непостижимо! Навалился, пьяница чертов, на меня, храпит так, что лампа под потолком качается, запахов от него отвратительных - неисчислимо... Только два-три приличных. Остальные - не приведи Господь! Тут и водка, и пиво, и какое-то ужасное вино, и селедка, и дешовая колбаса (я ее, кстати, никогда не ем), и тошнило его, видать, по дороге домой... Кошмар!!!
      Только я попытаюсь вылезти из-под его руки, как он приоткрывает глаза и в слезы: "Мартынчик... Родимый! Ты-то хоть не бросай меня..." Ну, что? Мог я уйти?..
      Под утро я все-таки сумел выползти из-под Шуры. Писать захотел удержу нет!
      Обычно, когда со мной такое происходит дома, а Шура еще спит, я поступаю очень просто: сажусь на Шурину подушку точненько перед его физиономией, и начинаю не мигая, неотрывно смотреть на его закрытые глаза. Не проходит и тридцати-сорока секунд, как Шура просыпается и говорит хриплым ото сна голосом:
      - Что, обоссался, гипнотизер хренов?
      Я молча спрыгиваю на пол и иду к дверям. Шлепая босыми ногами, Шура бредет за мной в чем мать родила, и выпускает меня на лестницу. Дальше дело техники. Я сбегаю на первый этаж и начинаю орать дурным голосом:
      - А-а-аааа! А-а-аааа!
      Обязательно кто-то из жильцов первого этажа выйдет, откроет мне дверь парадной, и со словами "А, это ты Мартинчик?! Ну, выходи, выходи..." выпустит меня на улицу.
      Почему-то соседи называют меня на иностранный манер - "Мартин". Наверное, считают, что у такого человека, как Мой Шура Плоткин - литератора и журналиста, Кот с обычным плебейским именем "Мартын" быть не может...
      В нашем доме меня знают все. Особенно после того, как я набил морду огромной овчарке наших нижних соседей. Она теперь ко мне то и дело подлизывается, но я и ухом не веду в ее сторону.
      Но в тот раз, когда Шура надрался до положения риз, мой гипноз так и не достиг цели. Не скрою, я запаниковал! Напрудить в квартире - я такого себе даже Котенком, не позволял. Еле-еле выцарапал на себя дверь в Шурин туалет, вспрыгнул на горшок и сделал свои дела. Помню, потом встал на задние лапы и, опираясь одной передней о сливной бачок, второй лапой нажал на рычаг и спустил за собой воду...
      - Внимание, Мартын! Осталось ровно три минуты! - услышал я команду моего кореша Бродяги.
      Я быстро вонзил когти правой передней лапы в деревянную опускающуюся заслонку на передней стенке клетки, что было сил потянул ее вверх, и, когда между полом клетки и заслонкой образовалась щель, я тут же поддел заслонку второй, левой лапой.
      - Помогай, браток! - крикнул я Бродяге.
      Тот мгновенно просунул в щель и свою лапу. Вдвоем - в три лапы, (одной Бродяга держал Котенка) мы приподняли тяжеленную заслонку настолько, что смогли просунуть туда свои головы.
      Теперь заслонка лежала на наших плечах и шеях, всей своей тяжестью придавливая нас к полу клетки.
      - Вылезаем одновременно, - приказал я Бродяге. - А то заслонка тяжелая - одному не удержать.
      - А с этим недоноском что делать? - спросил Бродяга.
      - Выталкивай его первым! Внимание... Раз, два, взяли!..
      И мы втроем выскользнули из клетки. Заслонка со стуком опустилась за нашими хвостами. Точнее, за моим хвостом и хвостом Котенка. Бродяга лишился хвоста еще года три тому назад при весьма смутных обстоятельствах - то ли был пойман в мясном отделе нашего гастронома, когда хотел спереть кусок мяса, то ли еще что-то...
      Во всяком случае, сам он об этом не рассказывал, я не расспрашивал, а на то, что болтали об этом всякие Коты и Кошки нашего квартала - мне было совершенно наплевать.
      Теперь мы - Котенок, Бродяга и я - были вне клетки. Но это составляло лишь пятую часть операции. И ликовать по этому поводу было более чем преждевременно.
      Между Кошачьей и Собачьей клетками и внутренними стенками фургона было достаточно расстояния даже для взрослого Кота, а уж Котенок мог чувствовать себя там совершенно свободно. Но где гарантия, что этот малолетка стремглав выскочит из фургона, когда Васька или Пилипенко распахнут снаружи дверцы? Где гарантия того, что Котенок от страха не забьется в угол фургона и будет там трястись, пока кто-нибудь из этих сволочей не сгребет его за шкирку и не сунет в мешок?..
      - Как только Васька откроет "воронок" - выталкивай этого дурачка и сам рви когти, - тихо сказал я Бродяге.
      - А ты? - встревожился Бродяга.
      - За меня не дрейфь. Сейчас я устрою маленький концертик - как отвлекающий маневр, а ты с пацаном будь на старте! Я этих "Пилипенков" в гробу и в белых тапочках видел!..
      Это не мое. Это - Шурино. Это он так иногда выражается, когда хочет высказать свое презрение к кому-нибудь или чему-нибудь.
      Я обошел сзади Собачью клетку, просунул туда лапу, на всю длину выпустил когти и с размаху хорошенько тяпнул по заднице идиота-Фоксика. Тот завизжал, забился в истерике, и немедленно укусил моего приятеля огромного беспородного доброго Пса.
      Как выяснилось, доброта тоже имеет границы, за которые переступать нельзя: Пес-громадина, не разобрав в чем дело, тут же опрокинул Шпица и схватил его за глотку...
      На свое несчастье Пес вывалил свою хвостяру между прутьями клетки и (да простит меня мой друг Пес - это нужно было для дела) я мгновенно прокусил его хвост своими клыками!..
      Что тут началась!
      Пес спрыгнул со Шпица и тут же прихватил какого-то Дворнягу!..
      Шпиц бросился на Фоксика!..
      Дворняга вырвал клок из бока Шпица!..
      Вой, лай, рычание, визг, мяуканье, шипенье!.. В нашей, Кошачьей, клетке Коты и Кошки на нервной почве сплелись в клубок, из которого летели клочья шерсти!.. Трещал штакетник, ходуном ходили клетки!..
      - Что там еще такое?! - раздался голос Пилипенко.
      - Видать, чуют - куда едут, - рассмеялся Васька. - Ладно, счас разберемся...
      И в это время Бродяга сказал:
      - Приехали!
      Наш "воронок" остановился. На всякий случай, чтобы скандал не затухал, и чтобы поддержать панику в необходимом градусе, я просунул лапу в собачью клетку и рванул когтями по чьей-то собачьей спине. Этот "кто-то" укусил моего приятеля-Пса за заднюю ногу. Пес шарахнулся и выломал переднюю стенку клетки как раз в тот момент, когда Васька и Пилипенко распахнули фургон.
      Одновременно с этим произошла уйма событий: выломав стенку, огромный Пес выпал на Пилипенко и щелкнул своей мощной челюстью прямо перед его носом!..
      ...Бродяга вышвырнул Котенка на улицу, а сам, словно привидение, растворился в воздухе!..
      ...в образовавшийся пролом Собачьей клетки ринулись обезумевшие от страха и злости Собаки!..
      ...идиот-Фоксик оказался не таким уж идиотом и мертвой хваткой повис на Ваське!..
      ...белый ухоженный Шпиц очень симпатично тяпнул Пилипенко за ногу...
      - Закрывай фургон!!! Фургон закрывай, мать твою в душу в гроб, всех вас ети!.. - закричал Пилипенко.
      Пытаясь стряхнуть с себя Фоксика, Васька захлопнул одну половину дверей фургона и выхватил откуда-то лопату... Тут и Пилипенко очухался, ногой сшиб Фоксика с Васьки и бросился закрывать вторую половинку дверей...
      Когда между створками дверей фургона оставалось не больше десяти сантиметров, я с жутким шипением и воплем вылетел оттуда и всеми четырьмя лапами с максимально выпущенными когтями вцепился в голову Пилипенко.
      Пилипенко упал навзничь и, пытаясь содрать меня со своей головы, закричал так, что к нам стал сбегаться народ.
      - Сейчас, сейчас, Афанасьич... - метался вокруг нас Васька. - Сейчас я его лопатой!..
      Я увидел занесенную над собой лопату и подумал, что я и так уже слишком задержался в компании этих мерзавцев. Пора и честь знать.
      Васька замахнулся.... И тут я прокусил Пилипенко ноздрю и бросился в сторону. За моей спиной раздался глухой удар и такой дикий визг Пилипенко, что наше Кошачье преимущество в две октавы - показалось мне просто ничтожным. Пилипенко сумел завизжать на ТРИ октавы выше, чем любая наша Кошка-истеричка!..
      Все остальное произошло помимо моего сознания - в сотые доли секунды: выпрыгивая из-под опускавшейся на меня лопаты, я взлетел на гору каких-то ящиков, оттуда молниеносно сиганул еще выше на крышу мрачной двухэтажной пристройки, а уже на крыше, в условиях относительной безопасности, я вновь обрел способность четко осознавать происходящее и видеть все вокруг.
      Без ложной скромности должен признаться, что мне - автору всего этого "хипеша" и "халеймеса", как сказал бы Шура Плоткин, вид сверху очень и очень понравился! "Картинка маслом!" добавил бы Шура, увидев...
      ...визжащего и катающегося по земле Пилипенко с разбитой головой и прокушенной ноздрей...
      ...разбегающуюся во все стороны разномастную Собачню...
      ...стремглав улепетывающего Котенка...
      ...и толпящихся вокруг Пилипенко растерянных Людей.
      Вот только Бродяги не было видно нигде. Но за него я не очень волновался. Бродяга - Кот самостоятельный, стопроцентно уличный, а это очень неплохая закваска! Ему рассчитывать, действительно, не на кого, он сам о себе позаботится...
      Но пока я тщеславно любовался на творение лап и мозгов своих, я и не заметил, как из слухового чердачного окна с одной стороны, и по горе ящиков с другой стороны, на крышу влезли двое в замызганных серых халатах и стали меня окружать. Причем, у одного в руке был точно такой же сачок, как и у Пилипенко!..
      Запах от них шел - слов не подобрать! Меня буквально затрясло от ужаса!... Я не знаю, как я это понял - но это был запах СМЕРТИ. Этим запахом пахли Убийцы. Мои Убийцы...
      Я быстро огляделся по сторонам - положение практически безвыходное. Внизу - Люди, Васька с лопатой, уже запертые ворота, высокий каменный забор...
      Забор... Забор!!! Ах, как он далеко стоит от крыши!.. Ох, не допрыгнуть мне!.. Ох, не допрыгнуть... А может, попробовать?.. Господи! Дай мне силы... И если я останусь жив, я клянусь тебе...
      - Он, кажись, на забор целится, - сказал один Убийца другому. Перекрой ему там кислород.
      - Да куды он денется? - ухмыльнулся второй Убийца. - До забора ему в жисть не допрыгнуть...
      А тут еще все Люди, стоявшие внизу вокруг Пилипенко, этот болван-Васька, да и сам сволочь-Пилипенко стали орать на весь двор: "Хватайте его!.. Заходите сбоку!.. Не упустите! Прекрасный экземпляр!!!"
      И тут я вдруг решил - или я погибну сейчас, или докажу им всем, что я, действительно, "ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР"! Я-то знаю себе истинную цену! Кто Вы, и кто Я?! Разве нас можно сравнивать? Вы же себе только кажетесь, а я настоящий... Вы в массе своей очень мелковаты и неприглядны. За крайне редким исключением. В то время, как Я...
      Ну, кто из Вас смог бы в одну ночь трахнуть четырех Кошек, да еще и не по одному разу?! Кто из Вас смог бы начистить рыло немецкой овчарке, превосходящей Вас в росте и весе раз в десять?! Кто из Вас может прыгнуть вверх вшестеро выше самого себя?.. Только один... Как его? "Бубка", что ли... Так и то при помощи длинной палки. А ты без палки, как я, прыгни! Да, я сквозь стены вижу! Я сотни тысяч запахов чувствую! Я в темноте - как рыба в воде!!! Я сто раз на день умываюсь и привожу себя в порядок, а Вас, грязнулей паршивых, не заставить ноги вымыть на ночь!..
      Я Шуру Плоткина, когда он запил после развода с женой и чуть совсем не деградировал, - к жизни вернул! Я его Человеком сделал! Сочинять заставил!.. Вы его статьи и рассказы читаете - ахаете, руками всплескиваете, засранцы, а потом, только потому, что он вроде меня - непородистый, то есть "нерусский" - "Жидом" или "Евреем" называете. А он в тысячу раз умнее Вас всех, которые сейчас стоят там внизу, валяются на земле и лазают за мной по крышам! Бляди Вы все! Вы еще не знаете, что такое "ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР"! Смотрите, болваны!
      И я ПРЫГНУЛ!!!
      Я никогда в жизни не прыгал так далеко! На какое-то мгновение мне почудилось, будто я парю в воздухе, будто бы какая-то таинственная и неведомая сила несет меня в пространстве и мягко опускает сверху на высокий институтский забор...
      Но я реалист. Я не очень-то верю во всякие там мистические сверхъестественные явления. Поэтому я лишний раз утвердился в уважении к самому себе и к собственной теории - все СИЛЫ мы черпаем в ЛЮБВИ и НЕНАВИСТИ.
      Я ненавижу Предателей и Провокаторов, Пилипенко и Ваську, этих убийц в серых гнусных халатах, пахнущих смертью...
      Я люблю Своего Шуру Плоткина, Свой Дом, разных Кошек, приятелей-Котов и хорошую жратву!.. Вот почему я смог прыгнуть так далеко, как не прыгал, наверное, еще ни один Кот в мире!
      Даже мои враги там, внизу, ахнули!.. Хотя нескольким из них это не помешало выскочить на улицу, чтобы теперь именно там отловить меня, как говорит Шура, "в лучшем виде".
      Верх институтского забора был широким и плоским. Через равные промежутки в него были забетонированы метровые железные штыри, торчащие в серое петербургское небо, а между штырями в три ряда была натянута ржавая колючая проволока. Судя по этим признакам, я подозреваю, что институт занимался не только мирной физиологией.
      Я подлез под нижний ряд колючей проволоки и даже нахально присел на задние лапы - вроде бы я отсюда никуда уходить не собираюсь. Меня только кончик хвоста выдавал. Он нервно и непроизвольно метался из стороны в сторону, и я ничего не мог с ним поделать.
      На мое счастье, из какого-то переулка на нашу улицу вывернул громадный грузовик с длиннющим синим очень высоким фургоном, и, набирая скорость, помчался мимо ворот института.
      Прыжок с забора на проносившийся мимо меня брезентовый фургон - был уже просто детским лепетом, и ни в какое сравнение с предыдущим рекордным прыжком идти не мог.
      Как говорится, за этот прыжок я и не ждал аплодисментов. Это был крайне средненький, рядовой прыжочек, доступный любому мало-мальски уважающему себя Коту.
      Но мог ли я представить себе, что этот, прямо скажем, немудрящий прыжок на очень долгое, долгое время будет моим последним прыжком на этой Земле?..
      Мог ли я, прыгая с забора на огромный дальнорейсовый грузовик, вообразить, что быть может, навсегда расстаюсь со Своим Шурой Плоткиным, с Нашим Домом, с этим мрачноватым, обезображенным хлипкими разноцветными ларьками, но таким прекрасным городом, в котором я родился и вырос, в котором почувствовал себя Бойцом и Личностью, и без которого никогда не мыслил своего и Шуриного существования...
      Помню, в последнюю секунду, когда все осознали, что ПРЕКРАСНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР уезжает от них в неизвестном направлении на громадном фургоне дальнорейсового грузовика, этот кретин-Васька не нашел ничего лучшего как поднять обломок кирпича и метнуть его в мою сторону.
      Кирпич перелетел через фургон. На противоположной стороне улицы раздался звон разбитого стекла, и я еще успел увидеть, как осыпается витрина какого-то магазина, как срабатывает магазинная охранная сигнализация - тревожные короткие и очень мощные звонки с одновременным миганием желтых ламп на фасаде. Уже издалека я услышал резкие милицейские свистки, живо представил себе, что должно произойти дальше, и подумал: "Так тебе и надо, дубина!.."
      В отличие от маленького металлического фургончика на пилипенковском "Москвиче", эта громадина была сотворена из крепкого синего брезента, укрепленного на каркасе. К борту площадки брезент был пришит здоровенными стежками из тонкого стального троса. Эти стежки шли не только по низу фургона, но и по его торцевым стенкам.
      Я лег на крышу и внимательно осмотрел шов именно передней стенки. Мне это было удобнее тем, что у передней стенки не так дуло - большой наклонный козырек-обтекатель, укрепленный на крыше водительской кабины, надежно защищал от холодного встречного ветра. Это во-первых. А во-вторых, подумал я, если мне и суждено сорваться с крыши фургона на ходу, так между кабиной и передней стенкой будет хоть за что зацепиться...
      Свесив голову вниз, я увидел, что по вертикальному шву тросик затянут не очень сильно, и там нет такого плотного прилегания одной стороны брезента к другой. И в любой из этих "стежков" нормальный Кот может вполне пролезть внутрь фургона. Мне же для этого было необходимо спуститься метра на полтора вниз, к наиболее ослабленному "стежку". Ибо я не только ПРЕКРАСНЫЙ, но и очень КРУПНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР. И там, где пролезет обычный кот, я просто могу застрять...
      И я стал спускаться вниз по отвесной стенке фургона, отчаянно цепляясь когтями всех четырех лап. После того, что я только что пережил и совершил, сорваться под колеса мчащегося грузовика было бы просто глупо!
      Без какого бы то ни было бесшабашного героизма и безоглядной решительности, достаточно осторожно и расчетливо, с той необходимой долей естественной боязни, которая зачастую сохраняет нам жизнь, я все-таки добрался до "моего стежка", просунул туда голову и передние лапы, и через секунду был уже внутри фургона.
      Здесь было тепло и сухо. От передней стенки фургона до задней было по меньшей мере метров пятнадцать, а в ширину - метра три.
      Хотя тут я могу и ошибиться. В измерении расстояний я, честно говоря, не силен. Все мои познания в этой области ограничены нашей с Шурой квартирой. У нас, я точно знаю, сколько метров в одной комнате, сколько метров в другой. Шура об этом говорил при мне много раз - я и запомнил.
      Ну, а высота фургона совершенно точно соответствовала высоте потолков нашей квартиры - два метра пятьдесят сантиметров. Это я уже знал досконально. Три года тому назад, когда Шура был в состоянии еще что-то купить, он приобрел книжные стеллажи у одной семьи, уезжавшей в Израиль. И когда Шура перевез эти стеллажи к нам, выяснилось, что они в высоту два метра семьдесят пять сантиметров. А у нас потолок всего - два пятьдесят!
      Целую неделю Шура сам укорачивал эти стеллажи под наш размер, нескончаемые матюги и перманентные восклицания:
      - Свободы им, видишь ли, мало!.. На "землю предков" потянуло! Да у вас все предки из Жмеринки! Ну, как же можно было так ничего не понять в собственной стране, где прожита вся жизнь?! Поразительно! Да у нас "свободы" сейчас - хоть жопой ешь! Что хочешь - то и говоришь, что хочешь то и пишешь!.. В кого хочешь - в того и стреляешь!!! Нет в мире сейчас более свободного государства, чем наше... Ни законов, ни обязательств, ни уголовного кодекса, ни хрена! Живи и радуйся!.. Какого черта уезжать? Здесь ты можешь стать "Новым русским", "Новым евреем", "Новым узбеком" или "Новым чеченцем", что в сущности - одно и то же, и поехать отдыхать на Канарские острова... А уезжать совсем - полнейший идиотизм!..
      Поэтому я очень хорошо усвоил, что такое высота в два метра пятьдесят сантиметров, как пахнет столярный клей, чем воняют лаки, и какой запах имеет фанера.
      Так вот, утверждаю безошибочно - весь фургон был забит фанерой. На первый взгляд это были просто огромные квадратные кипы, упакованные в толстый непрозрачный полиэтилен, а сверху еще и перетянутые крест-накрест стальными лентами. И все-таки это была фанера. Со времени переделки тех стеллажей, я ее запах запомнил навсегда.
      Когда же я осмотрелся и слегка освоился в этом фургоне, то сквозь довольно мерзкий запах полиэтилена, металла, брезента и подавляющего запаха фанеры, я почувствовал присутствие еще одного запаха - почти неуловимого, странного, кажется, когда-то встречавшегося, таинственно-манящего, навевающего неясные мысли и желания.
      В этом запахе было что-то сладострастно-запретное... А что - я никак не мог взять в толк. Не скрою, у меня даже немножко "крыша поехала", как говорит Шура Плоткин. В некотором ошалении я забегал по фанерным кипам в поисках источника этого дивного запаха. Черт побери, откуда я его знаю?! Что это?! Когда это было? Где?..
      Через десять минут мои поиски увенчались успехом! Одна из кип, стоявших у левого борта фургона, почти у самой передней стенки, источала такую концентрацию этого запаха, что я чуть не потерял сознание!
      Однако, здоровое начало во мне возобладало, в обморок я не хлопнулся, а наоборот, (до сих пор не могу понять почему?!) вдруг с неожиданной для самого себя яростью стал срывать когтями полиэтилен с этой кипы. Что со мной происходило - понятия не имею! Помню только - слепая злоба, безотчетное желание в клочья разодрать эту кипу фанеры и добраться до ЭТОГО, которое пахнет ЭТИМ, а потом...
      ...а потом в меня стало тихо вливаться какое-то успокоение...
      ЭТОТ запах стал улетучиваться, исчезать, в тело мое просочилась блаженная усталость, в голову вползло какое-то сладостное безразличие...
      Слабенькие, еле ощутимые остатки ТОГО запаха заставили меня прилечь, и в моей тяжелой отуманенной голове стали громоздиться неясные обрывки видений, голоса... Будто бы вернулся я на пять лет назад и увидел своего Шуру Плоткина...
      ...его молоденькую приятельницу тех лет - актрису детского театра...
      Они о чем-то спорили, и Шура беззвучно кричал на свою подругу, а она рыдала и тоже кричала на него...
      Все это я только видел. Слов было не разобрать, все звуки дробились на маленькие отдельные кусочки, а потом...
      ...я увидел, как Шура вырвал у нее из рук какой-то небольшой пакетик, бросил его на пол и стал топтать ногами...
      Из-под его башмаков взлетело облачко белого порошка...
      ТАК ВОТ, ЧТО ЭТО БЫЛ ЗА ЗАПАХ!!!
      Это был запах того порошка, который Шура Плоткин отобрал тогда у своей подружки и растоптал на моих глазах!
      Я отчетливо вспомнил, как мне тогда стало худо, когда я самую малость, ну буквально чуть-чуть, понюхал этот порошок! Молодой был еще, глупый, совал нос черт-те куда. Помню, как меня рвало, как я убежал из дому и не возвращался к Шуре двое суток.
      С тех пор я больше никогда не видел в нашем доме эту маленькую актрису из детского театра...
      Исчезли куда-то кипы фанеры. Фургон перестало бросать на рытвинах и выбоинах...
      Тихо и плавно я поплыл над своим родным пустырем, над нашим домом и, совершенно не удивляясь ничему, сверху увидел СЕБЯ и ШУРУ. Мы с Шурой чинно гуляли. Шура мне что-то рассказывал, видимо интересное, потому что я все время поднимал голову, чтобы заглянуть ему в лицо...
      Увидел я и своего приятеля бесхвостого Кота-Бродягу, который вел на двух поводках Пилипенко и Ваську. И Васька, и Пилипенко, оба на четвереньках, грызлись между собой и тянули в разные стороны так, что Бродяга еле справлялся с ними обоими...
      Я увидел, как за мной и Шурой на брюхе ползла та самая рыжая Кошка, которую я все-таки дотрахал тогда в клетке. Она жалобно стонала и умоляла о прощении, и я понимал, что в конце концов она не так уж виновата... Что независимо от ее желания эти два мерзопакостных существа - Пилипенко и Васька, использовали ее в своих гнусных целях. Это сейчас, в моих странных видениях, они неопасны и тупо рвутся со своих поводков, а раньше, в той жизни, встреча с ними не обещала ничего хорошего...
      Видел я сверху, как Фоксик, Шпиц и Большой Пес мирно выгулизают своих "Хозяев" по нашему пустырю.
      Мы с Шурой смотрели на них и ужасно веселились - мы-то знали что "Хозяева" считают, будто это ОНИ выгуливают Шпица, Пса и Фоксика!
      А потом вдруг, откуда ни возьмись, раздалось какое-то страшное рычание, словно в ярость пришли сто тысяч Больших Псов, что-то ужасное в своей невидимости гремело и лязгало, завыл и налетел холодный, порывистый ветер, и я сверху увидел...
      ...как нас с Шурой разбросало в разные стороны...
      ...и Шура рвется ко мне, пытается преодолеть злобный, уже ледяной ветер, протягивает ко мне руки и...
      Я вижу, вижу, вижу!.. Я не слышу, я только вижу, как Шура кричит:
      - Мартын!!! Мартышка!.. Мартынчик, не улетай!.. Не бросай меня, Мартын...
      Я тоже рвусь к нему, но ноги мои вдруг становятся мягкими, я теряю силы, теряю сознание, а порывы ветра с воем и ревом закручивают меня, и последнее, что я вижу - маленький-маленький Шура Плоткин кубарем катится по нашему огромному загаженному пустырю, не в силах совладать с ураганом, разносящим нас в разные стороны...
      И вдруг - неожиданно явственно и отчетливо:
      - Здрасс-сьте, Жопа-Новый-Год, приходи на елку! Ты-то откуда здесь взялась, Кыся?!
      Я открываю глаза. Задняя стенка фургона расстегнута и распахнута настежь, внутри гуляет холодный ветер, что-то ровно гудит внизу, весь большой грузовик слегка трясется мелкой, но спокойной дрожью, и я чувствую, что совсем где-то рядом очень много воды...
      В фургоне надо мной навис здоровенный мужик в джинсе. Раза в два больше Шуры. От него вкусно пахнет разной хорошей едой с небольшой примесью запаха алкоголя.
      Алкоголь я ему тут же прощаю. Ссориться с первых же секунд знакомства мне не очень хочется, ибо меня сейчас, после сна и моих кошмаров, раздирает целый букет совершенно иных желаний: жрать хочу, "как семеро волков"! Шурино выражение... Хочу писать и гадить так, что просто удержу нет! И очень хочется понять - где я, на каком я свете, скоро ли я могу вернуться домой к Шуре и почему, кроме фанеры, в этом фургоне пахнет еще и этим самым... Ну, как его?.. Ну, Шура еще сколько раз потом называл этот белый порошок!.. Господи, да что же это со мной?! Хотя, чего тут удивляться? Денек у меня выдался, прямо скажем, не из легких... И я, наверное, еще и этой дряни нанюхался. Иначе, чего бы это меня так в сон сморило? Тут даже собственное имя немудрено забыть... А, вспомнил! Этот белый порошок назывался - кокаин! Однако, при чем тут фанера?..
      К черту! Сначала - немедленно пописать и покакать!
      Продемонстрировать свой хороший характер никогда не вредно, и поэтому я быстренько на всякий случай потерся головой о здоровенную лапу этого мужика, и выпрыгнул из фургона.
      - Эй, ты куда, Кыся-а?! - заорал мне мужик в джинсе.
      Но я, не обращая на него внимания, помчался прочь от его гостеприимного, но странного грузовика. То, что это был ЕГО грузовик, у меня не возникло и тени сомнений. Уж слишком по-хозяйски он чувствовал себя в этом фургоне.
      Тем более, я должен был "сделать свои дела" как можно дальше от этого мужика и его громадного автомобиля. Ведь за последние несколько часов этот автомобиль в какой-то степени чуть-чуть стал и "моим". А как говорил Шура Плоткин - "Там, где живут, там не гадят..."
      Правда, говоря это, Шура имел в виду всех нетрахнутых им девиц, с которыми он вместе работал в редакции. Хотя некоторые из них по Человеческим понятиям были очень и очень ничего себе и только и мечтали уложить моего Шуру к себе в койку.
      Боже мой!.. Где же мне облегчиться?! Это же просто черт знает что!
      Огромное, чудовищное, необозримое помещение, величиной с наш пустырь, с металлическим полом и уходящим черт знает в какую высь железным потолком было заставлено сотнями автомобилей, рядами стоящими вплотную - один за другим. Каждый автомобиль, будь это дальнорейсовый грузовик с длиннющим фургоном, автобус или обычный легковой автомобиль, был притянут к полу цепями и толстыми брезентовыми ремнями. И все это тряслось мелкой дрожью, а за стенками четко прослушивался ритмичный плеск воды...
      Я промчался вдоль этого железного пустыря подо всеми машинами в поисках мало-мальски пристойного места для немедленного отправления своих естественных нужд, не обнаружил такого, и на последних усилиях воли поскакал поперек этого мрачного автоприюта...
      И... О, счастье!!! У самой стенки, где плеск воды слышался наиболее отчетливо и близко, я увидел на стене большой красный щит с различными противопожарными штуками, скатанный в аккуратное кольцо брезентовый шланг с медной штуковиной на конце, а внизу, под щитом, - спасительный ящик с песком, из которого торчали вмятые туда окурки сигарет!
      Ласточкой я взлетел на этот ящик, лихорадочно очистил себе место от окурков, быстренько докопался до слоя абсолютно чистого песка, и....
      Клянусь, через пятнадцать секунд жизнь приобрела совершенно иной оттенок!
      А еще через полминуты, уже зарывая все, мною исторгнутое, я подумал, что зачастую, квалифицируя понятие "Счастье" в нашей жизни, мы невероятно примитивизируем и ограничиваем список составляющих. Пять-шесть пунктов типа - Сытость, Благосостояние, Взаимная любовь, Победа (если она не очень кровава...), ощущение Дома, Восторг соития... И все.
      И совершенно не учитываем десятки будничных, но поразительно важных элементов, дополняющих это понятие.
      Ну, например, прекращение боли. Я помню, как дико болела у меня задняя левая лапа, когда я подрался со взрослым Ротвейлером! Я, правда, успел располосовать ему всю харю, но он прихватил меня так, что я уже слышал пение наших Кошачьих Ангелов на небе!.. Хорошо еще, что Шура зонтом отбил меня у этой сволочи...
      Тоже были заморочки, не приведи Господь! Шура принес меня домой, сам промыл мне рану, и страдал, по-моему, больше меня. Пока ему не пришло в голову дать мне обезболивающую таблетку. Он растер ее в порошок, перемешал с несколькими каплями валерьянки, затем выколупал косточку из консервированной оливки и нафаршировал оливку этой массой. А я...
      Хотите - верьте, хотите - нет, но я обожаю оливки и маслины! Я буквально трясусь, когда их вижу... Короче, я проглотил эту чудодейственную оливку и через полчаса я был абсолютно СЧАСТЛИВ!
      Боли - как не бывало, от валерьянки - кайф и расслабуха, а в довершении всего Шура тут же скормил мне полбанки оливок и сочинил в мою честь веселые стихи о моей героической победе над Ротвейлером. Что само по себе составляло тоже одну из граней Счастья.
      А разве не Счастье, что я все-таки наткнулся на этот ящик с противопожарным песком? Что не посрамил чести нормального и самостоятельного Кота, выросшего в интеллигентном окружении!
      Разве не счастье, что мне сегодня удалось уберечь Котенка, помочь спастись Бродяге, дать возможность разбежаться Собакам, да и чего скромничать, и самому довольно эффектно избежать соприкосновения с Наукой в том виде, в котором мне это предлагали сделать Пилипенко и Васька!..
      Нет, Счастье - это очень многогранная штука! И если вот, например, мне сейчас еще удастся раздобыть пожрать...
      И я отправился на поиски "своего" грузовика.
      Еще издалека я услышал голос своего нового знакомого:
      - Кыся!.. Кыся!.. Кыся!.. Кыся...
      Честно говоря, я никогда ни на какие "кис-кис" не откликаюсь. Это безликое "кис-кис" мне до лампочки. Те, кто меня знает, может назвать меня по имени, а я уже решу сам - имеет мне смысл подходить к этому Человеку или нет. Незнакомые мне Люди, которые вдруг начинают мне "кискать", - всегда вызывают у меня подозрение. Не то, что я кого-то там боюсь. Нет. Я знаю, что всегда сумею за себя постоять или вовремя смыться, но просто неохота ввязываться в лишние неприятности. А за последние несколько лет, особенно с того момента, как из магазинов исчезли обычные недорогие зимние шапки из крашеных кроликов, а на рынках и в ларьках стали появляться кустарные уродливые шапки из Котов и Кошек, неприятностей можно ждать от кого угодно.
      Шура Плоткин как-то говорил, что этим занимается даже один его бывший знакомый - доктор наук. Я сознательно подчеркиваю - "бывший знакомый". Потому что, как только Шура узнал, чем промышляет теперь этот доктор искусствоведения, он сразу же прекратил с ним какие бы то ни было отношения.
      Так что, если мы не знакомы, вы можете "кискать" до упоения. Я и головы не поверну.
      Но на это неумелое "Кыся! Кыся!.." хозяина того грузовика, я побежал без малейшего опасения. Что-то в нем мне было симпатично. Даже то, как монотонно и беспомощно он кричал это свое безграмотное "Кыся!.. Кыся!.." Уже на бегу я успел подумать, что он вполне может не знать о кокаине в его фургоне! Сравните - девятнадцать миллионов нервных окончаний в моем носу и всего пять миллионов в его.
      А, может, я и ошибался. Несмотря на всю мою жесткость характера и бойцовские качества, счастливо воспитанные во мне улицей, нашим пустырем, чердаками и подвалами, постоянной борьбой за выживание, за обладание, за первенство - мне, как и любому существу, выросшему все-таки в интеллектуальной среде, была свойственна некоторая идеализация симпатичных нам персонажей и событий.
      Шура как-то заметил, что революция семнадцатого и события девяностых в очень большой степени обязаны этому интеллигентскому заблуждению.
      Я, правда, ни черта не понял, что Шура хотел этим сказать, но по привычке поверил ему на слово.
      Когда я подбежал у "своему" грузовику, я увидел, что дверцы его кабины распахнуты, а рядом стоит двухметровый хозяин "моего" грузовика и низкорослый, квадратненький и совершенно лысый мужичишко. Несмотря на то, что оба они были абсолютно разными людьми, - сходство между ними было, тем не менее поразительным! То ли джинсовыми курточками, то ли разноцветными тренировочными штанами (мечта Шуры Плоткина!) то ли возрастом - сорок, сорок пять - то ли обветренностью лиц, и конечно, руками! Вот руки у них были полностью одинаковые. Чисто вымытые, с грубыми потрескавшимися ногтями, с неистребимо въевшимися следами масел, грязи, металла. В застарелых шрамах и ссадинах. Сильные пальцы в безвкусных золотых перстнях, широкие запястья перепоясаны браслетами дорогих красивых часов. Из-под расстегнутых воротников клетчатых рубах поблескивают золотые цепи толщиной с хороший поводок для крупной Собаки.
      Но самое главное - они пахли совершенно одинаково! Бензином, соляркой, перегоревшими маслами и хорошим коньяком. Нет, конечно, личные запахи, я бы сказал - индивидуальные, у них тоже были достаточно выражены. Но запах их профессии - водителей тяжелых дальнорейсовых огромных грузовиков - был един.
      - Слава те Господи! Пришла, кыся хренова!.. - сказал "мой" двухметровый. - Я, понимаешь, открываю шаланду, а она лежит себе на пакете и дрыхнет без задних ног! Все проспала - и таможню, и паспортный контроль, и отплытие...
      - Ох, и кот! Ну, здоровый, стервец!.. - восхитился Лысый.
      - Да, кошечка - будьте-нате, - сказал "мой". - А может, она того?.. С "икрой"? Как говорится, "кыся в положении", а?..
      - Ты чо?! Повылазило у тебя, что ли! - возмутился Лысый. - "Кошечка", "в положении", "кыся"... У тебя глаза есть? Какая это тебе "кыся"?! Это же форменный кот! Глянь, у твоей "кыси" - яйца, как у жеребца! Нашел себе "кысю"...
      - Точно! Ну, надо же?!. - поразился "мой" и вытащил из-под сиденья бутылку. - Надо за его здоровье шлепнуть. Ну, и за тех, кто в море, само собой...
      Из кабины грузовика жратвой тянет - просто голова кругом идет! И тогда я предъявил своим новым знакомым один из своих любимых аттракционов. Есть у меня несколько трюков в запасе, которыми я иногда пользуюсь, чтобы расположить к себе окружающих. Один из них - Неожиданный Прыжок Вверх Из Положения Сидя. Это я делаю так, что даже Большие Собаки от удивления приседают на задние лапы, а про Людей и говорить нечего...
      Привалился я так (с понтом) ласково к ноге "моего" мужика, присел скромнененько на хвост, даже муркнул чего-то, мужик и растаял. Только нагнулся, хотел в умилении погладить меня (чего я, кстати, не перевариваю!), я ка-а-ак со всех четырех лап сигану вверх - прямо с железного пола в кабину на водительское сиденье! А это метра два с лишним в высоту...
      Они оба так и ахнули. Бросились тушонку открывать, котлетки куриные домашние распаковывать, колбаска такая, колбаска сякая, "мой" литровый пакет молока откуда-то приволок... Гуляй, Мартын, во все завертки!
      Разные имена, клички мне придумывают, потрогать норовят...
      Ну, я особенно морду не стал воротить. Я, слава Богу, тоже не пальцем деланый, как говорит мой Шура Плоткин. Тоже знаю, где, как говорится, лизнуть, а где и тявкнуть.
      Выпили они за меня вдвоем две бутылки коньяка, закусывали вместе со мной - что я, то и они. Из их трепатни я понял, что мы плывем по Балтийскому морю в Германию. А уже оттуда - кто куда. Мы с "моим", вроде бы, потом через всю страну в какую-то Баварию поедем. А тот, который во мне Кота признал, Лысый, вместе с нами только до Нюренберга.
      Тут подошло время их ужина. Они все прибрали, оставили мне на полу кабины молока в плошке, приспустили стекла для свежего воздуха и заперли меня. Чтобы я никому из команды теплохода на глаза не попался.
      А то начнутся расспросы - чей Кот, что за Кот?! Откуда? Почему на него документов нет? Куда смотрел санэпидемконтроль? Вечно с этими бывшими "совтрансавтовскими" водилами всякие заморочки! Они теперь на частные фирмы молотят, валюты у них немеряно, так они совсем оборзели - своих Котов за границу отдыхать возят! И пошло, поехало...
      Так что ты, Кыся-Барсик-Мурзик, уж лучше в кабине посиди, не отсвечивай. Дрыхнуть можешь, где хочешь: хоть здесь на сиденьях, хоть в подвесную коечку забирайся. Вот тут, за занавеской... Ну, а уж если я какую бабу там наверху заклею и в машину приведу - не обессудь, извини-подвинься, я тебя с коечки обратно на сиденье ссажу... А то в каюте мы из экономии по двое, и многие бляди, особенно иностранные, при постороннем не желают, суки. Приходится в кабины своих грузовиков водить. А я тебя потом, Мурзик-Барсик-Кыся, ночью в сумке на палубу вынесу и море покажу... Так что ты, Кыся, не боись - одиночество тебе не грозит.
      И ушли.
      Вообще-то, они еще что-то говорили, и на какую-то долю секунды мне вдруг показалось, что от низкорослого крепыша с лысиной, который во мне Кота признал, (видать, с пережору причудилось) идет слабенький такой запашок кокаина. От его куртки и штанов. Да, нет... Не может быть. Скорее всего - причудилось...
      Меня от обжорстаа (полагаю, на нервной почве - денек-то был ой-ой-ой!) так раздуло, что я и впрямь стал похож на беременного. Лежу на сиденьи, отдышаться не могу. Мысли всякие лезут...
      Шура Плоткин из головы не выходит. Ну, вернется Шура из Москвы, эта дуреха, которую он оставил за мной присматривать, скажет ему, что меня уже несколько дней нет дома, что телефон не работает. Хорошо, если у него приняли в Москве рукопись... А если не приняли? И меня дома нет. И телефон не работает. Что тогда? Ну, трахнет он разок для порядка эту любительницу Кошачьего хека и телефонных разговоров, даст денег на таксярник и отправит восвояси. И сядет меня ждать. И еще пару дней будет спокоен. Я его приучил к этому. Я иногда дня три-четыре гуляю, и Шура не нервничает. Он про меня все знает и не волнуется. Жру я во время таких загулов обычно в шашлычной нашего районного Торгового центра - меня там знают, как облупленного. По помойкам я не лазаю, крыс не ловлю. Меня от одного их запаха тошнит...
      Правда, однажды дохлая крыса сослужила мне прекрасную службу! Я был в трехдневном загуле, почти ничего не жрал, трахался, как сумасшедший, и пару раз подрался - со своими Котами сцепился и с какой-то посторонней Собакой. Да так, что потом пришлось в котельной Торгового центра чуть не сутки отлеживаться! Не идти же домой в таком виде. С Шурой же худо будет...
      И мой приятель, бесхвостый Бродяга, снова принес мне дохлую крысу подкрепиться. Все надеялся приучить меня к ним. А во втором этаже Торгового центра - шашлычная. И из нее пахнет - обалдеть можно!..
      Я, когда немного оклемался, взял эту дохлую крысу, поднялся с ней в Шашлычную со стороны кухни, аккуратненько проскользнул в какой-то их предбанник, положил крысу перед собой и сел.
      Бежит мимо молодая девка в черном клеенчатом переднике чуть ли не на голое тело, тащит гору грязной посуды. Увидела дохлую крысу, как заорет на всю шашлычную! Кухня сбежалась на крик, кладовая, разделочная, посудомойка... Даже шеф-повар Сурен Гургенович. Даже два бандита, которые охраняли эту шашлычную, и то прибежали с пистолетами в руках. Картинка маслом!
      Все столпились вокруг меня и дохлой крысы, ахают, руками машут, а я сижу себе так невзрачненько, головку опустил, умываюсь, усы лапой разглаживаю, дескать, "Что вы... Какие пустяки. Не извольте беспокоиться - я для вас всех крыс в мире переловлю..."
      Сурен Гургенович так задумчиво говорит:
      - Значить, у нас появились крысы... Значить, может приехать санэпидстанция... Значить, все посыпют ядохимикатами, а нас закроют... Или возьмут с нас столько долларов, что мы потом кровью кашлять будем.
      У нас теперь все почему-то на доллары...
      - Значить, этого нельзя допустить, - говорит Сурен Гургенович. - Каждый сам понимает. Значить, нам нужен этот Кот!!! Крысу выбросить, Кота накормить! В нем наше спасенье. Вот, что это значить!!!
      С тех пор, я изредка приношу в эту шашлычную дохлую крысу, имени моего друга Бродяги, и тем самым подтверждаю свою беззаветную службу Сурену Гургеновичу, его шашлычной и всем остальным жуликам, которые здесь работают.
      Я даже Бродягу сюда приводил кормить. А прошлой зимой у меня был длительный, почти двухнедельный роман с одной Кошечкой - она сейчас эмигрировала по еврейской линии - так мы туда вдвоем жрать ходили. И все это воспринимали, как должное. А крыс в этой шашлычной отродясь не было! Это я их туда носил.
      Господи, как мысли скачут... Бедный Шура! Три, от силы четыре дня он будет спокоен, а уже на четвертый он же помчится искать меня по всему району! Он же просто с ума сойдет от горя. Работать не сможет... Он мне уже раз сто говорил, выпуская меня на улицу:
      - Мартышка, вот ты уходишь, а ведь я без тебя ничего не могу сочинить. А если я не смогу сочинять - мы останемся без заработка. Ты еще пожрешь в своей шашлычной, а я куда денусь без денег? Я могу умереть с голоду. Так что ты уж, пожалуйста, сильно не задерживайся - одна драка, две Кошки, и все! Договорились? Помни, что ты моя Муза, Мартын...
      Боже мой, что же делать?!. Ведь если я правильно понял из разговора этих "водил", как они сами себя называют, именно мы, с "моим" джинсовым, будем три дня плыть до Киля, два дня пилить до Мюнхена, там разгрузимся у какого-то "Сименса" и, возможно, отдадимся этому Сименсу во фрахт. То есть станем работать на Сименса, потому, что мы, русские, для Сименса гораздо дешевле, чем их собственные немецкие водилы. Тогда мы задержимся в Германии еще недели на три-четыре... Потом снова загрузимся у Сименса в Мюнхене и вернемся в Киль. Там въедем на наш теплоход и поплывем домой. Это еще почти трое суток. Короче, дома меня не будет, значит, около месяца?.. Или того больше... Мама родная!.. Что же это с Шурой-то будет?!!
      Я чуть не расплакался. Я представил себе исхудавшего, небритого Шуру Плоткина, одиноко лежащего на своей широченной тахте. Он ее почему-то "станком" называет... Невидящими глазами Шура смотрит в потолок и шепчет слабым-слабым голосом:
      - Мартынчик, где ты?.. Мартышка, единственный мой. На кого ты меня покинул?..
      В квартире срач, грязная посуда со ссохшимися объедками горой громоздится в кухонной раковине. Пишущая машинка покрыта толстым слоем пыли, а клавиатура затянута паутиной... Телефон не работает... Отопление и свет выключены за неуплату по счетам. Один раз у нас уже было такое.
      А с тахты несется тихое:
      - Где ты, Мартын? Я не могу жить без тебя... Я погибаю, Кыся! КЫСЯ!!! КЫСЯ!..
      ...Что такое?!! Что за "КЫСЯ"?.. Я в сонном оцепенении открываю глаза.
      - Кыся... Барсик! А у нас гости!.. Ишь, заспался... Ну-ка, познакомься с тетей. Тетю зовут... Слушай, как тебя зовут? Кыся спрашивает.... Да, Кыся? Она по нашему ни хера не тянет! Я с ней исключительно по-немецки. Ви дайне наме, майне либер медхен?
      Оказывается, Шура мне приснился. И квартира наша, и кухня - все было во сне... А сейчас по кабине гуляет свежий воздух, одна дверь распахнута, и мой временный приятель Водила - изрядно уже пьяненький, в костюмчике, галстучке и рубашечке, подсаживает в кабину, не поверите, совершенно ЧЕРНУЮ девицу!!!
      Вот это да! Таких у нас с Шурой еще не было!
      - Я тебя спрашиваю, ви дайне форнаме, бля?.. - упрямо повторяет Водила. - Извини, забыл.
      - Айм но эндостайн, - говорит черная и повисает на Водиле.
      - Ногу-то выше поднять можешь? - спрашивает у нее Водила и сам своею рукой задирает ей ногу на высокую подножку кабины грузовика. Потом берет ее за пышный зад и легко вкидывает девицу прямо в кабину. Она начинает хохотать по-своему и падает прямо на меня. Я еле успеваю из-под нее выскользнуть. Водила тоже влезает в кабину и захлопывает за собою дверь. Черная девушка тут же с хохотом начинает расстегивать ему ширинку брюк.
      - Да погоди ты, торопыга... - стыдливо поглядывая на меня, бормочет Водила. - Дай хоть окна занавешу... Неровен час, увидит кто. Неудобно же! Ну, вартен, вартен, кому говорю...
      Водила задергивает занавески на боковых окнах кабины, опускает плотную шторку на лобовом стекле и включает верхний плафон. Мягкий свет растекается по кабине. Теперь мы трое отделены от всего остального мира.
      - Вот, познакомьтесь... Дарф их форштелен... - медленно и громко говорит Водила и показывает на меня пальцем. - Дас ист майне Кыся... Просекла? В смысле - ферштеен?.. Кыся! А ты кто?
      И Водила потыкал пальцем в грудь этой черненькой. Та поняла это по-своему и тут же сбросила с себя маечку типа лифчика, юбочку величиной с носовой платок, и какие-то кукольные трусики.
      - Да нет... Не то. Хотя и это сгодится - сокрушенно сказал Водила. Повторяю... Дас ист майне Кы-ся-а-а! Кыся, ебть, сколько раз говорить?! А ты? Ви хайст ист ду?!
      Он снова ткнул пальцем в плечо черненькой. Та вдруг догадалась, о чем он ее спрашивает, и снова звонко расхохоталась:
      - Сузи! Су-зи!...
      - Точно, Сузи... - несколько растерянно повторил Водила. - Ты же еще в баре говорила... Сузи. Вот теперь - порядок! А это мой Кыся...
      Но Сузи не обратила на меня никакого внимания, воскликнула не по-нашему "Ах!.." и двумя руками сама вытащила из штанов Водилы его...
      Ну, ладно, ладно... Не буду! Я же знаю, что у Людей это почему-то считается неприличным, постыдным. Хотя, что тут неприличного - убей Бог, не пойму. Одна из частей тела и все. Вы же носа своего не стесняетесь? Или, к примеру, руки, уха... Дикость какая-то!
      Тем более, что Сузи вытащила из штанов Водилы ТАКОЕ, что, как говорит Шура Плоткин - "ни в сказке сказать, ни пером описать"! ТАКОГО не стесняться надо, а гордиться ИМ!..
      Уж-на что мой Шура был силен по ЭТОЙ линии, но при всей моей любви к нему, я должен быть объективным - то, что сейчас держала в своих черненьких руках с розовыми ладошками Сузи, превосходило ШУРИНО намного. Это, я вам скажу, было - НЕЧТО!
      Сузи увидела, ЧТО она вытащила, и обмерла!.. А потом, как заорет на весь наш огромный автомобиль:
      - Ооо-о-о!..
      Наклонилась над НИМ... Хорошо, хорошо! Сказал же - не буду.
      Водила глаза прикрыл, стонет, хрипит, шепчет мне по-русски:
      - Смотри, Барсик... Это надо же?!. Негритяночка... Угнетенная, можно сказать, раса, а что вытворяет!.. И как?!! Потряс!.. Ой, бля, "Хижина дяди Тома"!.. Ну, все, счас кончу!..
      Посмотрел я немного на это все - чувствую, сам начинаю заводиться. Да, пошли вы, думаю, к чертям собачьим! Вам хорошо, а мне где искать Кошку посредине Балтийского моря?!
      Подлез под боковую занавеску, встал на задние лапы, вцепился передними за край слегка приспущенного стекла, подтянулся, пролез в щель, и выпрыгнул из кабины.
      Послушал, как что-то гудит под теплым железным полом, как Водила из кабины уже чуть не в голос вопит:
      - Ну, Сузи!!! Ну, ебть!.. Ну, все!.. Ах, ты ж моя кыся!..
      Видать, меня стеснялся, пока я был в кабине...
      Этот Водила мне определенно нравился. Жаль только, что он с кокаином связался. Шура мне еще тогда, когда был случай с той маленькой актрисой детского театра, говорил, что это очень опасная штука! Как валерьянка для Котов, только намного страшнее.
      А может, мой Водила, действительно, и сам не знает, что у него среди тяжеленной фанеры в "шаланде" спрятано! Интересно, могу я ему чем-нибудь помочь?..
      Не сейчас, конечно. Судя по тому, ЧТО я видел, сейчас он и сам прекрасно со всем справится. Потом. Когда мы с ним один на один останемся. Время, вроде, еще есть - они сами говорили, что до Киля нам еще "топать" двое суток...
      Да! И еще одно... Почему от того квадратненького - Лысого, который при первом знакомстве во мне сразу же Кота признал, тоже шел запашок этого... Как его?! Тьфу, черт... Кокаина! Вполне вероятно, что и Лысого надо предупредить.
      От моего "Водилы" кокаином не пахло - тут я голову кладу на плаху. Значит, он к нему не прикасался. Следовательно, кто-то другой к нему в фургон это погрузил.
      А от того квадратненького слабенько, но тянуло кокаинским порошком. Почему?
      Да ни почему! Залез в фургон - груз проверить, передвинуть что-нибудь, а там где-то тоже засунуты пакетики с кокаином. Он там повозился, где-то нечаянно коснулся лапой... рукой, то есть, - вот тебе и запах!
      Но он, к несчастью, Человек. Так сказать, существо, я не утверждаю низшей ступени, а так себе - средненькой... Ну, чуть выше. И он этот запах абсолютно не чувствует. Ну, не дано ему! Обделила его Природа-матушка, как говорил Шура Плоткин.
      А я Кот. Я - существо Высшего порядка. И мне доступно то, о чем Человек даже понятия не имеет. Поэтому, мой долг части - попытаться уберечь этих двух Водил (моего и того - Лысого) от возможных неприятностей! Я очень хорошо помню, как Шура говорил, что кокаин во всем мире преследуется.
      И я решил прошвырнуться между машинами, найти грузовик Лысого и малость его пообследовать.
      Как обычно МЫ ищем то, чего никогда и в глаза не видели?
      Я не собираюсь утверждать, что у Котов все построено на некой таинственно-фантастической интуиции, ниспосланной им Высшими силами.
      Конечно, нужна хотя бы маленькая, буквально микроскопическая, но совершенно реальная зацепка. Ну, например. Любой неодушевленный предмет, кроме сотен своих собственных запахов, обязательно несет отпечатки запахов Людей, соприкасавшихся с этим предметом.
      Значит, нужно постараться припомнить характерные запахи обоих Водил и выделить из них запахи, присущие только тому квадратненькому Лысому.
      Дальше, как говорит Шура, дело техники. Бережно сохраняя в памяти запахи одного Лысого, уже ничего не стоит обнаружить любой предмет, с которым этот Лысый когда-либо контактировал!
      Естественно, я слегка упрощаю процесс. Но делаю я это совершенно сознательно, чтобы излишне не унижать Людей, читающих эти строки. Не заставлять Людей вторгаться в области, чуждые их пониманию.
      Они сами наделяют нас некими сверхъестественными качествами как-то: "Черный Кот, переходящий дорогу - к несчастью", "Кошка, умывающая лапой морду, - к непрошенным гостям", "Коты притягивают к дому молнии!.." и тому подобный провинциально-обывательский идиотизм.
      Попытка же объяснить Людям действительно имеющие место мистические явления в наших Кошачьих душах, - обречены на полный провал!
      Нужно признаться, что мы, Коты, сами не всегда ясно понимаем происходящее с нами. Объяснить, откуда я знаю, лежа в кресле в запертой квартире, что в эту секунду мой Шура Плоткин подходит к нашему дому, я не могу при всем желании. И Шура не может!
      А уж если чего-то не может Шура Плоткин - значит, все Человечество просто еще не доросло до уровня понимания этих явлений. НЕДОЭВОЛЮЦИОНИРОВАЛО, как однажды выразился Шура.
      Через пятнадцать минут шатания неторопливым прогулочным шагом под десятками гигантских автомобилей, больших и маленьких автобусов и доброй сотни легковых машин самых разных марок я обнаружил грузовик Лысого.
      Как это произошло - объяснить сложно. Запахи Лысого были крайне невыразительными, если не считать очень слабенького запаха кокаина, который на его грузовике, как оказалось, вообще не присутствовал. Но мне ОЧЕНЬ нужно было найти грузовик Лысого! И в какой-то момент я вдруг почувствовал, как нечто необъяснимое ведет меня в направлении, которое я уже сам не контролирую...
      Что это было? Зов?.. Интуиция?.. Предвидение? Что это была за сила точно приведшая меня к грузовику Лысого?! Говорю честно: понятия не имею!
      Шесть лет тому назад, когда я был еще совсем Котенком, мой Шура Плоткин разошелся со своей женой. (Кстати, я совершенно забыл, как она выглядит.) При разделе имущества я оказался в одной компании с телевизором, холодильником, стиральной машиной, посудой, постельным бельем и мягкой мебелью у жены.
      Шуре достались только книги, которые, слава Богу, его жена не читала, и старая раздолбанная пишущая машинка "Москва", на которой Шурина жена, к счастью, не умела печатать.
      Со всем отвоеванным хозяйством и мною бывшая жена Шуры переехала на другой конец города - на Обводный канал, угол Лиговки, и счастливо зажила там с одним поразительно глупым Человеком.
      На второй день я ушел от них к Шуре.
      Так вот, я до сих пор не имею понятия, каким образом я прошел тогда через весь Ленинград, шел почти неделю без малого, добрался, наконец, до проспекта Науки, нашел Шурин дом, нашел его квартиру и в изнеможении сел под его дверью...
      Короче, отыскал я грузовик Лысого, пролез в него таким же способом, что и в грузовик моего Водилы, и стал обследовать содержимое фургона самым тщательным образом.
      Как я уже говорил - никакого присутствия кокаина. Запаха алкоголя сколько угодно. Кокаина - ни в малейшей степени. Фургон Лысого чуть не до верху был забит сотнями картонных коробок с водочными бутылками. По всей вероятности, при погрузке пара бутылок разбилась, упаковки промокли, и сейчас в фургоне стоял хорошо знакомый мне запах "Сталичной" водки.
      Причем должен отметить, что при всем моем неприятии алкоголя, этот запах был на несколько порядков благороднее и лучше, чем запах "Столичной", которую Шура покупает в Петербургских ларьках и магазинах.
      Помимо алкогольных запахов, я обнаружил, повторяю, очень невыразительные запахи Лысого, чьи-то еще (вероятно, грузчиков), и запах незнакомых мне денег вперемешку с запахами сотен неизвестных Людей, когда-либо державших эти деньги в своих руках...
      Запах этот шел от одной из верхних коробок, и не успел я сообразить из какой, как вдруг услышал негромкие шаги, и уже в следующую секунду увидел, как Лысый отстегивает заднюю брезентовую полость фургона.
      Откинув ее в сторону, Лысый осторожно и неторопливо огляделся по сторонам, убедился, что его никто не видит, и очень ловко вскочил в фургон, плотно задернув за собою заднюю брезентовую полость.
      Я подумал, что мне лучше и безопаснее всего не информировать Лысого о своем присутствии в его фургоне и не бросаться к нему навстречу с радостным мурлыканьем. Я затаился между коробками, сохраняя за собой превосходную возможность обзора. И побега.
      Лысый вытащил из кармана куртки маленький фонарь (вот оно, несовершенство Человеческих возможностей! Мне, например, фонарь в темноте - как рыбе зонтик...) и полез наверх под самый брезентовый потолок, откуда, как мне казалось, и идет запах незнакомых мне денег.
      И действительно, Лысый нащупал одну из верхних коробок, перевернул ее, отклеил со дна коробки первый слой картона и вынул оттуда две нетолстые пачки зеленых денег. Я присмотрелся - доллары.
      Вот доллары я даже очень хорошо знал. Один Шурин Знакомый еще по армии, а потом и по университету, быстро разбогател. Как говорил Шура "на первой клубнике и ранних помидорах". Помню, как этот Знакомый несколько раз приезжал к нам с зернистой икрой, которую я не ем, и с французским шампанским, которого не пьет Шура.
      Этот тип был шумным, наглым и хвастливым, и я видел, что Шуре он неприятен. Когда он уходил от нас, Шура всегда что-то вяло мямлил мне об "армейском братстве", о "студенческой дружбе" и еще что-то очень маловразумительное, во что Шура, по-моему, уже давно и сам не верил.
      Потом Знакомый решил свалить в Америку. Купил документы - будто бы он еврей и жутко страдает от антисемитизма - что было абсолютно беззастенчивым враньем: достаточно было посмотреть на его рязанскую харю, - и получил из легковерной Америки вызов, как он теперь выражался, "на всю мишпуху".
      Бывшему генералу КГБ - ныне Президенту огромного банка, он загнал свою роскошную Комаровскую дачу, бывшему второму секретарю горкома партии - ныне Генеральному директору совместного российско-шведско-германского предприятия, он продал квартиру на Невском, а "Волгу" какому-то рыночному боссу. И в ожидании визы поселился у кого-то за городом. Сто тысяч долларов он сумел переправить, как он говорил, "за бугор", а остаток в тридцать пять тысяч привез к нам и передал их на хранение Шуре Плоткину, заявив, что такую сумму он может доверить только моему Шуре. Ибо все остальные его друзья - жулики и прохвосты!
      - Я не государства боюсь, не ментов, - сказал он тогда Шуре. - На сегодняшнее государство я болт положил, а ментов покупаю, как хочу. Я боюсь обыкновенного пошлого рэкета. Они за пять долларов кому угодно глотку перережут. А тут - тридцать пять тысяч!..
      - М-да... - сказал тогда Шура и посмотрел на меня.
      - Представляешь, Шурик, как они будут из меня эти доллары вытряхивать?!. Раскаленным утюгом по спине, иголки под ногти, за ноги подвешивать...
      - А ты хочешь, чтобы это все досталось мне, да? - рассмеялся тогда Шура. - И утюг, и иголки, и за ноги?..
      - Шурка! Ну, не сходи с ума!.. Ну, что ты сравниваешь? Кто ты, и кто я!? У меня же на всех рынках места откуплены - на Кузнечном, на Сытном, на Некрасовском, на Торжковском, на Калининском... Что же ты думаешь, люди не понимают - сколько это стоит, и что за этим стоит?! А у тебя, Шурик... Извини, конечно, эти бабки никто искать не станет. Кто тебя будет принимать всерьез?
      - Мартын! - тут же ответил ему Шура.
      - Верно. Разве что Мартын. А за мной охота идет, как за соболем!
      - Ладно, "соболь", - сказал ему тогда Шура, и я увидел, что ему все это жутко не нравится! - Оставляй свои деньги и вали к ебеней матери. Мне работать надо. Заберешь, когда захочешь. Все. Чао!
      Причем, весь этот разговор происходил именно в то время, когда у нас с Шурой денег даже на хек не было, а задолженность за газ, воду, электричество, телефон и квартиру, "превысили всякие допустимые пределы", как нам заявили на собрании нашего жилищного кооператива.
      Тридцать пять тысяч этого тошнотворного Типа у нас месяца два пролежали. Так что у меня было достаточно времени насмотреться на доллары...
      ...Даже без нижнего куска картона коробка с водкой казалась нетронутой - как на фабрике запаковали. Никаких нарушений! Просто к низу коробки был прилеплен еще один кусок фальшивого дна, а между настоящим и фальшивьм лежали доллары.
      Лысый лег на спину прямо на верхние коробки, расстегнул джинсы, словно собирался раздеться и лечь спать. Оказалось, что к внутренней стороне пояса джинсов у Лысого был пристрочен длинный мешочек с застежкой-липучкой, величиной как раз с формат долларовой бумажки.
      Лысый аккуратно сложил деньги в одну пачку, спрятал их в этот внутренний "карман", снова надел на себя джинсы, затянул ремень и стал слезать вниз. Я поглядел - ну, нипочем не скажешь, что у него на животе доллары спрятаны! Ай да Лысый...
      Я дождался, когда он выберется из фургона, когда зашнурует брезентовые полости, когда затихнут его удаляющиеся шаги, когда закроется за ним водонепроницаемая тяжеленная дверь автомобильного трюма, и только тогда вылез на свет Божий.
      Естественно, я поспешил к своему грузовику - авось, Водила уже закончил упражнения с этой Сузи и я, наконец, смогу обратить его внимание на нежелательное присутствие кокаина в нашем фургоне.
      Был бы Шура на месте Водилы - проблем вообще не было бы. У нас с Шурой прочная, многолетняя телепатическая связь. Я его понимаю с полуслова, он меня - с малейшего движения кончика моего хвоста. Вот это контакт!
      Кстати, об этом много писал английский доктор биологии Ричард Шелдрейс, книжку которого мне Шура как-то читал. Вокруг теории доктора Шелдрейса до сих пор идут разные идиотские споры - возможна такая связь или нет. И Шура, помню, даже собирался написать статью в защиту теории этого доктора. Но ему в редакции сказали:
      - Да, вы что, Плоткин! О котах!.. В те дни, когда вся страна...
      Короче, статьи Шура так и не написал.
      А вот, как мы теперь с Водилой дотолкуемся - я совершенно не представлял себе. Но то, что я это обязан сделать - тут у меня не было никаких сомнений!
      Подбегаю к нашему грузовику - не тут-то было! Из кабины несутся такие крики Сузи, такое рычание Водилы, так откровенно торчит голая черненькая ножка нашей гостьи из бокового окна кабины, а вся кабина так мягко и ритмично покачивается из стороны в сторону, что я решил отложить наш разговор до утра и поспешил прочь, потому что снова стал заводиться со страшной силой!
      Ах, рыженькую бы мне ту сейчас!.. С пушистым хвостиком!!! Я бы ее, стервочку!.. Ой, батюшки, что же делать?!. Так приспичило - спасу нет!!!
      Бегу, бегу под машинами подальше от нашего грузовика, и вдруг слышу, кто-то неподалеку тоненько поскуливает!..
      Ну-ка, ну-ка... Кто это там, и на что жалуется?..
      Встал, как вкопанный. Прислушался. Скулеж идет явно из какой-то легковой машины. Покрутил башкой, пошевелил ушами - точно! Вон из того серебристого "Мерседеса"!
      То, что это был "Мерседес" - я даю хвост на отруб! Это я в грузовых автомобилях ни черта не смыслю, а в легковых - будьте нате! Шура всю жизнь так хотел иметь свою машину, что даже меня всем маркам легковушек выучил!
      Прыгнул я на капот серебряного "Мерседеса", гляжу, на заднем сиденьи лежит крохотная Собачонка - впятеро уменьшенная копия Добермана Пинчера. Лежит, мордочку вверх задрала и поскуливает от тоски и одиночества. Причем, явная Сучка...
      Увидела меня через стекло, испугалась, вскочила на свои тоненькие ножки и затявкала со страху. А затявкала-то - ну, просто помереть со смеху! Стекла у "Мерседеса" все закрыты. Чем же она дышит там, бедняга, думаю?
      Вспрыгнул с капота на крышу машины, смотрю, а там такой люк в крыше открыт. Для Кота или Кошки такой люк - самое милое дело. Один прыжок без напряга, и гуляй, не хочу... А Собачонка, да еще такая плюгавенькая, ни в жисть не допрыгнет. Вот хозяева ее без боязни и оставили. Наверное, чтобы не платить за нее в Собачье-Кошачью гостиницу.
      Водилы, когда пили за мое здоровье, говорили, что на каждом таком теплоходе есть гостиница для путешествующих Котов и Псов. И стоит - будь здоров! Исключительно в СКВ...
      Бедная Собачонка трясется от страха, тявкает каким-то детским голосом, ножки у нее дрожат, попкой забилась в угол... Еще бы! Я же раза в два больше ее и тяжелее раза в три. Ну, как мой Водила против той черненькой Сузи.
      А, ну-ка, подумал я, чем черт не шутит, когда Бог спит! Какого рожна я должен придерживаться каких-то расовых предрассудков?! Водила же не придерживается - вон, как негритяночку охаживает!
      Шура мой, помню, однажды китаянку заклеил. Правда, на вторую ночь выяснилось, что она чистокровная киргизка с Иссык-Куля, но ее дядя по матери - уйгур. Помесь казаха с китайцем. И живет за Талгарским перевалом. А это уже Китай.
      Короче, она плела такую несусветную чушь, что Шура в полном восторге купил ей на наши последние деньги билет на поезд и отправил ее в Киргизию.
      Вот и я решил разрушить все межвидовые границы к чертовой матери! Тем более, что эта малышка была достаточно элегантна и симпатична даже по строгим Кошачьим меркам.
      Я спрыгнул вниз на задние сиденья, вытащил ее лапой из угла, обнюхал, как положено, а она вдруг - шмяк на спину, лапы в стороны, и как задышит, как задышит!..
      А у меня в ушах еще вопли черненькой Сузи, рык моего Водилы, запахи совершенно определенные, эти... Ну, как их? Половые! Голова кругом идет!
      И, что самое поразительное, чувствую - собачонка-то сама хочет! Ну, надо же?! Наверное, такое ни одному биологу, ни одному доктору Кошачье-Собачьих наук и во сне не приснится!
      Уж и не помню, как я ее перевернул, прижал всем своим весом к мерседесовским подушкам, ласково так, легонько прихватил зубами за шкирку и...
      Как и было обещано - в подробности не вдаюсь. Одно могу сказать: это было так здорово, что и не высказать!!! Ласковая оказалась - очень многим нашим Кошкам поучиться.
      Мы потом валялись у нее в машине - она рассказывала мне, что я, дескать, у нее первый. Хозяева ей ЭТО не разрешают. Боятся, что ЭТО может ее испортить, а она очень дорого стоит. А ей ЭТО очень даже необходимо, потому что время идет, возраст поджимает, она становится нервной, слезливой, вспыльчивой. Аппетит пропадает. Спит плохо. Но уж если спит, то урывками, и сны всю дорогу исключительно про ЭТО. Она три раза уже видела ЭТО у Людей, два раза у Собак, и один раз у Кроликов. И с тех пор только об этом и думает.... Так что, если я не очень устал, то не смог бы я сделать ЭТО еще один раз?..
      - Об чем речь!.. - говорю я словами Шуры Плоткина. - Какие проблемы?! Желанье дамы - закон для джентльмена!
      И еще пару раз ЭТО сделал.
      ...Лежим, отдыхаем. Я смотрю, между передними сиденьями из-под коврика выглядывает краешек чего-то желто-блестящего.
      - Слушай, Дженни, - говорю я.
      Ее, оказалось, Дженни зовут...
      - Слушай, Дженни, - говорю. - А чего это там под сиденьем валяется? Во-он блестит, видишь?
      - А это Его зажигалка, - говорит Дженни. - Между прочим, золотая. Тяжелая, кошмар! Я пробовала ее вытащить оттуда, но мне это оказалось не по силам. Да я и не очень старалась... Он из-за этой зажигалки устроил такой хамский скандал в вашей "Астории", что двух горничных, которые убирали наши апартаменты, уволили по подозрению в воровстве, а дежурную по этажу перевели в горничные. Выглядело это отвратительно! Он орал, брызгал слюной, писал какие-то письма, доносы, приходила ваша полиция... Моя Хозяйка, его жена, умоляла Его прекратить эти чудовищные сцены, так он и на нее накричал! При всех... Причем, я не преувеличиваю: таких зажигалок он может покупать тысячу штук в день... При его состоянии, при всех его гешефтах, при всех его домах в Германии, в Швейцарии, в Италии - так себя вести?! Причем, я сама видела, как он выронил ее из кармана и она завалилась за сиденье. А уж потом проскользнула под коврик...
      Честно говоря, из всей ее великосветской болтовни, я понял одно: ее Хозяин - богатый мудак и жлоб, выронил зажигалку, а потом кого-то обвинил в воровстве вместо того, чтобы поискать ее в собственном автомобиле. И эта зажигалка сейчас лежит у меня перед глазами, а Хозяин Дженни, успев наплевать в душу сразу же многим Людям, считает эту зажигалку безвозвратно утерянной.
      Все остальное - "Астория", "горничные", "апартаменты", "гешефты" мне было до фонаря. Я ничего этого не знал, и мне на это было решительно наплевать.
      Что главное в этой истории: существует зажигалка, которая считается утерянной. Все!
      - Есть идея! - сказал я Дженни. - Давай, подарим эту зажигалку одному моему знакомому Хорошему Человеку. Это будет своеобразной местью твоему Плохому Человеку.
      - Прелестная идея! - воскликнула Дженни и лизнула меня в нос. - Но как ты ее достанешь? Она ужасно тяжелая!..
      - Детка... - я снисходительно посмотрел на Дженни. - О чем ты говоришь! Не смеши меня, малыш.
      - Кыся-а!.. Барсик!.. Мурзик!.. Кы-ся-а-а-а!.. - еще издалека услышал я.
      Черт подери! Как мне втолковать Водиле, что я не "Барсик", не "Мурзик", и уж тем более, не "КЫСЯ"!
      Я бежал, зажав в зубах тяжелую золотую зажигалку, а Водила, стараясь смягчить свой хриплый голос ласковыми бабьими интонациями, монотонно и тупо орал на весь корабельно-автомобильный трюм:
      - Кы-ся а-а-а!!!
      Костюма на нем не было. Рубашки и галстука тоже. В одних трусах и резиновых сапогах по колено, Водила мыл в кабине пол, споласкивал тряпку в ведре, оттирал педали, руль и ступеньки.
      По запаху я сразу понял,что произошло. Мне было только неясно - с кем. Во всяком случае, черненькой Сузи в кабине уже не было.
      - Кыся!.. - расплылся Водила в доброй и хмельной улыбке. И словно отвечая на мой вопрос сокрушенно сказал: - Вот видишь, что бывает, когда девушка мешает "Московскую" с "Кампари", "Кампари" с пивом, пиво с сухоньким, а сухонькое опять с водкой... И не закусывает. А ты чего там в зубах держишь? Мышку поймал? Ах ты ж моя Кыся! Ай да молодец! Охотник. Ну, покажи мне мышку, покажи...
      И тут я не удержался от небольшого, но весьма эффектного спектакля: я просто разжал зубы и зажигалка с нежным звоном упала на металлический пол трюма.
      Водила наклонился, поднял зажигалку, ошеломленно осмотрел ее со всех сторон. Потом взвесил на руке, добыл из нее огонь, защелкнул и тихо сказал почти трезвым голосом:
      - Ни хера себе!.. Это где же ты слямзил, Кыся ты чертов? Она ж с чистого золота, бандитская твоя рожа! Ну, Кыся, ты даешь.
      ...Минут через двадцать, когда Водила очухался от нашего с Дженни подарка,
      пакет с фанерой, который прямо-таки благоухал длительным заключением!..
      Как я обычно делаю, когда хочу, чтобы Человек пошел за мной туда, куда мне это нужно? Естественно, это ни в коей мере не относится к Шуре Плоткину. Тут мне достаточно одного взгляда на Шуру. Как, впрочем, и ему. Он только посмотрит на меня - я уже знаю, чего он хочет.
      Но когда мне нужно позвать за собой постороннего Человека, например, - лифт не работает, а мне нужно подняться к себе на восьмой этаж и нажать кнопку звонка, чтобы Шура открыл мне дверь, я делаю все очень просто и доступно для Человеческого понимания.
      Шура называет таких Людей моими Клиентами.
      Итак: дождавшись перед входом в дом такого Клиента, я начинаю негромко кричать "А-а-ааа!..", иду туда, куда нужно мне, и оглядываюсь на этого Клиента. Он останавливается, и я останавливаюсь. Ору громче, оглядываюсь на него, опять начинаю идти. Клиент за мной. Снова останавливается. Я ору еще громче! И стараюсь заглянуть ему в глаза. Клиент, конечно, ни черта не понимает, и растерянно спрашивает:
      - Ты чего, кошечка?..
      Тогда я напрягаю всю свою волю и мысленно говорю ему: "Кретин! Иди за мной, тетеря! Делай то, что МНЕ нужно! Слышишь, ты?! Недоумок! Вперед!!!"
      Тут Клиенту начинает казаться, будто он такой умный и проницательный, что вдруг стал понимать даже "бессловесную тварь". И говорит счастливым голосом:
      - Ах, ты хочешь, чтобы я поднялся (или "поднялась") за тобой и нажал кнопку звонка твоей квартиры?
      Вот тут наступает самый ответственный момент! Тут самое время изобразить прилив бесконечной благодарности и любви ко всему роду Человеческому!.. Тут, как это тебе ни противно, необходимо мурлыкнуть, задрать хвост трубой и слегка потереться о ногу Клиента.
      После чего, ты можешь брать Клиента, как говорится, голыми лапами, не выпуская когтей! Спокойно иди на свой этаж и будь уверен, что Клиент идет за тобой.
      У своей двери ты должен снова сесть и уже без мурлыканья, (тут техника отработана идеально!) на своем обычном "А-а-ааа!" еще раз терануться головой о Клиента и снова пристально заглянуть ему в глаза. Это срабатывает как поощрение. И я ручаюсь, что Клиент расколется!
      Он нажмет кнопку звонка, подождет, пока Шура откроет дверь, и обязательно произнесет сладким голосом до омерзения ходульную фразу:
      - Извините, пожалуйста, это ваша кошечка?
      - Конечно, конечно, - отвечает в таких случаях Шура. - Очень вам признателен. Проходи, Мартын...
      - Какая хорошая кошечка! - обычно говорит Клиент. - Сама гулять ходит, такая ласковая, такая умная...
      "Зато ты - полный идиот! Не мог сразу понять, что мне нужно, жлоб с деревянной мордой!.." - думаю я про Клиента и, не скрою, в ту же секунду забываю, как он выглядит.
      - Спасибо, спасибо большое! - говорит вежливый Шура и закрывает дверь перед носом Клиента.
      С Водилой у меня этот номер ну абсолютно не прошел! Он уже направился было за мной к торцовой, открывающейся стороне фургона, посмотрел на мои отчаянные попытки зазвать его внутрь фургона, и недовольно сказал:
      - Ну, ты нахал, Кыся! На кой тебе хрен фургон? Чего ты там забыл? Тебе в кабине места мало? Я, конечно, тебе очень благодарен за эту зажигалочку, но правила есть правила: в фургон больше ни шагу. Там груз, я за него головой отвечаю. Отправитель мне доверяет, получатель меня ждет. А ты уже одну пачку когтями подрапал. Что ж ты думаешь, я не видел? А это нарушение целостности упаковки. Могут быть неприятности, Кыся...
      "О, дубина!.." - подумал я. "У тебя могут быть такие неприятности с этой ПОДРАПАНОЙ, как ты выражаешься, пачкой, что тебе небо с овчинку покажется!.. Ах, Шуру бы нам сюда! Он бы тебя носом в эту пачку сунул да уголовный кодекс тебе вслух, как мне когда-то, почитал! Так ты бы меня еще под хвост целовал, что я тебя предупредил. Если, конечно, этот кокаин не твоих рук дело!.."
      - Идем-ка, Кыся, в каюту заглянем. Может, мой сокамерник уже освободился от своей лахудры, так хоть на палубу сходим вместе. Я тебе море покажу, - сказал мне Водила. - А потом в ночной бар. Холодного пивка попьем. Айда?
      Он вытащил из кабины небольшую дорожную сумку, посадил меня туда и перекинул сумку через плечо.
      - Ты пока там не высовывайся. Мы сейчас с тобой, как партизаны, околицами да огородами, чтоб нас никто из обслуги не засек. Понял?
      "Чего ж тут не понять? - думаю. - Это ты, дундук здоровый, никак меня понять не хочешь. А я-то тебя понимаю прекрасно!"
      И я наклонился в сумке так, чтобы он мог застегнуть молнию над моей головой. Слышу, говорит негромко:
      - Ох, и умница же ты у меня, Кыся! У тебя ж не голова, а Совет министров! Хотя, чего я вас ровняю?! Им до тебя еще маком какать, и то не дотянутся! Поехали?
      Мы и поехали. Сижу себе в застегнутой сумке и думаю:
      "Действительно, чего меня сравнивать с каким-то "советом министров"? Кто они, и кто Я? Я - КОТ! Я происхожу от Тигров и Ягуаров, от Пантер и Леопардов, от Гепардов и Рысей, наконец... Во мне же потрясающая наследственность!..
      А что такое "совет министров"? Л ю д и. И предок у них был один-единственный - Обезьяна...
      Как иногда говорил Шура Плоткин, многие из них даже не закончили процесс переходной формации. Или застряли посередине: вроде бы уже не Обезьяна, но пока еще и не Человек...
      Я же КОТ - создание законченное и совершенное. У меня даже языкового барьера нет. Пожалуйста - можете болтать со мной на любом языке. Я вас пойму. А вот поймете ли вы меня - неизвестно. Но это будут уже ваши проблемы. Как в случае с Водилой...
      Кстати, о Водиле. Вот он меня похвалил, назвал "умницей" - и мне это приятно и лестно. Хотя, когда меня хвалит кто-то из посторонних, мне на это плевать с восьмого этажа. Я себе и сам цену знаю.
      Как меня только не называли?! И "ловкий", и "смелый", и "сильный"... Только "красивый" - никто никогда не говорил. Но я и не претендую. Вид у меня, действительно, хамоватый: уши рваные, загривок торчком, через всю морду шрам, брыли здоровущие...
      Так вот, на комплименты посторонних я чихать хотел. Другое дело, если Шура меня похвалит! Тут крылья появляются, летать хочется... Кстати, для Шуры я даже очень красивый. Он много раз говорил, что я обладаю "не салонной, а классической мужественной красотой воина". Звучит, да? Во всяком случае, пока что мне еще ни одна кошка не отказала.
      Теперь вернемся к Водиле. Он меня похвалил, и я на это клюнул! Значит, он для меня становится не таким уж "посторонним"?..
      А может быть, он тоже, как и Шура Плоткин, читал, что сказал о нас Леонардо да Винчи? А великий Леонардо сказал: "Даже самая маленькая Кошка - чудесное произведение!"
      - Эй, Кыся! Заснул? - услышал я голос Водилы, и молния над моей головой расстегнулась.
      Ну-с, и где же ваше море?..
      Ах, это пока еще каюта... Ну и каюта! У нас с Шурой дома сортир больше. Окна нет, туалета нет, душа нет. Словно щель, узенький шкафчик, игрушечньй столик - максимум на одну бутылку и два бутерброда, духота и две койки - одна над другой.
      На нижней койке в одних джинсах, без туфель и рубашки, лежит и старательно изображает спящего... Кто бы вы думали? Лысый!
      Оказывается, они с моим Водилой в одной каюте плывут.
      - Вот, Кыся, видишь, как мы живем? - тихо говорит мне Водила. - Самая, что ни есть дешевка. Помыться, поссать, или еще чего, - беги в конец коридора... Дышать нечем. Наши хозяева миллионами ворочают, а на нас экономят, бля. Все никак от совковости не отскребутся! Нет, чтоб водилам приличные условия создать - ну, не с окошком, хоть с иллюминатором... И чтоб параша под боком, и душ какой-никакой. Мы ж месяцами на них горбатимся, день и ночь из-за руля не вылезаем, тыщи и тыщи километров, а они...
      Тут Лысый заворочался, глазами хлопает, жмурится, будто спросонок, ну, чистый фальшак! А мой лопух - все за звонкую монету:
      - Проснулся? Извини, это мы тебя с Кысей, наверное, разбудили, Ну чего, была у тебя та, светленькая? Которая в шортах выплясывала?
      - А куда она денется? - говорит Лысый и ужасно ненатурально потягивается. - Только ушла.
      - Это с той самой поры, как я негритяночку в машину повел, ты и из каюты не выходил?! - поразился мой Водила.
      - А ты что думал! - отвечает Лысый и садится на койку.
      - Ох, силен! - заржал мой. - Ну, ты даешь!.. Айда с нами на палубу. Кысе море покажем. А потом в ночной бар - пивка холодненького для оттяжки.
      Тут этот сукин сын Лысый притворно зевает и говорит:
      - Что ты, что ты... У меня и денег-то таких нет. Гроши какие то остались. На них не то что пива, воды сырой не купишь... Я же в вашей системе недавно.
      Я чуть не обалдел от такого вранья! Все - ложь. От первого и до последнего слова! Он и джинсы свои вонючие не снимал, потому что у него там долларов жуткое количество... И никакой "светленькой в шортах" в его каюте не было! И сам он в это время в трюме шастал и по своему фургону лазал - доллары заныканные доставал!.. Я же все это собственными глазами видел! И вообще - сволочь он, этот Лысый. Пилипенке подстать. А может, Лысый еще хуже?..
      А мой Водила... Ну, слов нет! Вот уж права была наша дворничиха Варвара, когда говорила, что "простота - хуже воровства". Мой поверил во все, что ему Лысый наплел, да еще и страшно застеснялся, что Лысый может подумать, будто мой хочет с ним в бар на халяву:
      - Да Бог с тобой... Ты, что? Какие деньги?! Это же я тебя приглашаю... Об чем речь? Обижаешь.
      - Тогда-то что, - говорит Лысый и начинает одеваться.
      Вот тут от его одежды снова пахнуло кокаинчиком. Ох, не к добру это! Ох, не к добру...
      Ну, море, как море... Ничего особенного.
      Темно, сыро, холодно. Ужасно много воды вокруг, и шумит она так, что Водиле и Лысому приходится даже кричать, чтобы расслышать друг друга.
      Мы на самом носу нашего корабля. Это мне объяснил Водила.
      Водила и Лысый сидят на скамейке, курят. Уже ночь, на палубе никого нет, и Водила выпустил меня из сумки. Я примостился у его ног - от них хоть какое-то тепло идет.
      Сижу, смотрю вперед в далекую темноту и сырость, и чудится мне, будто я поздним вечером холодной, дождливой осенью сижу вместе с моим Шурой Плоткиным на подоконнике настежь распахнутого окна нашей квартиры на восьмом этаже и смотрю в черноту понурого ночного неба поверх обшарпанных крыш старых пятиэтажных домиков...
      В оранжевом свечении оконных квадратов поздних высоких домов крыши пятиэтажек покачиваются и дрожат, и я, словно завороженный, никак не могу отвести глаз от этого покачивания. А Шура гладит меня по спине и так негромко-негромко спрашивает не своим голосом:
      - Нравится тебе море, КЫСЯ?..
      Тьфу, пропади ты пропадом!.. Тут же в черноту холодного ночного неба взлетели и там исчезли - и мой Шура, и наш дом, и наша квартира, и настежь распахнутое окно...
      Дрожащие крыши пятиэтажек оказались небольшими волнами, косо бегущими нам наперерез, а оранжево-абажурный свет из окон высоких домов превратился в свет нашего корабля.
      И я сижу между теплых ног Водилы, посередине черт знает какого количества тревожной черной холодной воды на носу огромного корабля, очень похожего на гигантский двенадцатиэтажный десятиподъездный дом, который только недавно выстроили напротив нашего с Шурой дома. Увижу ли я его когда-нибудь?..
      - Что молчишь, Кыся? Как тебе море?.. - и большая жесткая шершавая ладонь Водилы нежно погладила меня по голове.
      Вот тут я совсем расклеился! Мне вдруг захотелось стать совсем-совсем маленьким Котенкам и ткнуться носом в родной, пахнущий молоком и мамой сосок, ощутить тепло и податливую ласковость ее большого тела, подлезть под ее переднюю лапу, закрыть глаза и сладко заснуть, зная, что в эту секунду я защищен от всего на свете... Поразительно! Я же никогда в жизни ее не вспоминал!.. Я даже не знаю, как она выглядела... Что со мной?!
      И уже не отдавая себе отчета в своих действиях, абсолютно рефлекторно, я сделал то, чего никогда не ожидал от самого себя, - я лизнул руку Водилы!
      - Ах, ты ж моя Кыся... - растроганно шепнул Водила и сказал Лысому: Айда в ночной бар! По соточке пропустим, пивком переложим, Кысю покормим...
      Я же в ночном баре никогда в жизни не был. Я про "ночной бар" один только раз от Шуры Плоткина слышал.
      Помню, вернулся раз Шура под утро домой - трезвый, злой, раздраженный! Так ему там не понравилось. Все, помню, матерился - цены сумасшедшие, выпивку подают какими-то наперстками; бармены в Запад играют, так сказать, пытаются создать атмосферу "изячной заграничной жизни", пожрать нечего; сегодняшнее "деловое" жлобье в красных пиджачках с блядями гуляют под большое декольте - прикуривают от стодолларовых бумажек; тут же их бандиты в кожаных курточках и два-три перепуганных иностранца в потертых джинсиках. И мой Шура Плоткин, которого один из этих иностранцев и пригласил. Как журналист - журналиста...
      Так что о ночном баре у меня были самые неважненькие представления. Потому что Шура зря ничего хаять не станет.
      А тут, когда Водила принес меня в ночной бар, поставил сумку на диванчик рядом с собой и расстегнул у меня над головой молнию, я слегка высунулся, огляделся и офонарел! Красиво - слов нет!!! Почти так же, как в шашлычной у Сурена Гургеновича. Только в тысячу раз красивее!..
      М-да... Тут Сурен Гургенович проигрывал со страшной силой! И в ассортименте напитков, и в интерьере, и вообще...
      Зато в защиту Сурена Гургеновича должен заметить, что таких аппетитных запахов, как в нашей шашлычной, здесь, конечно, не было. Запахи в ночном корабельном баре, прямо скажем, были - не фонтан. Слегка алкоголем, чуть-чуть пивом, еле-еле какими-то бутербродиками, жареными орешками и...
      ...клянусь, сильно попахивало нашим братом - Котом! .. Вот это да!
      Я сразу подумал, что кто-то из посетителей бара с собой тоже Кота принес. Огляделся кругом - ни души. Только Лысый, мой Водила и я. И все. А тянет котовым запахом прямо из-за стойки, за которой пожилой мужик в голубой жилетке и голубой "бабочке" моет стаканы и рюмки. Увидел он моего Водилу и говорит:
      - Привет! Ну как, эта черненькая тебе ничего не откусила?
      - Ладно тебе... - неожиданно застенчиво прервал его мой Водила. - Ты нам по полторашечке беленькой сделай и пивка холодненького. И орешков на загрыз. О'кей?
      - Ноу проблем! "Фишер" будешь?
      - У тебя "Фишер" есть?! - удивился Водила.
      - Для своих держу, - подмигнул мужик в голубой жилетке. - Покурите, сейчас принесу.
      - Что за "Фишер"? - удивился Лысый.
      - Пиво такое. Лучше "Карлсберга", лучше "Туборга", лучше любого... Очень редко им его поставляют. И мало.
      - Я смотрю, тебя тут все знают, - позавидовал Лысый.
      - Нет, не все. Новенькие - те и в упор не видят. А кто давно плавает, - те, конечно. Я ж только в "Совтрансавто" двадцать лет отышачил. И который год уже на фирму вкалываю. Считай, минимум раз в месяц я со своей лайбой плыву туда и обратно. Я этого бармена уже лет пятнадцать знаю...
      Тут Бармен принес Водиле и Лысому водку, пиво, орешки и даже сухарики с запеченным сыром.
      Шура их просто обожал! Сам запекал в нашей духовке, всех угощал и ужасно хвастался этими сухариками. На меня прямо домом нашим пахнуло!..
      - Не заложишь? - спросил Водила у Бармена и приоткрыл сумку над моей головой. - Гляди, какую я животную везу. У тебя пожрать для него ничего не найдется?
      Бармен посмотрел на меня, усмехнулся и спросил Водилу:
      - Сколько на твоих?
      - Пять минут четвертого.
      - Все! - решительно произнес Бармен. - Имеем право.
      Он закрыл двери бара на ключ, погасил свет, оставив его только над нашим столом и своей стойкой. Сразу стало даже уютнее...
      Потом он пошел за стойку, снял с бутербродов разную всячину и все это сложил на небольшой подносик. Туда же он поставил глубокую плошку, типа Шуриной пиалы, которую ему подарила та наша киргизская китаянка. А в плошку налил до краев сливок из красивого картонного пакета. Все это притащил к нашему столу и сказал:
      - Зная тебя, думаю, что и ты меня не заложишь... - и снова пошел за стойку бара.
      Оттуда он вышел, держа на руках огромного толстого белого пушистого Кота. Так вот, чей это запах почуял я с самого начала!
      Кот висел на руках Бармена без каких-либо признаков жизни. Если бы не его сонные, вяло мигающие глаза, я подумал бы, что он мертв.
      - Твоего как зовут? - спросил Бармен.
      - Кыся... Может, Барсик там. Или Мурзик. Хрен его знает... Я его "Кысей" зову.
      - А моего - Рудольф, - Бармен поставил тарелку со жратвой и сливками под стол между своим Котом и мною и сказал нам: - Знакомьтесь, ребята. Надеюсь, поделитесь по-братски...
      Я тут же приготовился было к драке, но толстый Рудольф посмотрел на меня своим сонным глазом и нехотя промямлил по-нашему:
      - Ты, давай, лопай... Меня уже тошнит смотреть на все это. Не стесняйся. Как тебя?.. "Кыся", что ли?..
      - Мартын меня зовут, - ответил я и понял, что драка не состоится.
      Бармен принес для себя большую домашнюю фаянсовую чашку с крепким горячим чаем и присел за наш столик.
      - А водочки? - спросил его Лысый, но Бармен отрицательно покачал головой.
      - Не пьет он, не пьет, - усмехнулся Водила.
      - А может, стопарик все-таки врежешь? - настаивал Лысый.
      - Ежели я при своей профессии буду еще и стопарики врезать, недолго и в ящик сыграть, - рассудительно ответил Бармен. - А у меня, в мои пятьдесят два годика, как говорит наш доктор Раппопорт Иван Евсеевич, сердце, как у двадцатилетнего! И это при том, что я чуть не каждую ночь только под утро спать ложусь. Да, Рудольф?..
      Но Рудольф в его сторону даже ухом не повел. А мне сказал:
      - Он на своем здоровье - прямо чокнулся. Ни жены, ни детей... Раз в месяц девку какую-нибудь из бара снимет, она на нем минут пять попрыгает - и все. Таблетки глотает, витамины жрет. Когда в Стокгольм на "Ильиче" ходили, все какие-то порошки шведские покупал для долголетия. Еще года два назад говорил мне: "Клянусь, Рудик! Миллион долларов сделаю - и свалю с судна. Куплю на юге Франции (он по-французски запросто...) маленький кабачок, домик, и заживем мы с тобой, как белые люди..." Сегодня у него, по-моему, за третий миллион пошло, а он все не сваливает. Конечно, где мы еще столько заработаем? Только на нашей русской территории. То - недолив, то - пересортица, то - неучтенка, то - списание... А на "ченче" сколько мы имеем?! Ты ему бундесмарки - он тебе сдачу долларами, ты ему доллары, он тебе сдачу - франками... И все по СВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ курсу! Представляешь, сколько мы здесь навариваем?! Это еще при том, что мы всем поголовно "отмазки" платим - и кухонному шефу, и кладовщикам, и старшему бармену, и директору ресторана. А уж командный плавсостав у нас весь пьет на халяву!
      - Ты извини меня, Рудик, - говорю. - Я в этом - ни уха, ни рыла. Мой вроде писателем был, и мы с такими делами очень редко сталкивались. Один раз только мой в газету про что-то похожее написал, так его через два дня отловили на нашем пустыре и чуть не до смерти изувечили. Я его потом недели две выхаживал... Ты бы поел чего-нибудь, а, Рудик?.. А то я уже чуть не всю тарелку сожрал.
      - Ладно, - говорит Рудольф. - Подцепи мне вон тот осетровый хрящик.
      - Чего? - не понял я. - Какой хрящик?
      - Осетровый. Что, осетрины не знаешь?
      - Нет.
      - Господи... Что же ты тогда знаешь? - удивился Рудик.
      - Хек знаю мороженый. Зато, когда оттает...
      Судя по толстой роже Рудольфа, по его заплывшим, ленивым, нелюбопытным глазкам - он о хеке вообще впервые слышал. Поэтому я даже не стал продолжать.
      - Чего тебе дать-то? - спрашиваю.
      - Вон тот хрящик, - говорит Рудольф. - Он у тебя под носом лежит. Запомни - осетрина самая дорогая рыба! Мы на ней будь здоров, какие бабки делаем... Есть еще, правда, севрюга, но нам ее в этот рейс почему-то не завезли.
      Выцарапал я для Рудольфа хрящик этой сев... Тьфу! - осетрины... Сам попробовал. Не хек, конечно, но есть можно. И взялся за ростбиф. А над столом плывет свой разговор:
      - Куда идете, чего везете? - спрашивает Бармен.
      - Я водочку "Столичную" в Нюренберг везу, - говорит Лысый.
      - А я фанеру в Мюнхен к "Сименсу", - отвечает мой Водила. - Хотя грузились на одной фирме. У его хозяев, - и Водила кивнул на Лысого.
      При этом известии у меня уши торчком встали, а хвост непроизвольно мелко-мелко забил по полу.
      Рудольф даже испугался:
      - Ты чего?! - говорит. - Успокойся.
      - Заткнись... - шиплю ему. - Не мешай слушать!
      Мой Водила и говорит Бармену:
      - Они меня вместе с тачкой у моих делашей перекупили на месяц, загрузили фанерными кипами - полтора метра на полтора - и вместе с этой фанерой запродали меня на корню "Сименсу". Я в Мюнхене разгружусь и начну на этого "Сименса" почти месяц по Германии, как папа Карло, вкалывать... Да, кстати!.. - мой Водила повернулся к Лысому. - Я все хотел тебя спросить, да в суматохе запамятовал... Чего это твои вино-водочники вдруг взялись фанерой торговать?
      - Откуда мне знать? Может, излишки распродают... Тебе-то что? - ответил Лысый, и я четко почувствовал, что он снова врет! Что-то он такое знает, чего моему Водиле знать не положено. Я даже жрать перестал.
      Смотрю, и Рудольф навострил уши. Уж на что ленивый, обожравшийся, разжиревший Котяра, а и то в словах Лысого какую-то подлянку почуял. Видать, есть еще у него порох в пороховницах, как говорил Шура Плоткин! На то мы и Коты.
      - С таможней заморочек не было? - спросил Бармен. - А то они сейчас лютуют по-страшному! Все жить хотят, да не на что...
      - Меня даже не досматривали - столько лет, каждая собака знает, сказал мой Водила и спросил у Лысого: - А тебя вроде пошерстили малость, да?
      - А, пустяки... - отмахнулся Лысый. - Водка и водка. Груз под пломбой, накладные в порядке. Сам - чистенький.
      "Если не считать полного кармана долларов и запаха кокаина..." - подумал я, но Рудольфу об этом не сказал.
      - Ну, и слава Богу! - сказал Бармен. - А то после того, как немецкая таможня нескольких наших за жопу взяла за провоз наркотиков, так они теперь и в Киле, и в Любеке, и в Бремерхафене, и в самом Гамбурге чуть ли не каждый российский груз вскрывают и собачонок таких маленьких пускают, которые специально на наркотики натасканы. Поляки горят на этом еще больше наших!..
      И тут мы с Рудольфом в четыре глаза увидели, как Лысый нервно зашаркал под столом ногами! Ясно было, что хотел сдержаться и не смог. Нервы не выдержали.
      - Тебе не кажется, что этот мудак, - и толстый Рудик показывает на ноги Лысого, - во что-то сильно вмазан? Уж больно он дергается...
      - М-гу, - говорю. - Еще как кажется!
      А сам смотрю на ноги моего Водилы - дернутся они тоже или нет. Ноги как ноги. Полуботиночки такие стильные. Примерно сорок четвертого размера. Это я так на глаз определил. Потому, что у Шуры Плоткина был сорок первый, а эти размера на три побольше. И стоят Водильские задние лапы ну совершенно спокойно! Не дергаются, не сучат, не перескакивают, как у Лысого, с места на место...
      Вот под стол рука Водилы опустилась. Меня погладила, штанину задрала. Почесала ногу выше носка своими железобетонными ногтями. И снова меня погладила. И исчезла. А ноги как стояли спокойненько, так и продолжают стоять.
      Рудольф тоже следит за ногами моего Водилы и так лениво, едва не засыпая, говорит мне:
      - По-моему, Твой даже понятия не имеет, о чем идет разговор.
      - Да, нет, - говорю. - Понятие-то он имеет, - знаешь, сколько лет он Водилой работает? А вот то, что Он лично сам ни в чем таком не участвует - я готов всем святым для себя поклясться!
      Причем, с этой секунды я в невиновности своего Водилы был стопроцентно убежден. Он о кокаине в своей машине и не подозревает!..
      - А что для тебя "святое"? - сквозь сытую дремоту поинтересовался Рудольф.
      - Как бы тебе это объяснить... - надо сказать, что я так не перевариваю об этом говорить, что даже не понимаю, как можно задавать такие бестактные вопросы! - Двух примеров достаточно?
      - Вполне, - говорит толстый Рудик.
      - Пожалуйста: чтоб мне век моего Шуру Плоткина не увидеть, и чтобы мне больше в жизни ни одной Кошки не трахнуть!!!
      - Тоже мне - "святое"!.. - презрительно усмехнулся этот жирный кабан Рудик. - Не будет какого-то там Шуры, будет кто-то другой. Никакой разницы. Плевать на них на всех с верхней палубы. А насчет Кошек.... Я вот уже около трех лет плаваю - ни одной Кошки не видел. Да они мне уже и не нужны... Подумаешь, невидаль - Кошки!..
      Боже мой! И это говорит Кот, имеющий доступ к таким харчам?!
      - Так ты, может быть, вообще, кастрат? - испугался я.
      - Да нет... Пожалуйста, - Рудольф перевалился на спину и предъявил мне небольшие, но достаточно явственные признаки несомненного Котовства.
      Это поразило меня еще больше. Вот такого я никогда ни в ком не мог понять! Я просто обалдел:
      - И тебе никогда, никогда не хочется ЭТОГО?!
      - Когда начинал плавать - чего-то в голову лезло, а теперь я даже об ЭТОМ и не думаю. Иногда, что-то ЭТАКОЕ приснится, я глаза открою - съем кусочек вестфальской ветчины, или чуть-чуть страсбургского паштета, или севрюжки немного, попью сливочек и снова спокойно засыпаю.
      - Господи!!! Рудольф! Как же это можно так?! Ни привязанностей, ни наслаждений!.. Да что же это за жизнь, Рудик?!
      - Прекрасная жизнь, Мартын. И если ты этого не понимаешь, мне тебя очень и очень жаль.
      А мне чего-то вдруг стало его жаль - толстого, ленивого, обожравшегося, пушистого Кота Рудольфа... И его Бармена, которому пятьдесят два, а сердце у него, как у двадцатилетнего. Только он им - этим сердцем - совершенно не пользуется. Во всем себе и своему сердцу отказызает. Не то, что мой Шура Плоткин. Или вот Водила... Тут как раз слышу, Водила говорит Лысому и Бармену:
      - Все. По последней сигаретке на ход ноги и разбегаемся по койкам, да?
      - Погодите, я вам только пепельницу сменю, - говорит Бармен.
      Унес пепельницу с окурками, принес чистую и с упреком заметил моему Водиле:
      - А ты все куришь и куришь! Ну, зачем ты куришь?!
      - Курить хочется, - незатейливо отвечает Водила.
      - Ты не заметил, что вся "крутизна", вся "фирма", все сильно упакованные - уже никто не курит. Как я, например.
      - Почему? - простодушно спросил Водила.
      - А потому, что Люди, которые живут хорошо - хотят прожить еще дольше, - назидательно проговорил Бармен и, слышу, тут же воскликнул изменившимся голосом: - [dieresis]-мо[cedilla]!.. Это откуда же у тебя такая зажигалка?! Это же настоящий золотой "Картье"! Ей же цены нет!
      - Ну, парень, ты даешь!.. - ахнул Лысый.
      Я чуть не зашелся от гордости! Водила снова опустил руку под стол, гладит меня и говорит:
      - Это мне сегодня мой Кыся откуда-то приволок. Я после той черненькой прибираюсь в машине, а Кыся мне в зубах эту зажигалку волокет... Видать, кто-то обронил. Завтра утром хочу через корабельную информацию по всему судну объявить - дескать, кто потерял такую-то и такую-то зажигалочку...
      - Что, совсем дурак?! - сдавленным голосом спросил Лысый.
      - Почему? - удивился Водила. - Человек, может, ищет, с ног сбился...
      - Послушайся доброго совета, - тихо сказал Бармен. - Спрячь эту зажигалку и не вздумай ничего объявлять по судну. Человек, который мог потерять ТАКУЮ зажигалку, может купить себе еще с десяток ТАКИХ зажигалок! Ей цена - минимум три тысячи баксов...
      То есть Бармен чуть ли не слово в слово повторил то, что сказала Дженни! Только Дженни чисто по-дамски в сто раз преувеличила возможности бывшего хозяина этой зажигалки. А может быть, она была права, а Бармен, наоборот, недооценил Хозяина Дженни...
      - Ладно вам, - сказал Водила. - Утро вечера мудренее. Посчитай-ка, браток, сколько с нас...
      - Нисколько, - прервал его Бармен. - Имею право угостить старого знакомого и его друга?
      - Ну, спасибо тебе, - просто сказал Водила. - Ежели, что нужно из Мюнхена - не стесняйся. Привезу в лучшем виде. Айда, Кыся, в сумку. Прощайся с Рудольфом.
      Но попрощаться с Рудиком мне так и не удалось. Он уже минут десять как дрых без задних ног.
      Поэтому я в последнюю секунду подцепил лапой здоровенный кусок этой самой... Ну, как ее?.. - "осетрины"! - и захватил его с собой в сумку. Гостинец для Дженни.
      Остаток ночи я провел в серебристом "мерседесе" с Дженни, которая клялась мне в любви, и в подтверждении искренности своих клятв, ублажала меня столь изощренно, что я было сильно засомневался в ее утверждении, будто с ней это происходит впервые, и я у нее самый что ни есть - Первый.
      Но вот уж на это мне было совершенно наплевать. Важно, что с ней мне неожиданно было очень и очень неплохо.
      Осетрину, которую я приволок для Дженни, пришлось сожрать самому. Оказалось, что ей всякие такие натуральные штуки есть категорически запрещено. Кормят ее обычно разными там "Гефлюгель-Крекс", или "Кляйне Либлингскнохен", или, на худой конец, "Крафтфолле Фольнарунг". И строго по часам! Что все это значило - я так и не смог понять. Хотя Дженни искренне пыталась мне объяснить преимущества той еды перед тем, что обычно жру я. Она перечисляли количество витаминов, лекарственных добавок, сухих овощей, и еще черт знает чего, о чем я вообще слышал впервые.
      Я же с печалью думал, что эта маленькая утонченная бедняжка, объездившая весь мир, так никогда и не пробовала нашего российского хека, замороженного, наверное, еще во времена ледникового периода, - и не менее искренне сожалел по поводу ее столь примитивных представлений "о вкусной и здоровой пище". Это у нас с Шурой Плоткиным такая книга есть. Шура очень дорожит ею. Он всегда говорит, что эта книга - образец полиграфического и идеологического искусства Сталинского периода. Что это за период, я не знаю, но полагаю, что он слегка позже ледникового. А может быть, и раньше. Понятия не имею.
      - Вполне вероятно, что завтра Твой Мудак снова станет обладателем своей собственной зажигалки, - сказал я Дженни.
      И рассказал ей все, что заявил по этому поводу мой Водила. Назвал даже стоимость зажигалки - три тысячи долларов.
      - Очень жаль... - вздохнула Дженни. - Мне так хотелось, чтобы наш Хам был хоть чем-то наказан! Зажигалка эта, действительно, от "Картье". Он ее при мне покупал. Но стоила она не три тысячи долларов, а семь тысяч марок. Что в переводе на доллары по курсу того времени - четыре тысячи шестьсот шестьдесят шесть долларов с мелочью. А сегодня доллар упал, и поэтому теперь зажигалка стоит еще дороже - тысяч пять с половиной долларов...
      У меня глаза на лоб полезли! Не от дороговизны этой дерьмовой зажигалки, а от того, как свободно Дженни оперировала всеми этими понятиями. Курсы, цены, валюты... Фантастика!
      - Елки-палки!.. - поразился я.- Откуда ты все это знаешь?!.
      - Мартынчик, родной мой... Ну подумай сам, в нашем доме говорят только о деньгах. Кроме биржевых ведомостей и сводок курсов валют, никто ничего не читает. Деньги, налоги, проценты... Проценты, деньги, налоги!.. Как скрыть деньги от налогов, как выторговать большие проценты, как обмануть партнеров. И все. А у меня есть уши. И я круглосуточно варюсь в этом котле. Чего же ты удивляешься, что я так хорошо в этом понимаю?
      Под утро, когда я, пресыщенный и опустошенный этой маленькой Мессалиной из серебристого "мерседеса", благодарно облизанный ею от хвоста до кончиков моих усов, снова оказался в кабине своего грузовика, - я, прежде чем сомкнуть глаза в тяжелом и заслуженном сне, все-таки решил подвести некоторые итоги увиденному и услышанному.
      - Пора, Мартынчик, подбивать бабки и постараться понять, с чем мы остались и на что еще можем рассчитывать, - так обычно говорил Шура Плоткин после очередного скандала в редакции или внеочередного недельного загула с какой-нибудь девахой, заскочившей к нам в гости "буквально на две минутки!" И добавлял: - Начинаем мыслить логически...
      Мне иногда хотелось посоветовать Шуре начинать мыслить логически прежде, чем он совершит какой-то шаг, после которого нам волей-неволей с грустью приходилось "подбивать бабки". Но как это сделать, я не знал да и сам задумывался над этим только после произошедшего. Ибо одним из Шуриных качеств, которые меня роднили с ним и безумно в нем нравились, была "непредсказуемость", очень часто осложнявшая наше существование.
      Если рассматривать наши с Шурой характеры именно в этой, узкой плоскости, тут, как и во многом другом, мы были слиты воедино. Может быть, я был чуточку рассчетливей и хитрей. Но это во мне уже шло, конечно, от моих предков - тигров, пантер, леопардов, ягуаров там разных... От рысей, на худой конец.
      Храни меня Господь утверждать, что Шура не обладал качествами моих предков только потому, что произошел от обезьяны! Как раз в Шурином происхождении этот старичок... Дай Бог памяти... Ну, как его?.. Чарльз... Шура часто его поминал. Ладно, хрен с ним - потом вспомню... Так вот, с Шурой Плоткиным этот старикан явно что-то напутал!
      В Шуре никакими Обезьянами и не пахло! И вовсе не потому, что в России Шура был беспородным евреем. Я знал десятки его знакомых - и евреев, и русских, от которых так и разило "обезьянством"! Особенно этот запах усилился в Людях за последние пять-шесть лет.
      Нет, происхождение Шуры Плоткина брало свое начало от редкой теперь разновидности высокообразованых, умных, талантливых и порядочных особых Существ, которых Шура называл "Интеллигентами". Так как эти Существа были совершенно не похожи на общую Людскую массу, то эта масса, произошедшая именно и конкретно от Обезьян, во все времена и при всех режимах старалась избавиться от такого невыгодного для себя сравнения. Путем физического уничтожения этих самых "Интеллигентов".
      Ну, как Пилипенко с нами...
      Помню, Шура говорил, что даже само слово "Интеллигент", стало ругательством. Хуже матерного!
      Итак, во имя незабвенного Шуры Плоткина, мыслим логически:
      ...о кокаине, спрятанном в одной из огромных пачек фанеры в нашем грузовике, мой Водила не имеет ни малейшего представления!
      Почему? Пожалуйста! Ноги Водилы под столом ночного бара во время разговора о таможенных собачонках, натасканных на наркотики в немецких морских портах. Так вот, ноги моего Водилы были в это время абсолютно спокойны! Даже толстый обжора Рудольф не преминул это заметить. Это раз.
      Второе. Если продолжать мыслить логически...
      Золотая зажигалка, которую мы с Дженни преподнесли моему Водиле. Готовность моего честного кретина Водилы вернуть зажигалку стоимостью в приличный автомобиль (хрупкая и несбыточная мечта моего Шуры!) этому хаму, хозяину Дженни, который даже не оценит благородства души и порядочности нашего дурачка Водилы, а только лишний раз подумает, что все русские - непроходимые идиоты! Потому что он на месте этого болвана русского хрен бы вернул такую зажигалку кому бы то ни было! Даже самому Бундесканцлеру.
      Это мне так Дженни сказала. А мне она врать не станет.
      В-третьих же, я вообще безо всяких доказательств беру на себя смелость утверждать, что в деле с кокаином Водила невинен, как грудной младенец. Тут я кладу хвост на плаху!
      Я совершенно не собираюсь его идеализировать! Наверняка, во всем остальном Водила - и хитрован, и добытчик, и шустрила, и еще черт-те что. Недаром он без сучка и задоринки столько лет отработал в одной из самых воровских организаций нашего бывшего государства - в "Совтрансавто"! И по сей день продолжает там вертеть-крутить, только под другой вывеской.
      Мой Шура Плоткин как-то писал статью о "Совтрансавто", даже в рейсы с ними ходил - порассказал мне...
      Но к кокаину Водила не имеет никакого отношения. И тут, извините, логика - по боку! Тут в дело вступают наши Котово-Кошачьи интуитивно-инстинктивные силы, в анализ которых мне не очень хотелось бы вдаваться. Это надо ЧУВСТВОВАТЬ. Объяснить это невозможно. Тем более, логически.
      Это, что касается моего Водилы. Теперь - о Лысом. Вернемся к ногам под столом.
      Бармен начинает молоть про спецсобачек по наркотикам, и ноги Лысого моментально и недвусмысленно реагируют на эту информацию самым что ни есть нервным образом. Прямо-таки - истерически. Это раз!
      Второе. Что это за доллары, вынутые по-лисьи из-под фальшивого дна одной из коробок с водкой? За что? От кого? Тем более, что Лысый сказал моему Водиле, что денег у него нет.
      Третье. Зачем он соврал моему, что от него только что ушла девка и из каюты он не отлучался? Лишь затем, чтобы мой Водила не узнал, что Лысый в это время был в трюме?
      Четвертое. И, по-моему, самое главное. В машине Лысого нет кокаина это точно. Откуда же на самом Лысом этот запах? Значит, он участвовал в погрузке кокаина в наш грузовик? Так?!!
      И вообще, с каких это пор винно-водочная фирма вдруг закупает у другой фирмы проверенного таможнями чуть ли не всех европейских государств моего Водилу с его громадным автофургоном, загружает его на СВОЕЙ территории - почему-то фанерой, и одна из таких пачек - полтора метра на полтора толщиной в полметра - чуть не сводит меня с ума!.. Сначала приведя меня в безотчетную ярость, а потом повергая чуть ли не в смертельный сон!..
      Хорошо, что я уже сталкивался с запахом кокаина, и Шура рассказал мне - что это такое. А был бы на моем месте обычный домашний Кот-полудурок, или Котяра типа Рудольфа, который ни о чем, кроме жратвы, и думать не может? Что тогда было бы?!.
      Вот уж точно, как выражался этот гад Пилипенко, пришел бы "пиздец Коту"!
      Короче, этой мутноватой винно-водочной конторе для переправки кокаина за границу, нужен был опытный АВТОРИТЕТНЫЙ Водила, которого все таможни давно уже знают в лицо. Который двадцать с лишним лет катается туда-сюда и ни в чем предосудительном никогда замечен не был. Вот они и перекупили моего Водилу у его фирмы - дескать, машин у нас не хватает, не уступите ли своего нам на месячишко вместе с тягачом и фургоном? А мы вам хорошо заплатим.
      Прав был Шура - у нас сейчас самая свободная страна в мире! Сейчас у нас можно купить все - дом, самолет, автомобиль, человека. Хотите целиком, хотите - частями: не целый дом, а только второй этаж с верандой. Или автомобиль - не целиком, а только двигатель с колесами. Так же и с Человеком. Не нужен вам весь Человек? Берите только его печень. Или почку. Или, если хотите, сердце. Товар абсолютно свежий! Вы только платите...
      Итак, Лысый завязан в это дело по уши. Он только и ждет, чтобы мой Водила прошел немецкую таможню со своим грузом. А уж потом он (или ОНИ?) попытается перегрузить ту пачку с "фанерой" из нашей машины в свою. Или еще в чью-нибудь.
      Если же таможня и ее вонючие собачки обнаружат кокаин в нашей машине - моему Водиле придется очень и очень кисло! Зато Лысый и его винно-водочно-кокаиновая фирма - в стороне. Убыток, наверняка, серьезный, зато голова на плечах.
      Теперь, что могу сделать я? Ну, этих спецсобачек я целиком беру на себя. В гробу и в белых тапочках видал я этих шмакодявок! От меня доги шарахались. А дальше?..
      Судя по тому, как строго Водила предупредил меня, чтобы я не околачивался в фургоне, ибо там груз, за который он привык отвечать головой, так просто он эту пачку "фанеры" с кокаином не отдаст никому... Значит...
      Картинка вырисовывалась довольно смутная. Явно не хватало нескольких важных звеньев, чтобы попытаться просчитать всю ситуацию целиком... Кстати! А почему это все наши российские дальнорейсовые Водилы едут только туда и обратно, а моего Водилу запродали какому-то Сименсу на целый месяц?
      В этой детали было что-то особо настораживающее, и для того, чтобы мне легче размышлялось, я вяло вспрыгнул с пассажирского сиденья на подвесную койку Водилы и прилег там за занавеской на аккуратно, по-армейски застеленную постель.
      Шура когда-то часто вспоминал о своей службе в армии.
      Тэ-эк-с... Значит... О чем это я?.. Что же я хотел сказать про Шуру? Или про постель? Нет... Про Водилу!..
      Ох, черт, как я устал! Хоть бы один миг вот так полежать спокойно с прикрытыми глазами и ни о чем не думать...
      Но как только я закрываю глаза, так сразу же передо мной...
      ...возникает пустынная широкая солнечная дорога.
      И мы мчимся по этой дороге навстречу слепящему солнцу, а за рулем нашего грузовика сидит мой родной Шура Плоткин и, с искаженным от напряжения и горя лицом, кричит мне:
      - Мартын! Мартынчик!.. Ну, сделай же что-нибудь! Ты разве не видишь, что он умирает?! Мартышка, миленький - помоги ему скорей! Я не могу остановиться!..
      Я в ужасе оглядываюсь и на пассажирском сиденьи вижу нашего Водилу. Глаза у него закрыты. Белое лицо залито кровью. Из пробитого виска пульсируют и мелкими брызгами лопаются кровавые пузыри...
      - Мартын, сволочь!!! - со слезами кричит Шура. - Сделай же что-нибудь!.. Он же погибает! Я не могу отпустить руль!.. Смотри, кто за нами гонится?!.
      Я бросаю взгляд в боковое зеркало и вижу, что нас настигает грузовик Лысого! А рядом с Лысым сидит... Бармен с Рудольфом на руках! Господи! Они-то тут при чем?!
      У Водилы из уголка рта стекает тоненькая струйка крови, капает на его джинсовую куртку.
      Шура гонит машину вперед к блистающему солнечному диску и кричит мне сквозь рев мотора:
      - Если он сейчас умрет - его же целый месяц никто даже искать не будет!!!. Все будут думать, что он где-то там работает на Сименса... Они его специально туда продали, чтобы иметь время замести следы!.. Это ты можешь понять?! Как же тебе это в голову не пришло, Мартын?!
      Ах, вот оно что... Действительно, как же я это сам не дотумкал?.. Как хорошо, что Шура рядом... Но что же со мной-то происходит? Почему я в полном оцепенении сижу между Шурой и умирающим Водилой, и не могу пошевелить ни лапой, ни хвостом?!.
      И тут, на моих глазах, Водила перестает дышать.
      - Ну, что, дождался, бездарность?! - в отчаянии кричит мне Шура и плачет, плачет... - Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался - море показывал, в ночной бар водил!.. Он же тебя называл "Кысей"... А ты!.. Дерьмо ты, Мартын, а не "КЫСЯ"!!!
      - Кыся... А, Кыся!.. Ну-ка, открой глазки. Ишь, заспался. Кушать пора.
      Я открываю глаза. Передо мной - чистое, розовое, свежевыбритое улыбающееся лицо моего Водилы, пахнущего хорошим дешевым одеколоном. У Шуры Плоткина - точно такой же.
      Значит, мне это все приснилось?!. Значит, Водила - жив! Вот счастье-то!..
      И тут я вдруг, неожиданно для самого себя делаю то, чего никогда не делал с детства, с ушедших в далекое прошлое неразумных Котенкиных времен: я вспрыгиваю на широкое плечо Водилы, и ужасно неумело пытаясь мурлыкать, закрываю глаза от нежной радости и начинаю тереться мордой об наодеколоненную физиономию Водилы! Хотя, если честно признаться, запаха одеколона - не выношу.
      - Ну, надо же, какая ласковая тварь! - удивляется Водила. - А поглядеть, и не скажешь... На-ка вот покушай, Кыся. Слезай, слезай с меня. Оголодал, небось? И с тетей познакомься. Дианой зовут. А это мой Кыся!..
      Гляжу я на эту Диану и глазам своим не верю! Никакая это не "Диана", а самая обыкновенная Манька-поблядушка - судомойка из шашлычной Сурена Гургеновича! Я ее даже однажды со своим Шурой Плоткиным познакомил, и Шура ее трое суток драл, как сидорову козу! У нее в шашлычной отгулы были, так она из нашей тахты семьдесят два часа не вылезала...
      Потом она куда-то исчезла, и в шашлычной стали поговоривать, что Манька стала теперь "сильно крутая" - в "загранку" на корабле ходит, дело имеет только с иностранцами, и только за твердую валюту. Даже финские марки уже не берет!
      - Ты давай, кушай. Кушай! Я тебе тут в мисочке всего нанес, - говорит мне Водила и поворачивается к этой Маньке-Диане:
      - Здоровый у меня Кыся? Гляди, какой богатырь!..
      - Видала я и поздоровей, - отвечает ему Манька. - У меня в прошлом годе был один знакомый еврейчик-корреспондент, так у него кот был в два раза больше!..
      Врет, мерзавка, без зазрения совести! Я уже который год в одном и том же весе. Жаль Шура ее не слышит...
      - Только звали того кота очень грубо - "Потап", что ли?.. Или, нет "Михей", кажись... Счас уж и не помню. И этот еврейчик с ним как с человеком разговаривал. Все у нас в шашлычной ошивался. Крыс ловил - бесподобно!
      - Кто? Еврейчик?! - удивился Водила.
      - Да, нет! Кот его - Михей...
      "Мартын", идиотка! - хотелось мне ее поправить, но, понимая всю бесполезность моих усилий, я просто спрыгнул на пол кабины и заглянул в миску. Чего там только не было! Да здравствует Водила!
      - А ты, Дианочка, быстренько залезай в коечку, сблочивай там все с себя, а уж потом и я туда. А то двоим там не разобраться. Узковато, говорит Водила, и отработанно начинает задергивать занавесками окна кабины.
      - А ты чего обещал? - спрашивает Манька-Диана.
      - А чего я обещал? - переспрашивает ее Водила.
      - А десять долларов?
      - Ох, батюшки... Я и забыл. Прости, ради Господа. Тебе сейчас или потом?
      - Конечно, счас! Я теперь только вперед беру. Хватит! Меня уже сколько раз так напаривали. И все ваша шоферня "Совтрансавтовская"!..
      - Нет проблем, Дианочка! О чем ты говоришь?! Вот, пожалуйста... - и Водила вытащил из заднего кармана бумажник.
      Мы как-то с Шурой по телевизору смотрели выступление одного фокусника. У него всякие предметы в руках исчезали. Потрясающий был фокусник. Так вот у этой Маньки десять долларов исчезли в руке - втрое быстрее!
      Посбрасывали они одежду на сиденья, Манька ловко и привычно сиганула наверх - в подвесную шоферскую койку, Водила влез за ней следом. Стали они там дышать и устраиваться.
      Вдруг слышу, Манька так испуганно охнула и возмутилась:
      - Ой, мамочка!.. Это что же за оглобля такая?! Да, если бы я знала, я бы ни в жисть не согласилась!
      - Ничего, Дианочка... - шепчет мой Водила. - Я тебе еще пятерочку наброшу за вредность... Ну, с Богом!..
      Подвесная коечка скрипнула, и Манька к-а-а-ак заорет, ка-ак завоет, ка-а-ак заверещит!..
      У меня даже кусок ветчины в глотке застрял. Хорошо, рядом плошка с молоком стояла. Я хоть запить успел. А то так и подавиться недолго.
      Нет, что ни говори, а вчерашняя черненькая - Сузи, та покрепче была! Главное, что Сузи это делала с удовольствием. Как Дженни...
      А Маньке теперь - не до удовольствия. Не то, что прежде, когда ее вся шашлычная трахала - и сотрудники, и посетители. Теперь Манька - деловая. Бизнесмен. Теперь Манька деньги зарабатывает. Крутая - дальше некуда...
      Покряхтела она там наверху, поохала фальшивым голосом, и вдруг так деловито, как в очереди за огурцами, говорит моему Водиле:
      - Ты, давай, закругляйся поскорей, а то у меня перерыв кончается.
      И если от всхлипов вчерашней Сузи я даже сам завелся на это дело, то тут мне стало так тошно, так противно, что я бросил свою замечательную жратву, и выпрыгнул из кабины к чертовой матери на железный пол автомобильного трюма. Тьфу! Пропади она пропадом, эта Манька-Диана...
      Ну, нельзя! Нельзя, как говорил Шура, "разлагать гармонию алгеброй!" Я понятия не имею, что это такое, но Шура обычно говорил эту фразу в очень схожих ситуациях. И я был с ним совершенно согласен - нельзя!..
      Смотался я к пожарному ящику с песком, сделал все свои естественные дела, зарыл поглубже, и побрел под машинами. И чувствую - лапы меня сами несут к серебристому "мерседесу". Причем, без какого бы то ни было желания трахаться. Просто поболтать... А то, и с Водилой, и со всеми остальными, у меня, как бы сказать, "игра в одни ворота". Я их всех понимаю, а они меня - нет. А тут, с Дженни, вариант обоюдный. Она меня понимает, я ее понимаю, болтай, пока язык не отсохнет! Можно было бы, конечно, потрепаться и с Рудольфом, я этот ночной бар нашел бы запросто, но Водила так просил "не отсвечивать", что подвести его под неприятности с администрацией судна, с моей стороны было бы просто непростительным грехом. Я и попер напрямик к "мерседесу"...
      Иду, а в башке у меня вдруг начинает крутиться этакая логическая спираль: "мерседес" - Дженни - золотая зажигалка - мой Водила - его желание объявить по корабельному радио - дескать, "кто потерял такую-то и такую-то зажигалочку?" - возврат зажигалки этому хаму - хозяину Дженни...
      Нет! Этого я не мог допустить! Пока мой Водила-Мудила со своей исконно-посконной, чисто российской совестливостью еще не добрался до радиорубки, я должен кое-что предпринять. Тем более, что для этого сейчас самый подходящий момент!
      Я развернулся и галопом помчался к своему грузовику. Вскарабкался в кабину через приспущенное боковое стекло как раз в тот момент, когда мой Водила под истошный вой Маньки-Дианы заканчивал свои половые упражнения.
      Зажигалку я увидел сразу же. Она валялась на полу кабины, выпав из кармана джинсов моего Водилы, впопыхах брошенных на сиденье. Там же, на полу, валялись рассыпаные сигареты и какая то медная денежная мелочь.
      Я прихватил зажигалку зубами, снова выполз из ходуном ходившей кабины, но уже не спрыгнул вниз, а наоборот, вскарабкался на крышу кабины. А уже оттуда пробраться в запретный фургон было для меня делом плевым.
      Внутри фургона, в кромешной темноте, стараясь не вдыхать запахи идущие от "той" пачки фанеры, я проскакал по остальным упаковкам к самому заднему борту. Там я обнаружил провонявшую соляркой и перегоревшим машинным маслом грязную коробку с ветошью и зарыл туда золотую зажигалочку от самого "Картье" стоимостью в пять с половиной тысяч долларов. А это не хвост собачий! Это пятьсот пятьдесят Манькиных шоферов-дальнорейсовиков!..
      Если считать каждого по червонцу. Потому что, кроме моего Водилы, вряд ли найдется еще кто-то, кто станет добровольно доплачивать к Манькиной таксе пять долларов за нестандартность собственных размеров.
      А мой Водила пусть пока думает, что он потерял зажигалку. Зато, когда через месяц мы будем возвращаться в Петербург к Шуре Плоткину, я преподнесу эту зажигалку своему Водиле "в самом лучшем виде", как сказал бы Шура.
      Вылез я из фургона и уже с легким сердцем побежал к "мерседесу" рассказать все Дженни. Однако, серебристый "мерседес" сухо и неприветливо встретил меня наглухо поднятыми стеклами дверей и намертво задраенным верхним люком.
      Дженни в машине и след простыл.
      Мне ничего не оставалось делать, как вернуться к своему грузовику.
      Маньки-Дианы не было. Видимо, у нее кончился перерыв в судомойке, и она умчалась готовить посуду к обеду шестисот пассажиров.
      Водила ползал по кабине, поднимал на полу коврик, заглядывал под сиденья. Увидел меня и огорченно сказал:
      - Вот, Кыся... Зажигалочка-то твоя- тю-тю! Видать, мало ей, сучке, пятнадцати долларов показалось, этой Диане задроченной, так она еще и зажигалочку нашу скоммуниздила...
      Неожиданно мне стало вдруг очень жалко эту дуреху Маньку! Мало того, что она все еще радуется десяти долларам, в то время как валютные потаскухи уже давно перешли на стодолларовую оплату, а гостиничные проститутки - Шура как-то говорил - меньше, чем за полтораста и разговаривать не начинают, так ее, беднягу, еще и в воровстве, которого она не совершала, обвинили...
      Не дай Бог, думаю, сейчас мой Водила пойдет в ресторанную судомойку, разыщет Маньку-Диану и начнет права качать! Кто там будет разбираться брала, не брала?! Вышибут с хлебного места в два счета. Как тех теток из "Астории"...
      А так как интрига с зажигалкой от начала до конца - моих лап дело, то я просто обязан встать на защиту Маньки!
      Но, как?! Единственный способ - это попытаться немедленно установить с Водилой хотя бы намек на телепатическую связь "по доктору Ричарду Шелдрейсу". Правда, в своей теории английский биолог считал, что Начало Установления Контакта обязательно должно идти от Человека, как от существа более высоко организованного в своем развитии. Как в моем случае с Шурой Плоткиным.
      С Водилой же, при всех моих симпатиях к нему, об этом не могло быть и речи. Здесь, конечно, я должен был взять на себя основную нагрузку по Установке Контакта, и осторожно, бережно относясь к психике моего реципиента-Водилы, попытаться подключить его к своему собственному мышлению. Я впрыгнул в кабину, уселся напротив Водилы, уставился ему глаза в глаза, собрался с силами, сосредоточился чуть ли не до обморочного состояния, и отчетливо, мысленно произнес: "ВОДИЛА! СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА... СМОТРИ НА МЕНЯ ВНИМАТЕЛЬНО... СТАРАЙСЯ МЕНЯ ПОНЯТЬ. ИНАЧЕ МНЕ БУДЕТ ОЧЕНЬ ТРУДНО ПОМОЧЬ ТЕБЕ ВО ВСЕМ ОСТАЛЬНОМ. ВНИМАТЕЛЬНО СЛУШАЙ И СМОТРИ НА МЕНЯ... ОНА НЕ БРАЛА ТВОЕЙ ЗАЖИГАЛКИ. НЕ БРАЛА... ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛ? ОНА ТВОЕЙ ЗАЖИГАЛКИ НЕ БРАЛА!"
      Несколько секунд Водила неотрывно и обалдело смотрел мне в глаза. И я видел, что в его голове сейчас происходит какой-то чудовищно напряженный процесс! Мне показалось, что я даже слышу, как он у него там происходит.
      А потом Водила вдруг облегченно выдохнул, будто ему неожиданно открылось то, что было сокрыто от него за семью загадками. И... О, Боже! Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить...
      Водила улыбнулся и сказал мне слегка виновато:
      - А может, она тут и не при чем... Да, Кыся? Может, я сам эту зажигалку где-то обронил. А то так очень даже легко возвести на человека напраслину. Ладно, черт с ней, с этой зажигалкой. Да, Кыся? Ты на меня не сердишься, что я ее потерял?
      Наконец-то!!! У меня - как гора с плеч.
      И тут наваливается такая расслабуха, что хоть ложись и помирай. Я вдруг почувствовал себя таким вымотанным, таким опустошенным - сердце частит, перебои, лапы дрожат, хвост висит тряпкой... Нет сил ничего даже одобряющего муркнуть моему Водиле. Хотя в таких случаях поощрение должно последовать незамедлительно. Чего Шура никогда не забывал делать!
      Надо заметить, что и Водила выглядел не лучше. Он буквально на глазах постарел. Резко обозначились морщины, глаза запали, рот безвольно открыт, дыхание неровное, огромные лапища мелко трясутся. Вид, прямо скажем, довольно жалкий.
      Что ни говори, а Первый Телепатический Контакт - дико тяжелая штука. Как для одной стороны, так и для другой. Тем не менее, я был безмерно счастлив: впервые Водила понял меня так, как этого хотел я.
      Хорошо, что Первый Контакт с Водилой мне удалось установить на примере достаточно примитивной ситуации. Если бы я ему сразу попытался внушить все знания, которыми я сейчас обладаю - кокаин в фанере, доллары и вранье Лысого, его участие в погрузке кокаина в машину Водилы, мои подозрения, почему Водилу продали вместе с машиной на целый месяц к этому Сименсу, и так далее, - мы просто оба сдохли бы от перенапряжения!
      Теперь я должен беречь, холить и лелеять эту тоненькую ниточку связи. Не перегружать ее излишней и усложненной информацией. Ждать, когда эта ниточка укрепится новыми волокнами и превратится в некое подобие постоянной двухсторонней связи.
      Естественно, что такого соития душ, вкусов и пристрастий, такого единого понимания Людей и Событий, какое было у нас с Шурой Плоткиным, когда двадцать четыре часа в сутки у нас мог идти ДИАЛОГ НА РАВНЫХ, тут мне, конечно, не добиться. Да это, наверное, и не нужно. Ибо такое, как с Шурой, бывает только однажды в жизни, и любая попытка вторично воссоздать нечто подобное всегда обречена на неудачу.
      Я повторяю: Водила мне крайне симпатичен! Я обнаружил в нем качества чрезвычайно нам с Шурой близкие - прекрасную половую мощь, незатухающие сексуальные желания, какую-то трогательную застенчивость и подлинную широту нормально воспитанного русского Человека.
      Однако, при всем при этом, уже своей Котовой интуицией, я понимал, что Водила - жесткий, решительный и достаточно мужественный господин.
      Но Шура есть Шура, и мне не хотелось бы даже никого с ним сравнивать.
      Лишь бы у нас с Водилой хватило времени на укрепление той ниточки, которую с таким трудом мне только что удалось создать. Что-то мне подсказывало, что времени у нас с ним все-таки маловато.
      Поэтому я попытался слегка и очень осторожно потянуть за эту ниточку. Я снова заглянул Водиле в глаза, тронул его лапой и мысленно спросил:
      "Как ты думаешь, Водила, нам еще долго плыть по морю?"
      И ниточка не оборвалась! Водила погладил меня по голове и рассмеялся:
      - Все, Кыся! Сегодня все блядки по боку. Вечерком сходим в бар - я пивка шлепну, ты попрощаешься с Рудольфом, а завтра в шесть тридцать утра швартуемся в Киле. Так что, Кыся, приготовься к дальней дороге. Ночевать будем только в Нюренберге. Нам, груженым, это весь день топать. Зато послезавтра проснемся, позавтракаем и по холодку в Мюнхен. Это всего полтораста верст. Два часа и мы тама! Весь день впереди...
      Он ни словом не вспомнил ни про таможню, ни про спецсобачек. Так был уверен в себе.
      Завтра, если нам удастся доехать до этого Нюренберга, я ему по дороге кое-что втолкую. Отвлекающих факторов в виде черненьких и беленьких поблядушек не будет, Водила сосредоточится только на своем грузовике и на мне, и я думаю, что успею предупредить его о том, ЧТО он везет кроме фанеры...
      Последний день в этом огромном плавучем автостойбище я провел достаточно тоскливо.
      Водила принес мне после своего обеда опять какое-то гигантское количество жратвы и абсолютно свежие сливки. Жрать совершенно не хотелось. Я все никак не мог отойти от утреннего эксперимента. Чтобы не показаться неблагодарным, я все-таки чего-то там пожевал, а в основном прихлебывал сливки. Все думал - как бы мне, не очень сильно нагружая мозг Водилы, осторожно спросить, есть ли у него в Петербурге семья, дети... Ну, что-нибудь примитивное. Не потому, что мне это было так уж интересно, а просто хотелось проверить - не развязался ли тот самый телепатический узелок, который связывал нас уже несколько часов.
      Я еще только придумывал упрощенную форму вопроса, как Водила почесал мне за ухом и сам сказал:
      - Ничего, Кыся, придем обратно в Питер, тебе не придется в машине кушать. Квартира большая, места много. Жена у меня баба добрая, хорошая. Малость на Боге тронулась, так оно и понятно. Как Настю родила, так все хворает и хворает, и никто ничего сделать не может... Чего-то у нее там с головой. Куда только мы не совались, кому только не башляли - и валюткой, и деревянными. И презентики всякие возил. Ни хрена! Поневоле в Бога уйдешь. Зато Настя, - не смотри, что ей всего одиннадцать лет, такая башковитая девка! Умрешь... На музыку ходит, по-английски чешет обалденно! Я ее счас в частную школу определил... Конечно, отслюнил кому положено, а то - хрен прорвешься. Сам посуди, все учителя не ниже доктора наук! Русский язык этим малявкам профессор с университета преподает, арифметику - член-корреспондент Академии наук... Каждый жить хочет. А то им там в этом университете или Академии плотют - одни слезы. Я тебе, Кыся, между нами, скажу... Я этого даже жене не говорю. Я в эту школу каждый месяц столько баксов отстегиваю, что сказать страшно! Но девка того стоит. Вот познакомишься - поймешь меня...
      Потрясающе способный мужик этот Водила! Обязательно надо их будет с Шурой Плоткиным свести. Я даже подумал - а не начать ли мне прямо сейчас передачу серьезной информации? Но Водила погладил меня, запер кабину и ушел, оставив стекла дверей приспущенными.
      После его ухода я сбегал в пожарный ящик с песком, и на обратном пути снова заглянул к "мерседесу". Дженни не было. Я вернулся в свой грузовик, впрыгнул в подвесную койку, предательски сохранявшую все запахи Сузи, Маньки-Дианы и Водилы, и задрых там самым пошлым образом - начисто исключив из башки все тревожное ожидание наворота событий.
      Под вечер я продрал глаза, снова смотался к пожарному ящику - сливок перепил, что ли?.. Опять сделал круг к легковым машинам, убедился в том, что Дженни так и не появлялась, и на всякий случай, прошвырнулся мимо грузовика Лысого.
      Какие-то люди уже таскали из кают в свои машины багаж, наверное, чтобы завтра рано по утру не возиться с тяжестями; время от времени по трюму шлялась корабельная обслуга в грязно-голубых комбинезонах, и я, от греха подальше, никем не замеченный, вернулся в свою подвесную койку. И окунулся в воспоминания о прошлой жизни с Шурой Плоткиным.
      Водила пришел за мной лишь после одиннадцати. Я сам прыгнул в сумку, и на этот раз Водила не застегнул молнию у меня над головой.
      - Ты, Кыся, так аккуратненько поглядывай по сторонам... Тебе это может быть интересным. Последний вечер - они нам могут только соли на хвост насыпать, - усмехнулся Водила, неожиданно закончив фразу любимой пословицей Шуры Плоткина!
      Сначала мы долго ждали лифта, который метался между этажами и никак не хотел опускаться до нашего автомобильного уровня. Потом в лифт набилась туча народу, празднично и нарядно разодетых, и Водиле даже пришлось приподнять мою сумку у себя над головой, чтобы меня не притиснули в давке.
      Затем мы поднялись этажа на четыре, а может быть, даже на шесть, прошли по широкому коридору и немного постояли в боковом проходе огромного роскошного салона (я такие только по телевизору видел!), где шел концерт. Уйма людей сидели за столиками, что-то пили и смотрели, как один наш Тип, ростом с моего Водилу, но в белом костюме с белыми шелковыми лацканами, в белых лакированных туфлях, с физиономией полного идиота, безумно довольного самим собой, - очень красиво пел басом.
      - Фарца - каких свет не видел! - тихо сказал мне про него Водила. Но голос... Отпад!
      После Типа в белом танцевали шесть девушек в сверкающих платьицах. Одной из шестерых была наша Манька-Диана!..
      - Видал? - шепнул мне Водила. - Многостаночница!.. И в судомойке вламывает, и шоферню обслуживает, и пляшет - зашибись! Во молодец девка... Счас только так и надо. Иначе - пропадешь. Вон те, две крайние - настоящие балетные, я их в прошлый рейс обеих поимел, так наша Дианочка - ну, ничуть не хуже... Скажи, Кыся?..
      И я почувствовал, что несмотря на Манькину коечную неумелость, моему Водиле она все-таки, как сказал бы Шура Плоткин, "классово-социально" ближе, чем эти профессиональные балерины. Хотя Водила их тоже "поимел", по его выражению.
      На этом концерт кончился, и мы с Водилой пошли в наш ночной бар.
      Народу в баре - масса! Как на антисемитском митинге у Казанского собора.
      Мы с Шурой случайно оказались там. Он возил меня к ветеринарному врачу после одной драки, когда четыре посторонних Кота хотели оккупировать наш пустырь. Естественно, я их разметал и троим изрядо начистил рыло. А четвертого, самого гнусного, который располосовал мне всю морду и прокусил заднюю лапу, я честно говоря, придушил насовсем. Но Шура, слава Богу, об этом так и не узнал. Он категорически против подобного радикализма!
      Как мы тогда с этого митинга живыми ушли - ума не приложу. Держа меня на руках - еще не отошедшего от наркоза, с только что зашитой мордой и перевязанной задней лапой - мой Шура тут же рванулся к микрофону, чтобы заявить свою ненависть и презрение ко всем фашиствующим антисемитам, к любому национализму и ко всем собравшимся на этот митинг в частности.
      Что тут началось!... Почему нас там не прикончили - одному Богу известно. Даже меня раз сто "жидом" обозвали!
      Ладно, черт с ними. Не о них речь. Так вот, в этом баре пьяных было не меньше, чем на том митинге.
      Все столики заняты, ни одной свободной высокой табуретки у стойки бара... Шум, гам, музыка, крики!
      В одном углу - разборки на разных языках с одинаковыми жлобскими интонациями; в другом - баварцы поют хором, стучат кружками с пивом по столам; в третьем - счастливо визжит наша черненькая Сузи, как говорит Шура Плоткин, "в жопу пьяная"; из четвертого угла - истерический заливистый собачий лай...
      Мамочка, родная! Да ведь это Дженни! Учуяла меня, лапочка, и надрывается.
      Я голову из сумки высунул, она как увидела меня, так и совсем зашлась. Рвется с рук своей Хозяйки ко мне, та ей что-то тихо выговаривает, а напротив них сидит Человек с удивительно несимпатичным лицом, видимо, ее Хозяин, и так злобно говорит, видимо, жене, по-немецки:
      - Отнеси немедленно эту тварь в машину. Сама можешь не возвращаться.
      Права была Дженни - Хам с большой буквы. Жена его встала, глаза полные слез, поцеловала Дженни в головку и унесла ее из бара.
      Бармен как увидел нас, так сразу же мигнул двум здоровым молодым парням и глазами показал на крайний табурет у стойки. Там восседал уже хорошо поддавший финн с бутылкой "Московской" в одной руке и со стаканом в другой.
      Парни неторопливо подошли к финну, вежливо взяли его под руки, приподняли, сняли с табурета, и вынесли из бара вместе с бутылкой водки и стаканом.
      - Садись! Будь гостем, - сказал моему Водиле Бармен и показал на освободившийся табурет. - Сейчас я тебе хорошего пивка организую. Давай своего. Я его заодно к Рудольфу определю. Там для них всего навалом.
      Водила передал сумку Бармену, и тот занес меня в закулисную часть бара - небольшую комнатку за занавеской, служившую Бармену, как я понял, и комнатой отдыха, и кладовкой. Два стула, маленький столик, наполовину занятый небольшим элегантным компьютером (несбыточная мечта Шуры Плоткина), самые разные коробки, коробки, коробки с самыми разными бутылками, бутылками, бутылками... Два больших холодильника, внутренний телефон без диска и кнопок и неширокая кушетка с двумя чистенькими подушками - одна на другой. На верхней подушке - вмертвую дрыхнущий толстый пушистый Рудольф.
      Бармен поставил сумку со мной на кушетку и сказал мне:
      - Буди, буди этого дармоеда. Он с утра глаз не открывал. Рудольф! Подъем! У тебя гости...
      Из холодильника Бармен достал бутылку пива "Фишер", вылил ее в полулитровый высокий стакан и покинул нас.
      Я слышал, как там, уже за занавеской, Бармен со смешком сказал моему Водиле:
      - А вот и для вас пивко, сударь.
      - Спасибо, браток, - ответил ему Водила.
      Бармен тут же стал разговаривать с кем-то по-английски, а Рудольф приоткрыл один глаз, уставился на меня и пробормотал:
      - Не сплю я, не сплю... Вылезай из своей дурацкой сумки. Там под столом жратвы навалом.
      Я вылез из сумки. Рудольф открыл и второй глаз, попытался перевернуть себя на спину, чтобы потянуться, но неловко брякнулся с подушки на кушетку. Некоторое время Рудольф неподвижно лежал, будто упал он не с подушек на кушетку, а с самой верхотуры Адмиралтейского шпиля на асфальт и разбился в лепешку.
      Я даже малость перетрусил. Подхожу к нему и говорю по-нашему:
      - Ты чего, Рудик? Тебе плохо, что ли?
      - Почему? Мне лично хорошо, - отвечает Рудик. - Это тебе плохо.
      - Ни хрена мне не плохо, - говорю. - Я тоже почти весь день спал.
      - Ты спал, а я нет. Моему это только казалось. И поэтому я говорю, что тебе плохо.
      Своей безапелляционностью, своим тупым упрямством этот жирный Рудольф вдруг начал меня дико раздражать. Так и захотелось дать ему по морде!
      - Ну почему, почему мне должно быть плохо? Что ты мелешь?
      - Потому что теперь я знаю то, чего не знаешь ты. Жрать будешь?
      - Нет. У тебя попить ничего не найдется?
      - Вон - сливки.
      - Я уже от этих сливок три раза гадить бегал. Обычная вода есть?
      - Сейчас будет, - лениво сказал Рудольф и достаточно грациозно спрыгнул с кушетки на пол.
      Под столом стояли три миски. Одна - полная всякой вкуснятины, вторая - со сливками, третья - пустая. Рудольф уселся точно напротив пустой миски, повернул голову к занавеске, отделяющей комнатенку от закулисной части стойки бара, и вдруг неожиданно громко завопил противным до омерзения голосом:
      - Мяа-а-а-а!!!
      - Тихо ты! - испугался я. - Услышат - скандал будет.
      - Быстрей прибежит, - спокойно сказал Рудик. - Мяа-а-а!..
      Бармен влетел в комнату, увидел, что Рудольф сидит перед пустой миской, и тут же наполнил эту миску чистой свежей водой. И снова умчался за занавеску.
      - Ну, как я его надрочил? - тщеславно спросил Рудик и добавил: - Ты пей, пей!..
      - У тебя с ним такой серьезный Внутренний Контакт? - с уважением спросил я и принялся лакать воду.
      - Боже меня упаси! Когда-то он пытался установить Контакт между нами, но я это сразу же пресек. На кой мне хрен, чтобы он все про меня понимал? Пошел он...
      - Как же ты добиваешься, чтобы он верно реагировал на то, что ты хочешь?
      - Самым элементарным способом - я выработал в нем три-четыре условных рефлекса, а больше мне от него ни черта не нужно.
      Вот гадость-то! Какой отвратительный расчетливый цинизм и ничем не прикрытое потребительство. Ну, не сволочь ли?! И это при такой обеспеченности!.. - подумал я и раздраженно спросил:
      - Неужели в тебе нет к нему и капли благодарности? Я смотрю, он же на тебя не надышится, Рудик...
      - Плевал я на него. Он это все обязан делать.
      - За что?! - я чуть не завопил от возмущения и почувствовал, что еще минута, и я разделаю этого жирного, пушистого, наглого Рудольфа, как Бог черепаху! Просто разберу его на составные части!.. - За что?! За то, что ты жрешь, пьешь, спишь и серешь за его счет! За то, что ты сутками жопу от его кушетки не отрываешь? За то, что он по первому твоему вонючему "Мяа-а-а!" бежит выяснять - что тебе нужно? За то, что он тебя за границу возит, в то время, когда миллионы Котов и мечтать об этом не могут... За что он все это тебе обязан, блядь ты толсторожая?!
      У меня сама собой поднялась шерсть на загривке, прижались уши, мелко забарабанил хвост и непроизвольно обнажились клыки.
      Но Рудольф, надо отдать ему должное, не испугался. Напротив, очень спокойно, я бы даже сказал, благодушно переспросил меня:
      - 3а что? - он сел на свою пухлую задницу, поскреб лапой за ухом и сказал, глядя мне прямо в глаза: - А за то, что он меня искалечил.
      Я внимательно осмотрел Рудольфа с головы до кончика хвоста и не отметил в его фигуре ни одного изъяна, кроме нормального обжорского ожирения.
      - Чего ты треплешься? Где он тебя искалечил? - рявкнул я на него.
      - Не "где", а "как", - невозмутимо поправил меня Рудольф. - Он искалечил меня не физически, а нравственно.
      - Что-о-о?!.
      - Нравственно, - повторил Рудольф. - В течении четырех лет я был единственным поверенным и свидетелем его подлостей, его воровства, его жульничества, предательств, обманов... Но я понимал - он живет в той среде, в тех условиях, где иначе не выжить. Это одна из граней его профессии. Так сказать, сегодняшняя норма нашей жизни. И вот это "мое понимание" постепенно стало приводить меня к мысли, что ни в подлости, ни в воровстве, ни в предательстве - нет ничего особенного. Все остальные, кто этого не делают - нищие, слабоумные существа, не имеющие права на существование. То есть, постепенно я стал оправдывать его во всех его мерзостях, с легкостью находя им естественное и логическое обоснование...
      Мамочки! Я слушал и только диву давался. Кто бы мог подумать, что этот сонный, разожравшийся Котяра, который ради куска осетрины или какого-то там сраного заграничного паштета напрочь забыл о счастье Обладания Кошкой, о вкусе Победы над другим Котом; живущий без любви и без привязанностей, - вдруг начнет говорить такое! Да еще таким языком... Я просто обалдел!
      - Ты меня слушаешь? - спросил он.
      - Да, да... Конечно, - ошарашенно пробормотал я.
      - Я стал мыслить его убеждениями, его принципами, - продолжил Рудольф. - Нет, я не повторял все то, что делал Он, - для этого я слишком изолирован от реальной жизни, но в том, что Он совершал, я уже не видел ничего дурного. И это было самое ужасное! Где-то, в глубине сознания, я ощущал, что нравственно я падаю все ниже и ниже...
      - Но осетрина, паштет, сливки... Да? - не удержался я.
      - Да. В значительной степени, - честно признался Рудольф. - Но, повторяю, с некоторых пор я начал ощущать некое уродство и своего, и Его бытия...
      - А хули толку? - снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего приятеля - бездомного и безхвостого Кота-Бродягу. - Ты что-нибудь сделал, чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?
      - Сейчас сделаю, - ответил Рудольф. - И не смей больше меня перебивать! А то твой... Как его?
      - Водила?
      - Да. А то твой Водила сейчас допьет пиво и унесет тебя в этой идиотской сумке. И ты ни черта не успеешь узнать. Заткнись. Понял?
      Вот тут мне показалось, что сейчас я услышу то, чего мне так не хватало! И я покорно сказал Рудольфу:
      - Понял, понял... Все! Молчу, - и действительно заткнулся.
      - После вчерашнего нашего разговора я много думал... - смущенно проговорил Рудольф. - Не насчет Кошек... Тут, я полагаю, нужно поставить крест уже навсегда.
      - Ну, что ты, Рудик... - фальшиво вставил я.
      - Заткнись. Я много думал про твою клятву. Когда ты говорил про своего Шуру Плотникова...
      - Плоткина, - поправил я его.
      - Неважно, - сказал он. - Я подумал - хватит! Пора расставить точки над "и".
      - Это чего такое? - спросил я.
      - В смысле - пора назвать вещи своими именами. Помнишь, когда ты спросил меня - не плохо ли мне, я сказал, что мне-то хорошо, а вот тебе плохо.
      - Да.
      - Так вот. Слушай. Сегодня утром, когда бар был еще закрыт и мой готовил вчерашнюю выручку к сдаче в бухгалтерию, раздался стук в дверь...
      И Рудик рассказал абсолютно леденящую душу историю.
      Я постараюсь кратко пересказать ее чуточку по-своему, потому что Рудик все время прерывал основной сюжет длинными и красочными отступлениями, в которых было все: и плач о проданной за кусок ветчины чести и свободе, стенания о загубленных в этой плавучей коробке годах, куча ФИЛОСОФСКИХ СЕНТЕНЦИЙ (так выражался Рудольф - я тут не при чем) о нравственном падении общества и самого Рудика, о поголовной искалеченности душ и так далее...
      Нетрудно представить, как Рудик замусорил этим свой рассказ, если за это время мой Водила, слава Богу и на здоровье, не торопясь, успел высосать четыре бутылки "Фишера". Итак.
      ...Когда раздался стук в дверь бара, Бармен запер рассортированную валюту в стенной сейфик, завесил его большим календарем Балтийского морского пароходства и вышел из комнатки. В дверь бара постучали еще раз. Рудик клянется, что стук повторился с определенно заданной ритмичностью. Не спрашивая "Кто там?" Бармен приоткрыл дверь и впустил в бар... Лысого!
      Как утверждает Рудик, Лысого бил нервный колотун. Бармен запер двери на ключ и спросил его:
      - Ты чего дергаешься, как свинья на веревке?
      - Пойдем в твою каптерку, - дрожащим голосом сказал Лысый.
      Но Бармен откупорил банку "Туборга" и пододвинул ее Лысому.
      - Пей. И стой здесь. Ты зашел опохмелиться после вчерашнего. Это часто бывает. Я пожалел тебя и нарушил инструкцию - впустил тебя в неположенное время. Невелика беда. А в каптерке - это уже "сговор". Мало ли кто из наших захочет заглянуть ко мне на такую же опохмелку? Бабки нашел?
      - Да, где вы сказали. Но там две пачки по пять штук.
      - Правильно. Так и должно быть. Одна тебе, вторая - твоему подельнику. Ему сейчас денежка - ой, как нужна! У него все, что нашустрит - на лекарства для его бабы уходит, на гимназию для дочки... Так что ему лишних пять штук совсем не помешают.
      - А если он не согласится? - спросил Лысый.
      Тогда-то и произошло то, что привело Рудика к решению начать новую жизнь.
      Бармен внимательно посмотрел на Лысого через стойку бара, натянул на правую руку резиновую перчатку для мытья посуды, вынул из-под стойки небольшой пистолет с длинным глушителем (мы с Шурой такие пистолеты раз сто видели по телевизору!), второй рукой сгреб Лысого за отвороты куртки, а пистолет сунул ему под нос. И сказал негромко, но отчетливо:
      - Так вот, если он не согласится перегрузить ту пачку из своего фургона в микроавтобус "Тойота" с мюнхенскими номерами "М-СН 74-26", который пойдет за вами от самого Киля, ты вот из этой "дуры" отправишь его гулять по небу. А вторые пять косых заберешь себе. Как за сверхурочные. Понял? - и отпустил Лысого, сунув ему пистолет за пазуху.
      Лысый чуть не заплакал:
      - Да вы что?! Я на такое не подписывался!..
      Бармен стянул резиновую перчатку с руки и доходчиво объяснил Лысому, что если он этого не сделает, то тогда ему на помощь придет водитель микроавтобуса "Тойота". Он профессионал высокого класса, и Бармен думает, что ему будет достаточно трех-четырех секунд, чтобы отправить на тот свет и моего Водилу, и Лысого одновременно. Так что пусть Лысый сам решает - стать бедным и мертвым, или остаться живым и богатым.
      А еще Бармен открытым текстом сказал, что это его последнее дело - он собирается на покой и рисковать провалом операции не имеет никакого права. В этом деле завязаны такие люди, что Лысый может умереть от испуга, если Бармен назовет хоть одну фамилию! Хотя в средствах массовой информации встречает эти имена чуть ли не каждый день. Вот такие пироги, добавил Бармен.
      Тем более, что это Он запродал моего Водилу на ту винно-водочную фирму. Он рассчитал всю операцию. Он придумал способ транспортировки взять пачку десятимиллиметровой фанеры в пятьдесят листов, и в сорока шести вырезать круг диаметром в один метр. И образовавшееся пространство забить пачками кокаина, прикрыв сверху и снизу двумя листами фанеры с каждой стороны. А уже потом запечатать эту пачку - полтора метра на полтора, - в плотный полиэтилен.
      Это Он на всякий случай купил ту смену русской таможни, которая отправляла судно в этот рейс. Это Его немецкие партнеры постараются всеми силами смягчить внимание германской таможни, несмотря на все новые веяния. Это Его последнее дело, и он должен выиграть его любой ценой!
      - Судя по тому, как Мой был откровенен, я понял, что Лысому никогда не остаться живым и богатым, - мудро заметил Рудик. - Как только его функции закончатся - он сразу же станет бедным и мертвым.
      Ну вот, я и получил недостающие звенья в этой цепи... Я только с Барменом пролопушил. Но, наверное, он был слишком умный для меня.
      Я внимательно слушал толстого Рудольфа, а внутри, где-то между ушей, все время билась одна и та же мыслишка, почему-то раньше не возникавшая: какого черта я с самого начала посчитал, что обязан ехать с Водилой на целый месяц в Германию к какому-то там Сименсу! Почему мне не пришло в голову слинять с этого грузовика сразу же по приходе корабля в Киль и спокойненько остаться на судне, точно зная, что через три дня я снова вернусь в Петербург, улягусь в собственное кресло и буду безмятежно подремывать в ожидании возвращения Шуры из редакции...
      Естественно, это не ускользнуло от Рудольфа. Вероятно, слишком сильно меня захватила эта запоздалая идейка!
      - Послушай, Мартын, - задумчиво сказал Рудик, старательно отводя глаза в сторону. - А почему бы тебе не остаться на судне? Ведь через трое суток мы снова будем в Питере, и ты вернешься к своему Шуре. А, Мартын? Ну, почему МЫ должны участвовать в ИХ делах?!
      - О чем он еще говорил? - спросил я.
      - Кто?
      - Твой.
      - А... Еще он сказал, что все это должно произойти там, где вы остановитесь на ночлег. Да, и еще он сказал Лысому, что тот может спокойно ликвидировать твоего Водилу. В России его никто искать не станет минимум месяц. Все будут думать, что он в Германии работает на Сименса. А потом будет пущен слух, что он вообще остался за бугром. Пусть, дескать, ищут...
      "Значит, это произойдет в Нюренберге..." - подумал я.
      - Оставайся, Мартын. Не глупи, - настойчиво повторил Рудик. - Вернемся домой, на Васильевский, я с тобой вместе с судна уйду. Проживу как-нибудь...
      Значит, это произойдет в Нюренберге. И он там будет совершенно один.
      Я вспомнил свой недавний сон - окровавленного Водилу, плачущего Шуру за рулем грузовика... Его крик: "...бездарность!.. Он же тебя кормил!.. Он же тебе радовался - море показывал! Он же тебя называл "Кысей"... А ты?! Дерьмо ты, а не "Кыся"!.."
      - Спасибо тебе, Рудик, - сказал я. - У меня просто даже нет слов, как я тебе благодарен! Ты прости меня, что я нашипел на тебя поначалу. Ни хрена ты не "искалеченный". Ты даже очень, очень "нравственный"! Я правильно сказал это слово?..
      - Правильно, - прошептал Рудик. - Ты все-таки поедешь с ним?
      - Да, Рудик. Постарайся понять меня.
      И подумал, что в этой ситуации мой Шура Плоткин обязательно бы меня понял.
      Ночь я провел с Дженни в ее "мерседесе".
      Оказалось, что накануне, когда ее Хозяйка спустилась в автомобильный трюм покормить "Свою Любимую Собачку", "Свою Маленькую Дорогую Девочку", Дженни на радостях...
      Тут я должен как можно точнее процитировать Дженни: "...НА РАДОСТЯХ ПЕРВОГО ПОЛОВОГО ПРИЧАСТИЯ, В ИЗУМЛЕНИИ ОТ ТОГО СЕКСУАЛЬНОГО ШКВАЛА, КОТОРЫЙ СВОИМ СЛАДОСТНЫМ ВИХРЕМ ПОДНЯЛ ЕЕ НАД ВСЕМ ТЕМ, ЧТО БЫЛО В ЕЕ ЖИЗНИ ДО ЭТОГО ИЗУМИТЕЛЬНОГО МИГА...", - при виде Хозяйки закатила такую восторженную истерику, что Хозяйка всполошилась и помчалась с ней к дежурному ветеринару при корабельном Кошачье-Собачьем интернате.
      У ветеринара Дженни продолжала безумствовать. За пятьдесят немецких марок бравый российский доктор мгновенно поставил диагноз - "Нервное перевозбуждение". А еще за двадцать марок дал для Дженни успокоительное драже, которое следовало примешивать в ее пищу. И посоветовал не оставлять Дженни одну в машине. За что Хозяйка дала доктору еще пять марок.
      Дженни отнесли в каюту-люкс с огромными окнами, гостиной, спальней и телевизором и кормили уже там.
      С перетраху "Маленькая Дорогая Девочка" жрала, как дворовый цепной Полкан, и аккуратнейшим образом выплевывала успокоительные таблетки. "Любимая Собачка" и не собиралась успокаиваться!
      Она визжала, носилась по каюте, кувыркалась на хозяйских кроватях и один раз даже прыгнула с письменного стола на диван, прямо на голову дремлющего после обеда Хозяина. За что получила от него увесистый шлепок и такой взрыв ругани, который, наверное, был одинаково хорошо слышен и в Петербурге, и в Гамбурге.
      Но Дженни, познавшая счастье секса и половой раскованности, в долгу не осталась - она юркнула в приоткрытую дверцу платяного шкафа и мгновенно написала в вечерние туфли Хозяина, чего никогда бы раньше не сделала! А потом продолжала визжать, лаять, скакать и кувыркаться, как ни в чем не бывало...
      Бедная добрая Хозяйка ломала голову - что происходит с ее "Обожаемой Маленькой Девочкой" и как уберечь ее от гнева главы семьи, которому фокусы Дженни так осточертели, что он пообещал выкинуть Дженни за борт.
      - Ну что?.. Что ты хочешь? - пугливым шепотом спрашивала Хозяйка, прижимая Дженни к груди и покрывая ее шелковистое маленькое тельце искренними материнскими поцелуями.
      А Дженни ничего не хотелось, кроме русского Кота Мартына!
      В ответ она лизала Хозяйку в нос, губы, щеки и пыталась втолковать ей, что ничего слаще и прекрасней, чем то, что у нее было с Котом Мартыном, - быть не может! И если бы Хозяйка хоть один-единственный раз попробовала бы сделать ЭТО не с тем Хамом, который сейчас лежит на диване, накрыв голову подушкой, а в настоящим Специалистом ЭТОГО дела - вроде ее Кота Мартына, она бы поняла состояние Дженни!..
      Поэтому она просто требует, чтобы ее немедленно отнесли в автомобильный трюм, в "мерседес", который теперь Дженни воспринимает не только как средство передвижения, но в первую очередь как "ЛОЖЕ ПОЗНАНИЯ СЛАДОСТИ ГРЕХА И ПЕРВОЙ ЛЮБВИ..."
      Естественно, это тоже цитата из Дженни. Мне б такое и в голову не пришло.
      Истерика Дженни достигла апогея тогда, когда она увидела меня в ночном баре и когда этот немецкий жлоб - ее Хозяин - приказал отнести Дженни в машину. Чего Дженни, собственно говоря, и добивалась.
      Сейчас она лежала рядом со мной на задних сиденьях "мерседеса" - притихшая, ласковая, счастливая, умиротворенная и чуточку встревоженная моим состоянием.
      Я ни о чем ей не рассказал, но, оказывается, у карликовых пинчеров женского пола очень развита интуиция. Почти как у нас! Надо отдать должное и ее деликатности - она не задала мне ни одного вопроса. Напротив, чтобы хоть немного снять с меня напряжение, она болтала сама, не очень заботясь о том, внимательно я ее слушаю или нет:
      - Запомни, Мартынчик... Мы живем в Грюнвальде. Это и Мюнхен, и не Мюнхен... Это такая окраина для очень богатых людей. Там у всех свои собственные дома. Наш дом ты найдешь запросто - у нас самая безвкусная ограда, самые отвратительные завитушечные ворота, а у входа - самые большие стеклянные матовые шары и самые мерзкие цементные скульптуры львов, величиной и выражением морд очень смахивающих на бульдогов-дебилов. Все это - и ворота, и ограда, и львы - выкрашено непотребной золотой краской и является предметом гордости и тщеславия моего Хозяина. Во всем, что не касается денег, он - клинический идиот...
      Дженни щебетала, а я слушал ее вполуха и все время думал, что мой Водила просто обязан согласиться на перегрузку той пачки фанеры из своего фургона туда, куда они скажут. Не задирать хвост и не показывать зубы, а немедленно согласиться и, может быть, для понта, даже взять их пять тысяч долларов.
      Тут, как говорил Шура Плоткин, "мы сразу ухлопываем трех зайцев", во-первых, мы избавляемся от кокаина в нашей машине. Это раз. Во-вторых, мы почти гарантированы, что Лысый не выстрелит. Два. А в-третьих...
      Вот в-третьих - хреново дело. В-третих, нет никакой уверенности в том, что когда кокаин будет перегружен в "Тойоту", этот Профессионал не прикончит и Лысого, и моего Водилу. Бармен же говорил, что он это здорово умеет делать.
      Думай, Мартын, думай!.. - как совсем недавно требовал от меня мой бесхвостый друг Кот-Бродяга в пилипенковском фургончике Кошачье-Собачьей смерти. "Безвыходных положений не бывает!!!" - утверждал Бродяга, а он знал, что говорил. Ему, кроме как на меня, надеяться было не на кого.
      Господи! Боже мой! Если Ты есть на свете, услышь меня... Помоги Водиле хорошенько меня понять! Я Тебя больше ни о чем не прошу. Тогда со всем остальным мы и сами справимся. Ты только помоги Водиле... Ты же Един для всех - и для Котов, и для Собак, и для Людей. В конце концов, Ты даже обязан это сделать!.. А я непременно что-нибудь придумаю - слово Тебе даю... Клянусь Тебе, Господи, - за одного себя я никогда не стал бы ничего просить...
      Через полтора часа доселе безжизненный гигантский железный трюм с сотнями автомобилей перестал трястись мелкой дрожью, стихли звуки ритмично плещущейся воды за стенами нашего судна, но зато трюм наполнился корабельными людьми в синих комбинезонах, владельцами легковых машин - с детьми, женами и сумками - водителями дальнорейсовых грузовиков, как мне сказал Водила, из всех европейских стран. Тут были немцы, итальянцы, французы, испанцы, голландцы и какие-то скандинавы. Что это такое - я так и не понял. А Водила не объяснил: был занят подготовкой документов для немецкой таможни и паспортного контроля. Но это я только про "скандинавов" не понял. Всех остальных-то я знал по рассказам Шуры и по телевизионным передачам, которые мы с моим Плоткиным обычно смотрим по вечерам, свободным от Шуриных сексуально-половых и литературных упражнений.
      Еще недавно безмолвный трюм заполнился гулом голосов, матюгами синих комбинезонов, лязганьем падающих отстегнутых цепей, которые удерживали автомобили на качающемся железном полу трюма, хлопаньем дверей и багажников машин, рычанием двигателей...
      - Гляди, Кыся, вперед, - сказал мне Водила. - Сейчас аппарель опустится. По первому разу картинка - зашибись!
      Мы сидели в кабине нашего грузовика. Водила - на своем месте, за рулем, я - на своем, пассажирском. Я посмотрел вперед, куда указывал мне Водила, и вдруг увидел, как перед нами, между высоченным потолком и огромной стеной трюма, неожиданно появилась узкая голубая полоска чистого неба. Полоска стала медленно, но неуклонно расширяться, все больше и больше заливая мрачноватый железный трюм утренним солнечным светом.
      Передняя стенка опускалась все ниже и ниже, и поток свежего прохладного воздуха хлынул в провонявший железом трюм, принеся десятки новых прекрасных запахов незнакомого моря и неведомой земли.
      Одновременно заработали двигатели всех машин. Когда же огромная стенка трюма опустилась совсем и стала широким мостом между причалом и судном, из нашей высокой кабины нам с Водилой стало хорошо видно, как первыми из трюма стали выезжать легковые автомобили. Один, другой, третий...
      Неожиданно в этом потоке я увидел знакомый мне серебристый "мерседес", увидел Дженни, стоявшую на своих тоненьких ножках за спинкой заднего сидения. Передними лапками она опиралась о стекло. Я видел, как она трагически разевает ротик, скребет по стеклу передними лапками и все смотрит и смотрит назад, в глубину трюма, в поисках нашей большой машины, в неистовом и отчаянном желании на прощание встретиться со мной хотя бы глазами.
      Мне даже причудилось, что сквозь грохот сотен автомобильных моторов я слышу, как она тявкает и плачет своим детским голоском!.. Я и не заметил, что тоже встал на задние лапы, тоже уперся передними в ветровое стекло, а потом стал махать ей одной лапой, чтобы она увидела - где я. Но "мерседес" быстро выехал из трюма и растворился в потоке разноцветных автомобилей с номерами всех стран Европы.
      - Ты чего, Кыся?! - удивился Водила. - Увидел кого-нибудь?
      Отвечать на этот вопрос мне совсем не хотелось, да и задан он был просто так, из праздного любопытства. Тем более, что в следующие секунды Водила был уже вовсю занят своим прямым делом. Поток легковых машин быстро иссякал, и к выезду потихоньку стали продвигаться большие грузовики с фургонами и автобусы. Тронулись с места и мы.
      - Ты, Кыся, не светился бы здесь. Шел бы в коечку и лежал бы там, посоветовал мне Водила. - Нас, скорей всего, проверять не будут, но... Чем черт не шутит. Санитарный контроль пристанет, как банный лист к жопе, - что за кот, на каком основании ввозите в страну кота?.. Немцы такие формалисты! Умрешь...
      Он уже протянул было руку, чтобы пересадить меня наверх, за занавеску, но я опередил его, и вспрыгнул туда сам.
      Водила даже поперхнулся:
      - Ну, ты, Кыся, даешь!.. Вот расскажи кому - ведь ни в жисть не поверят...
      Через таможню двигались строго по определенным линиям: легковые машины по одной полосе, грузовые - по другой. Легковые даже не останавливали. Выдергивали из общего потока одну из двадцати, отгоняли ее в сторонку и начинали шерстить.
      Как выразился Водила - "брали на стук". То есть, по поступившему заранее доносу. Или - информации, если угодно.
      Зато грузовые - особенно русские, чешские, польские, болгарские - те, которые приплыли в Германию из России, досматривали очень строго. Загоняли на длиннющую яму рядом с основным проездом и подвергали самому тщательному обыску и снизу, и сверху, и изнутри.
      - Дурь ищут, - спокойно сказал Водила и показал мне на немецких таможенников с маленькими Собачками на руках.
      Такие плюгавенькие, лохматые собачонки, жутко похожие на одного Шуриного знакомого японского журналиста. Этих собачонок запускали в фургон, прямо на ввозимый груз, и они там носились, как сумасшедшие, обнюхивая каждый пакет, каждую коробку, каждый уголок...
      Но Водиле вдруг показалось, что я могу не понять, что такое "дурь", и он простодушно пояснил мне:
      - "Дурь" - значит, "наркота". По-научному, наркотик. Люди его нюхают, жрут, ширяются... В смысле, укол себе делают. И чумеют!.. Хотя от такой жизни, как сегодня, и без "дури" крыша едет. Я не про себя. Я про стариков там разных, которые, кто, конечно, дожил, медали свои по праздникам нацепят и орут "Уря-а! За Родину! За Сталина!" А назавтра с голоду подыхают, потому как ему Родина пенсию уже полгода забывает выплатить...
      Я смотрел Водиле в затылок и думал - странно... Вот взять моего Шуру Плоткина и Водилу. Ну, абсолютно же разные породы! Причем, один из них чистый полуеврей... Это Шура. У него мать была украинкой. А второй, Водила, - совершенно русский. И мой Шура Плоткин знает столько, что Водиле и во сне не приснится. Хотя, надо сказать, что Водила, как про таких людей говорит Шура, - тоже не пальцем деланный! Про жизнь Водила, наверное, даже побольше Шуры понимает. Только с другой стороны...
      М-да... К чему же это я? Совсем из головы выскочило... А-аа! Вспомнил!
      Так вот, казалось бы, их только одно объединяет - оба всегда и во всех ситуациях хотят бабу. Но это не показатель похожести. Я тоже постоянно хочу трахаться, но я же статей не пишу и грузовиком не управляю! И потом, я - Кот, а они - нет. Хотя все мы трое очень сильно склонны к ЭТОМУ самому делу. Ну, в смысле... Сами понимаете! Так вот, повторяю: Шура и Водила ни в чем не похожи друг на друга. А мыслят (я имею ввиду сегодняшний день, стариков-ветеранов, и вообще) ну стопроцентно одинаково! Я это от Шуры десятки раз слышал, только еще с большей злобой, чем у Водилы.
      Он даже в "Час пик" писал об этом. А потом мы нашли в нашем почтовом ящике письмо. Шура даже мне его прочитал. Такое коротенькое-коротенькое. Всего несколько слов: "Жидовская морда! Убирайся в своей ебаный Израиль, а то яйца вырежем и на фонаре повесим". И подпись - "Доброжелатели".
      Я и не заметил, как автомобиль Лысого оказался перед самым нашим носом. То ли это была случайность, то ли немцы нас так рассортировали грузовики двигались по четырем полосам, и таможня осматривала сразу четыре машины.
      Я видел, как Лысый направил свой грузовик на длинную яму, в которой уже сидели два немца в зеленых комбинезонах с длинными фонарями в руках. Грузовик остановился над ними. Лысый суетливо выскочил из кабины, расшнуровал заднюю стенку фургона и снова метнулся к кабине. Влез и тут же выскочил обратно уже с документами в руках.
      - Чего дергается, чего суетится? - недовольно пробормотал Водила и сказал мне: - Ты, Кыся, давай, лежи тут. Я сейчас... Только документы на груз предъявлю и паспорт покажу. Лежи, плюй в потолок.
      Водила обстоятельно сложил все свои бумаги в красивую кожаную папку (Шура все мечтал купить себе такую, да денег не было), опустил противосолнечный козырек, куда было вмонтировано небольшое зеркало, причесался и открыл дверцу кабины. Уже спрыгивая на землю, крикнул одному пожилому немцу в форме таможенника:
      - Гутен морген, герр Вебер!
      - Гутен морген, майне либер фройнд, - ответил ему тот. - Ви гейтс?
      - Аллес гут! - ответил Водила.
      Они пожали друг другу руки, и немец спросил Водилу по-русски:
      - Героина, амфетамина, метадона, перветина, кокаина - много привез?
      Я видел, как Лысый втянул голову в плечи. Мне даже показалось, что я почувствовал, как у Лысого на пару секунд остановилось сердце.
      - Не, не много, - ухмыльнулся Водила. - Тонн двадцать, нихт меер.
      - Зер гут, - почти серьезно сказал немец. - Теперь я всем буду говорить, что у меня есть старый знакомый - русский миллиардер!
      Водила ушел в помещение таможни, а Вебер дал знак двум молодым таможенникам с лохматыми собачками в руках. Молодые запустили собачек в фургон Лысого, и эти маленькие засранки деловито и молча, что меня, честно говоря, очень удивило, стали шнырять по всему фургону, принюхиваясь чуть ли не к каждой коробке с водкой.
      Мой Водила уже вышел из помещения, пряча на ходу документы и паспорт в свою красивую кожаную папку.
      Собачонки помотались по фургону и так же молча прибежали обратно. Но когда Вебер показал Лысому, что тот может зашнуровывать заднюю полость фургона, собачки вдруг страшно окрысились на Лысого! Они прямо-таки зашлись от злости и облаяли Лысого с ног до головы!..
      - Вот дурочки, - усмехнулся Водила,
      - Нервы, возраст... - сказал пожилой Вебер. - Бедные маленькие хунды на этой работе сами стали наркоманами. Ошибка...
      "Ой, нет, братцы! Никакой ошибки. И не дурочки они, и возраст тут не при чем. Служат они будьте-нате! На совесть... Но уж если я почувствовал, что от него попахивает кокаином, то этим япошкам сам Бог велел облаять Лысого!"
      Вебер подписал Лысому какую-то бумажку, шлепнул в нее штамп и махнул рукой - поезжай, мол. Еле переставляя ноги от страха, Лысый полез в кабину.
      Следующая очередь на досмотр была наша. Я понял, что настала пора действовать и мне. Будут они нас досматривать или не будут, как на это рассчитывал Бармен и, собственно, из-за чего и затеял всю эту подлянку с моим Водилой, - на всякий случай, я должен принять СВОИ меры!
      Воспользовавшись тем, что Водила еще разговаривал с Вебером, я, никем не замеченный, быстро вылез на крышу кабины и уже совершенно отработанным путем проник внутрь фургона.
      В нос мне сразу ударил стойкий запах кокаина. Голова закружилась, дышать стало трудно, и мгновенно потянуло в сон... Видно, в приливе той, самой первой, психопатической и безотчетно яростной реакции на этот запах я, наверное, здорово разодрал плотный полиэтилен, в который была запаяна эта пачка "фанеры"! От такой концентрации запаха этой дряни те собачки, смахивающие на Шуриного японца, должны просто сойти с ума!
      Только бы мне не заснуть от этой гадости, как тогда.
      Я проскакал по верхним пачкам поближе к задней части фуры - как называет Водила этот фургон, - где хоть не намного кокаиновый запах был слабее. Там слегка просвечивала неплотно зашнурованная щель между двумя прорезинеными брезентовыми полостями задней части фуры. Задняя щель была меньше передней, через которую я сюда влезал, но все-таки, несмотря на то, что никакого обзора внешнего мира она не давала, ибо полости накладывались одна на другую, - дышать через эту щель было можно. Тем более, что мы теперь стояли к морю спиной, а ветер дул со стороны моря, и это давало мне возможность вдыхать почти свежий воздух. Я прильнул носом к щели и стал ждать дальнейшего хода событий...
      Я слышал, как съехал с досмотровой ямы грузовик Лысого...
      Слышал, как мой Водила влез в нашу кабину. Как захлопнул дверцу. Как завел двигатель...
      А потом я услышал, как он внезапно выключил двигатель и завопил на весь морской Кильский порт:
      - Кыся! Кыся!!! Кыс-кыс-кыс!.. Кыся-а-а-а!..
      Я слышал, как он выскочил из кабины, как стал бегать вокруг своего грузовика. Я даже представил себе, как он - здоровенный мужик, чуть ли не двухметрового роста - на карачках ползает под машиной, заглядывая под колеса!..
      Слышно было, как он рванулся назад, туда, где выстроились другие грузовики, ждущие своей таможенной проверки. На бегу он продолжал истошно и тупо "кыскать", пока, наверное, его не перехватил испугавшийся пожилой Вебер и взволнованно спросил его на двух языках:
      - Вас ист лос?! Вас ист пассирт?! Что такое? Что случилось?!
      И я отчетливо услышал, как Водила отчаянно, почему-то тонким голосом, прокричал:
      - Да кот у меня сбежал!.. Такой кот!!! Елочки точеные, бля! Он, наверное, ваших собак испугался... Что же делать?.. Мужики, вы кота не видели?! Майне каце нихт гезеен?.. У него еще ухо рваное... Кыся! Кыся-а!.. Как же я без него?! Кыся а-а-а!!!
      Сердце у меня разрывалось от жалости! В голосе Водилы было столько неподдельного страдания, что я чуть было не откликнулся.
      Но я сдержал себя. Я сдержал себя "ВО ИМЯ ВЫСШЕГО СМЫСЛА!", как сказал бы Шура Плоткин.
      Мои тщетные попытки установить немедленно с Водилой Наш Контакт - не увенчались и малейшим успехом. То ли слишком велико в нем было отвлекающее ощущение потери, то ли мешал плотный прорезиненный брезент фуры... А может быть, из-за отвратительного одуряющего запаха кокаина внутри - я посылал недостаточно четкие сигналы? Хотя я напрягался, как только мог, чуть ли не до обморока:
      "Успокойся, Водила! Немедленно возьми себя в руки!!! Я здесь, не паникуй!.. Успокойся сейчас же и садись за руль! Я рядом и никуда от тебя не денусь! Так надо. Ты слышишь? Так надо, черт бы тебя побрал?!" - внушал я ему.
      А сзади уже сигналили на разные голоса десятки грузовиков. Они вытянулись за нами в длиннющую вереницу и были страшно раздражены такой длительной задержкой. Какой-то кретин даже включил тревожную аварийную сирену!
      Я слышал, как на эту сирену из помещения таможни выскочили несколько полицейских с Овчаркой. То, что это были полицейские, я сразу понял по запаху оружия. А Овчарка у меня будто перед глазами предстала - так она пахла Овчаркой!
      Но Вебер стал всех успокаивать и объяснять, что один русский водитель потерял свою любимую кошечку, и, кажется, даже помог моему вконец расклеившемуся Водиле подняться в кабину, оттуда убитый горем Водила еще пару раз сипло и слабо выкрикнул:
      - Кыся, а Кыся!.. Ты где?..
      - Не надо всех задерживать, - мягко проговорил Вебер. - Поедешь обратно, я приготовлю тебе очень хорошего дойтче каца. Маленького. Киндеркаца. Бэби. О'кей? Лос! Лос...
      Водила снова завел мотор и въехал на досмотровую яму. Остановился над ней, выключил двигатель, и я услышал, как Вебер сказал парням в яме:
      - Отдыхайте. Мы эту машину знаем, - а Водиле добавил уже по-русски: Покажи фургон. У нас сейчас новый очень строгий приказ. А ты наделал столько шума, что даже полиция прибежала. Видишь?
      - Кайн проблем... - горестно прошептал Водила, и я услышал, как он принялся расшнуровывать заднюю стенку фуры.
      А теперь я попытаюсь продолжить рассказ об этом аттракционе словами моего Водилы. Так, как он мне это потом, по дороге, раз десять рассказывал:
      - ...тут Вебер говорит: "Открывай фургон". Да, Бога ради, говорю, пожалуйста... Нет проблем! И начинаю расшнуровывать эту мудянку на фуре. А в башке одна мысль - где мой Кыся? Запугали, думаю, суки, моего Кысю своими сраными собачками!.. И даже в голову не беру, что меня на этой границе так знают, что уже лет пять не досматривают. Ни смена Вебера, ни Рихтера, ни того третьего... Забыл фамилию. А тут... В голове только где Кыся?! На хипеш, мать их ети, полиция выскочила. С автоматами, овчарками!.. Эти два молодых гондона по наркотикам приготовили своих лохматых наркоманок.Сзади наши мудаки сигналят! Некогда им, видишь ли... А я ни об чем не думаю - исключительно про Кысю... Руки трясутся, никак не могу задник расшнуровать. Там такой тросик стальной идет, видел? Тут Вебер взялся мне помогать. Мужик - зашибись! Когда-то он из своей ГэДээР на надувной лодке в ФээРГэ дрыснул, да так в Киле и остался...
      Ну, распатронили мы с ним в четыре руки задник фуры, отдергиваем полы брезента в стороны, а там!..
      Е-мое, и сбоку бантик!!! Ну, надо же?!
      Сидит моя родная Кыся на верхнем пакете фанеры, и умывается, бля, умница!!! Да, так спокойненько, что я просто охуел!..
      А эти раздолбаи со своими маленькими зассыхами - специалистками по дури, - стоят, как обосравшиеся. Собачонки визжат от злости, а в фургон лезть боятся! Полицейская овчарка лает, аж заходится, а все вокруг, - и таможня, и полиция, и водилы разные, - все ржут как умалишенные!.. Что тут было, бля!!!
      Дальше шел уже такой восторженный мат, что смысл рассказа буквально тонул в ругательствах. Тем более, что ничего нового Водила так и не мог сказать. Все повторял одно и то же - как он увидел меня фургоне и от счастья "охуел". Что означало - "обрадовался".
      Поэтому рассказ продолжу я. Все, что касается самого Водилы - все так оно и было. А все, что касается меня - Водила, конечно, изрядно напутал.
      ...Когда они с Вебером распахнули заднюю стенку фургона, я действительно сидел на пакете с фанерой и умывался.
      Но вовсе не потому, что всем стоящим вокруг я хотел показать, какой я чистоплотный. И уж вовсе не так "спокойненько", как это показалось моему Водиле и так умилило его!
      Спокойствия не было и в помине. Внутри у меня все дребезжало от дикого нервного перенапряжения. И умываться я взялся только для того, чтобы скрыть это напряжение и продемонстрировать наглую уверенность в своем абсолютном праве - плевать на всех таможенных Собак в мире!
      Вероятно, это в какой-то степени их и ошарашило, но в основном они зашлись в истерике, когда на них пахнуло из фургона таким плотным кокаиновым духом, что они обе от злости чуть сознание не потеряли!..
      Подозреваю, что и Овчарка почуяла этот запах. Но судя по ее растерянной морде, она только не знала, что это такое.
      Когда же молодые таможенники - руководители этих маленьких наркоищеек, все-таки попытались их запустить ко мне в фургон, мне ничего не оставалось делать, как сказать этим лохматым малявкам по-нашему, по-животному:
      - Только суньтесь. Я из вас такие фрикадельки наделаю, что вы маму родную забудете.
      Одна Собачонка, я видел, жутко перетрусила, хотя и продолжала визжать, как зарезанная. А вторая собралась с духом и кричит мне:
      - Убирайся оттуда, идиот! Там такая концентрация кокаина, что ты через пять минут сдохнешь, самоубийца!
      - Не твое Собачье дело, - говорю. - Что русскому здорово, то немцу смерть.
      Помню, Шура Плоткин так сказал по поводу какой-то там их пьянки с иностранными журналистами, и мне это страшно понравилось! Все ждал, когда и я смогу ввернуть в разговор это выраженьице.
      Тут обе Собачонки так развопились, что хоть уши затыкай! Но в фургон - ни лапой. Наоборот, шарахаются от меня, как черт от ладана.
      На подмогу этим обгадившимся микросыщикам стал ко мне рваться Полицейский Овчар. Да так настырно, что его еле на поводке удерживают. Причем, видно невооруженным глазом - морда глупая, связываться ему со мной, ну, смерть как неохота, но служба!.. Вот он и рвется - верность присяге показывает. Жратву свою полицейскую отрабатывает.
      Я, как обычно в таких случаях, несколько раз хвостом постучал по пакету с фанерой, уши плотненько прижал к голове, верхнюю губу приподнял, предъявил ему свои клыки, коготочки выпустил на показуху, и говорю:
      - А ты, говно, молчи, тебя не спрашивают. Кто ты такой, засранец?
      Этот Овчар чуть от злости не перекинулся! Рвется к нашей машине удержу нет!.. Поводок натянул так, что ошейник ему в глотку врезался. И хрипит мне полузадушенно:
      - Я сотрудник немецкой полиции!.. Я чистокровная Немецкая Овчарка! Да я тебя в куски!... В клочья!.. Коммунист!!!
      - Лучше к моей машине не приближайся, болван, - говорю я ему. - Сейчас у меня как раз время второго завтрака, а на второй завтрак я обычно ем только Чистокровных Овчарок. Так что смотри сам, жлобяра полицейская...
      А вокруг хохот стоит - гомерический! Никто ж из Людей не понимает - о чем Мы. Все видят только одно - три Собаки своим лаем прямо на дерьмо исходят, а Кот преспокойненько сидит себе в фургоне и в ус не дует. И все. Вот Люди и хохочут.
      Вебер слезы вытер и говорит своим Собачьим помощникам и полицейским:
      - Уберите собак. Кончайте этот цирк. Я уже почти оглох.
      И сам начинает помогать моему Водиле обратно зашнуровывать задник нашей фуры. Я еще пару секунд выждал, убедился, что теперь больше никто не станет проверять наш груз, и в последнее мгновение выпрыгнул из фургона прямо на широкое плечо своего Водилы.
      От неожиданности Полицейский Овчар попятился, закрутился и чуть сам себя не задушил собственным поводком. А обе Нарко-Собачки так перепугались, что одна из них со страху даже описалась!
      - Я кому сказал - уберите собак, - строго повторил Вебер.
      ...Мы распрощались с этим пожилым симпатягой и поехали.
      Я таких чистеньких, ухоженных, гладких, ровных и удобных дорог еще в жизни своей не видел!
      Хотя мы с Шурой поездили не так уж мало. Один раз его приятель - театральный драматург, возил нас на своей "Волге" к себе на дачу в Усть-Нарву, и мы целую неделю там у него жили.
      Шура писал заказной очерк о славном творческом пути драматурга (он, кстати, уже три года как живет в Америке и работает в журнале "Еврейская жизнь"!), а я только и занимался тем, что трахал драматургову Кошку, Кошку соседа драматурга - одного известного композитора - и всех остальных прочих дачных Кошек, которые узнали от первых двух, что в Усть-Нарву на несколько дней прибыл "ОДИН КОТ" из Ленинграда, и делает ЭТО по высшему классу.
      Конечно, не обошлось без парочки драк с местными Котами, но это нисколько не умалило нашего с Шурой удовольствия от поездки. Кошек я там перепробовал - не меряно! Помню, я тогда так вымотался в этой чертовой Усть- Нарве...
      Несколько раз мы с Шурой на автобусе ездили за город - в Разлив, Репино, Комарово...
      Мой Плоткин считал, что я тоже должен дышать свежим воздухом и хоть изредка бывать на природе, а не только драться на нашем пыльном и грязном пустыре и трахаться по чердакам и подвалам.
      Так что я очень неплохо знаю наши автомобильные дороги. И, как в этом ни горько признаться, даже самые лучшие наши трассы, специально вылизанные для проезда иностранцев и Людей, держащих в руках власть, - не идут ни в какое сравнение с обычными немецкими автобанами, как назвал эти дороги Водила.
      Я помню, что когда волей-неволей приходилось признавать наше общегосударственное поражение (а в последнее время это происходило все чаще и чаще!), Шура Плоткин всегда цитировал фразу из какого-то кинофильма. "За державу обидно..." - говорил Шура, и я видел, что ему, действительно, очень обидно за свою державу. Иногда он еще от себя добавлял: "И жутко стыдно..."
      Может быть, потому, что мой Плоткин в своей редакции изо всех сил наивно старался сделать все, чтобы не было ни обидно, ни стыдно за "свою державу", - мы никогда с ним не задумывались об отъезде из этой страны.
      Хотя я знал, что круг Шуриных и моих друзей, - и евреев, и русских, а также их Котов и Кошек - катастрофически таял буквально с каждым днем. Последние пару лет мой Шура чуть не спился с этими навсегдашними проводами, очень похожими на похороны.
      Я однажды видел похороны в Комарово. Более грустного и фальшивого зрелища никогда не встречал...
      - Как тебе автобанчик, Кыся? - гордо спросил меня Водила так, будто он - хозяин этого автобана, и автобан - его любимое детище.
      Вообще-то, если вдуматься, наверное, так оно и есть.
      В ответ я только потерся носом о его плечо, благо мне было удобно это сделать - я сидел высоко, на спинке пассажирского сиденья, чтобы видеть мчащуюся навстречу нам дорогу. Кроме всего, я хорошо помнил слова Рудольфа о том, что от самого Киля за нами пойдет микроавтобус "Тойота" с мюнхенскими номерами "М-СН...", цифры я не запомнил, так как все равно не умею их читать. Поведет "Тойоту" тот самый Профи, который здорово умеет убивать Людей. О чем мне сказал Рудик со слов Бармена.
      Вот я и взгромоздился на спинку пассажирского кресла, чтобы в в боковом зеркале видеть, когда к нам пристроится эта "Тойота".
      - Ну, Кыся, ты дал в порту стружку!.. - вдруг расхохотался Водила и стал в который раз очень матерно пересказывать мне все, что я знал гораздо лучше него.
      Признаться честно, я не слушал Водилу. Я следил за идущим перед нами грузовиком Лысого и поглядывал в правое выносное зеркало величиной с Большую Советскую Энциклопедию в надежде во время увидеть ту самую жутковатую "Тойоту".
      Была еще и вторая причина, почему я был так невнимателен к рассказу Водилы. Я все думал, какого черта российские Люди так уснащают свои устные (а Шура говорил, что сейчас и письменные) рассказы таким количеством ругательств, что иногда на слуху остается один мат, в котором исчезают и сюжет, и идея повествования. А многие общественные или политические деятели даже с трибун матерятся. Чтобы быть, так сказать, "ближе к Народу".
      Естественно, это не мои Котовые умозаключения. Я так прекрасно нахватался от Шуры Плоткина, что иногда его мысли и соображения на тот или иной счет автоматически начинаю считать своими. Не потому, что тщеславно хочу присвоить его идею, а только потому, что я с ним совершенно согласен.
      Однако, это вовсе не значит, что я согласен с Шурой во всем. Да и Шура на этот счет не очень-то обольщается. Он очень хорошо чувствует, когда мне что-то не нравится.
      Кстати, по поводу того же мата. Несмотря на всю свою интеллигентность, Шура пользуется матом достаточно часто и свободно. Хотя у него прекрасный словарный запас и без этого. Но я заметил, что в так называемой интеллектуальной среде мат считается неким шиком! Дескать, вот какая у меня речевая палитра. Могу так, а могу и эдак!..
      Но у большинства Шуриных приятелей и приятельниц по университету, по редакции, по Союзу журналистов мат звучит и выглядит в их речи достаточно нелепо. Ну, например, как если бы женщина к вечернему платью, пахнущему дорогими французскими духами, напялила бы вонючие солдатские кирзовые сапоги!
      Я привел этот пример не потому, что у нас есть французские духи, а потому, что у нас есть такие сапоги. Они валяются в кладовке как Шурино воспоминание о службе в армии.
      Другое дело - Шура Плоткин. У него матерные выражения всегда остроумны и составляют ироничную основу почти любой фразы. Или точно выражают всю степень его неудовольствия и раздражения по поводу того или иного явления. У Шуры мат столь органичен, так прекрасно вплетается в слова, исполненные глубокого и тонкого смысла, что иногда даже не замечаешь, был в этой Шуриной фразе мат или нет!...
      Но Шура - человек талантливый. А это дано не каждому.
      Теперь обо мне. Почему я так против Человеческого мата?
      Может быть, если бы его основу составляла другая тема, или вообще, он был бы совершенно другим, я бы на него и внимания не обратил. Но ругань, построенная (кстати, достаточно бедно!..) только на том, чтобы послать кого-то на Мужской половой член, или в Женскую половую... эту, как ее? Ну, вы знаете, что я имею в виду. Сейчас я просто забыл, как это называется.
      Или почему через каждое слово так необходимо трахнуть чью-то, наверное, престарелую Мать, когда вокруг есть туча молодых девок, только и мечтающих об этом?!
      И потом... Это же совершенно алогично - считать оскорбительными ругательствами самые замечательные действия, дарованные природой любому живому существу! Действия, доставляющие ни с чем не сравнимое, величайшее наслаждение! Продолжение рода, наконец!.. Что может быть изумительнее, чем "куда-то всунуть" и "кого-то трахнуть"?!
      Как же можно из ЭТОГО делать грязную ругань, да еще и пользоваться ею в большинстве случаев категорически не по делу?..
      Вот с чем я не согласен. И мой Шура прекрасно об этом знает.
      У Водилы же, при всех моих к нему симпатиях, словарный запас конечно же меньше, чем у Шуры. Поэтому мат ему иногда просто необходим. Тут я его понимаю. И если я изредка берусь пересказывать события его словами, то лишь потому, что мне необходимо наиболее точно передать ЕГО впечатления от происходящего. Безусловно, с соответствующей корректировкой текста Водилы!
      Не из ханжества, как вы понимаете. Из элементарной чистоплотности, свойственной всему Котово-Кошачьему племени - от саблезубых Тигров древности до сегодняшнего бездомного Кота-Бродяги.
      - ...мы, понимаешь, с Вебером расшнуровываем задник у фуры, а там, бляха-муха, сидит моя золотая Кыся и умывается, бля!
      "Черт подери! Да заткнись ты! Неужели ты, дубина стоеросовая, не понимаешь, что я не так уж просто залез в фургон!" - с изрядной долей раздражения подумал я.
      - Слушай, Кыся... Кстати!.. - вдруг насторожился Водила. - А какого хера ты вообще туда полез?
      Ну, все... Услышал Господь мои молитвы. Мы - в Контакте!
      Теперь осторожненько, небольшими щадящими порциями мне нужно поведать Водиле обо всем, что мне известно. И выработать совместный план действий... Только очень осторожно! Иначе переизбыток информации, идущей от меня, как от более сильной Личности, может Водиле только повредить. Заклинит, и все тут!.. Мне об этом Шура читал в книге доктора Шелдрейса.
      - Уж не подложили ли мне чего-нибудь такое в фуру, когда загружали мою тачку этой ебаной фанерой? - подозрительно прищурился Водила. - В той ликеро-водочной шараге, мать их...
      Нет, Водила определенно талантлив! Мне с ним просто очень повезло.
      Я вообще из везучих Котов. Правда, я стараюсь не сильно обременять Судьбу и для своего "везения" многое делаю собственными лапами. Как, например, с Шурой...
      Ведь Шуру Плоткина таким, каким он сейчас есть, практически создал я! Надо было посмотреть, что получил я шесть лет тому назад, будучи еще совсем Котенком, в лице Шуры Плоткина!
      Это был какой-то кошмар: молодой, пьющий еврей-неудачник, нигде не работающий из-за уже сложившейся репутации и принадлежности к знаменитому "пятому пункту".
      - Да, пишет очень неплохо, но... Вы же сами понимаете, - говорили про Шуру.
      Ко всему, Шура был женат на хорошенькой злобной сучке, которой в свое время нужно было всеми правдами и неправдами после университета остаться в Ленинграде, а не возвращаться в свою Вологду. История примитивнейшая и банальная, но от этого не менее горькая...
      Счастье, что тогда они не обзавелись детьми и в их доме появился Я!
      - Во, гляди, Кыся, как они тут ездят, бля! - неодобрительно покачал головой Водила. - Мы ж с тобой на нашей "Вольве" не слабо идем - сто двадцать в час, а они, суки, на своих легковых "мерсах", "беэмвухах" и "поршах" нас как стоячих делают! По сто восемьдесят, по двести чешут, придурки немецкие!.. Единственная страна, Кыся, где скорость не ограничена, мать их. Вот они друг перед другом и выдрючиваются. А потом удивляются - откуда у них на автобанах такие аварии, машин по сорок за раз в хлам!..
      Я с досадой отметил, что Водила, как сказал бы Шура Плоткин, явно "сорвался с крючка". То есть, неожиданно оборвал нить Контакта со мной и переключил свое внимание на чисто внешние, привычные ему раздражители. Но тут же я честно признался себе, что виноват в этом сам. Уж слишком не во время я стал вспоминать Шуру, себя и то время, когда мы были молоды... Слишком отвлекся.
      "Водила! - мысленно сказал я и напрягся так, что у меня даже между ушей заломило. - Постарайся сосредоточиться и понять все, что я тебе скажу. Пожалуйста, вспомни опять про свою фанеру. Я тебя очень, очень прошу, Водила!!!"
      - И знаешь, Кыся, что мне еще не нравится? - тут же, почти без паузы, проговорил Водила. - То, что меня пытались на наркоту проверить. Меня! Которого здесь столько лет знают как облупленного. И собачки эти чуть на говно не изошли... Ну, их еще можно понять - им службу служить, а тут мой Кыся им кислород перекрывает! А если они не только на тебя лаяли, а, Кыся?...
      Я поощрительно положил ему на плечо лапу и даже муркнул. Но Водила ласково отодвинул меня и сказал:
      - Отсунься маленько, Кыся. Я закурю. На хера тебе дымом дышать? Эх, жаль я твою зажигалочку посеял...
      Я испугался, что Контакт снова прервется и опять напрягся до головной боли: "У тебя в фуре - минимум сто килограммов кокаина! Его погрузил в твою фуру Лысый. Осторожней с ним! Он вооружен. Он трус и от испуга может начать стрелять..."
      Стоп, стоп, Мартын!.. Слишком много информации! Что я делаю?! Постепенно, постепенно...
      - А не загрузили ли меня чем-нибудь этаким в той шараге? - Водила приспустил боковое стекло, закурил и уточнил: - Кроме фанеры... А, Кыся? Если пошурупить мозгами - в любую пачку фанеры можно килограмм сто кокаина спрятать. Вырезал в листах круг диаметром с метр, снизу и сверху по паре целых листов прихреначил, а в середку хоть слона запихивай! Дескать, водитель на этой машине проверенный, его трясти не станут. А если и стопорнут - все тут не при чем. Водилу - за жопу и в конверт. И пусть доказывает, что он не верблюд!
      Признаюсь, я был ошеломлен. Не в обиду Шуре Плоткину сказано - теперь я никогда не поручился бы за то, что Шура понял бы меня лучше, чем Водила!...
      - Конечно, - продолжал размышлять Водила. - Товар они потеряют... А это минимум по сотне баксов за грамм! То есть, - сто тысяч зеленых за кило... А за сто кило?! Охренеть можно!
      "Ты молодец, Водила! Ты умница! - похвалил я его. - Но ты, как мудак, пропустил мимо ушей то, что я сказал тебе про Лысого!.."
      На что Водила мгновенно отреагировал:
      - И знаешь, что, Кыся? Если они мне, действительно, какую-нибудь срань в фуру подбросили - слово даю, что вон тот, - Водила показал на идущий впереди фургон Лысого, - наверняка, в этом деле хвост замочил!
      Мне так понравилось это выражение - "замочил хвост"! Потрясающе! Нужно запомнить. Очень может пригодиться...
      - Уж больно он шустрил при погрузке, - вспомнил Водила. - Я еще тогда подумал - чего он так суетится? И потом... Помнишь, Кыся, когда ночью Бармен вдруг про наркотики заговорил... Не, ты ни хрена тогда, наверное, не слышал - вы там с Рудольфом под столом по буфету гуляли. А я видел, как мой этот лысый сокамерник занервничал!..
      "Да видел я все, Водила! - мысленно завопил я. - Во всем этом деле самый страшный человек - Бармен!!! Это он тебя подсунул той фирме, он тебя запродал Сименсу на месяц!.. Он велел Лысому пристрелить тебя, если ты не согласишься на их условия! Он дал Лысому пистолет с глушителем! Видел по телевизору такие?! Когда я сказал тебе, что Лысый вооружен, ты почему-то не обратил на это внимания. Думай, Водила, думай!.."
      От волнения я даже не заметил, что дословно повторил фразу Кота-Бродяги, сказанную им мне тогда - в пилипенковском фургончике.
      - Вот я и думаю... - почти впрямую ответил мне Водила. - Что за этим стоит кто-то очень крутой. Который и меня хорошо знает, и бабок у него хоть жопой ешь. Чтобы и за дурь отстегнуть, и вокруг всех купить. Ну, и не без своих людей здесь, конечно. В Германии. А может, и еще где... И из рук они свой товар так просто не выпустят. Если все и вправду так, кто же дирижирует всей этой филармонией?.. А, Кыся?
      "БАРМЕН!!!" От злости я чуть не укусил Водилу за ухо!
      - Неужто, бармен?! - вдруг спросил Водила и потрясенно посмотрел мне в глаза.
      Чего делать на скорости сто двадцать километров в час, конечно, не следовало. Наша огромная машина непроизвольно вильнула из крайнего правого ряда в средний, и обгонявший нас бельгийский автобус от ужаса истерически засигналил и замигал всеми своими фарами.
      Водила тут же вывернул руль вправо, вернулся в свой ряд и, глядя теперь только вперед, жестко повторил уже даже без намека на вопросительную интонацию:
      - БАРМЕН...
      И физиономия Водилы застыла в неподвижном, жутковатом и беспощадном выражении, как у рабочего со скульптуры "Булыжник - оружие пролетариата". Я когда-то про такие скульптуры видел целую передачу по телевизору.
      На подъезде к Ганноверу мой Водила знал уже все!
      Последние полчаса, видимо на нервной почве, а попросту говоря, на обоюдном вздрюче, наш телепатический Контакт по доктору Шелдрейсу превратился в быстрый диалог двоих, понимающих друг друга не только "с полуслова", но и "с полувзгляда".
      Так мы с Водилой в жилу настроились на одну волну! О чем этот симпатяга Ричард Шелдрейс даже и мечтать не мог в своей Англии. Он и не подозревал, что два обыкновенных, беспородных русских - я и Водила, - настолько расширят границы его теории.
      - На чем зтот убивец должен за нами ехать? - спрашивал Водила и внимательно поглядывал по сторонам и в оба зеркала.
      "Микроавтобус "Тойота" с мюнхенскими номерами - "М-СН"..."
      - По ихнему, это "М-ЦеХа". А цифры запомнил?
      "Нет. С цифрами у меня с детства заморочки..."
      - Ну, ты даешь, Кыся... Цифры же - самое главное! Что еще говорил Бармен?
      "Что это его последнее дело. Потом он уходит на покой".
      - Покой я ему, суке, гарантирую. А кто из двоих должен меня на тот свет отправить?
      "Или Лысый, или тот - из "Тойоты". Но тогда и Лысого с тобою вместе".
      - Ага... А они ху-ху не хо-хо? Бляди!
      "Как только они перегрузят кокаин - ты им больше не нужен..."
      - Я им уже не нужен, Кыся. Перевез дурь через границу - и ладушки... Когда в деле корячатся такие бешеные бабки и торчат такие крупные фигура, как говорил Бармен, - кто же меня в живых оставит? Так что ты, Кыся, если что начнется - не высовывайся. Я и сам справлюсь...
      "Дурак ты, Водила! Мы с Шурой никогда своих не закладывали! Учти, те оба с оружием..."
      - Хер я положил на их оружие. Не боись, Кыся - прорвемся. И еще шороху наделаем. И на ночевку в Нюренберге пусть они не рассчитывают. Сейчас в Ганновере пообедаем с тобой, заправился под завязку и почешем мимо Нюренберга с песнями аж до Мюнхена. По дороге они с нами ни хрена не сделают. А там поглядим...
      "Сколько мы уже от Киля проехали?" - спросил я.
      - Километров двести пятьдесят. А что?
      "А до Мюнхена еще далеко?"
      - Примерно, шестьсот с небольшим. Тебе-то это зачем?
      "Устанешь так, что они нас голыми руками возьмут".
      - Не смеши меня, Кыся. Когда я работал на внутрисоюзных рейсах - я по полторы тыщи верст без сменщика и без отдыха шуровал по нашим советским колдоебинам и выебинам. И на чем?! На стошестидесятисильной "Шкоде" с рефрижиратором!.. А у нас с тобой почти четыре сотни лошадей вот под этим шведским капотом. И дорожка - лабораторная... Об чем ты, Кыся! Как говорят в Одессе - мне с вас смешно.
      "Ты тогда был моложе..."
      - Зато, сейчас я умнее. Гляди, Кыся, как эта лайба ходит!
      И Водила пошел на обгон грузовика Лысого.
      Я вообще-то ни хрена не понимаю в вождении автомобиля, но по-моему, Водила это делал мастерски!
      Ах, как я в эту секунду пожалел, что с нами нет Шуры Плоткина! Во-первых, потому, что ВТРОЕМ мы наверняка бы нашли выход из создавшегося положения. А во-вторых, мне бы так хотелось, чтобы Шура увидел меня сейчас - мчащегося по роскошному германскому автобану в замечательном огромном шведском грузовике, запросто и на равных болтающего с Водилой этого грузовика, которьй вполне мог бы стать Шуриным приятелем.
      Но еще больше я пожалел, что рядом с нами нет Шуры, когда мы остановились на обед и заправку под Ганновером!
      Он же никогда не владел таких автозаправочных станций... Где, кроме бензина и дизельного топлива, Шура мог бы купить себе все, что взбрело бы ему в голову - от немецкой бутылки водки с милым названием "Ельцин" и американской шапочки с большим козырьком и надписью "Я люблю Нью-Йорк" до автомобильного аккумулятора и шин любого размера.
      Здесь же Шура мог бы сходить в неправдоподобно чистенький туалет без запахов мочи и кала, принять горячий душ; пообедать в очень красивом ресторане или (как мы с Водилой и Лысым) в столовой самообслуживания с невероятно аппетитной жратвой; тут же Шура мог бы снять уютную комнатку с ванной в мотеле и переночевать под телевизор с двадцатью шестью программами из Германии, Австрии, Америки, Англии, Франции, Италии и даже Турции, как сказал мне Водила.
      Вот что увидел я и чего никогда, к сожалению, не видел мой Шура Плоткин. Подозреваю, что и я все это увидел из-за экстремальности ситуации.
      Как говорится - не было бы счастья, да несчастье помогло: приехав на эту "заправку", Водила не оставил меня в кабине, а посадил в сумку, ремень перекинул через плечо и потащил меня по всему этому сказочному придорожному раю, приговаривая тихо:
      - А хер их знает, может, они захотят взорвать нашу машину?.. Сейчас это очень даже модно. Мало ли что им в башку встрянет... Так что давай-ка, Кыся, порознь не гулять. Куда я, туда и ты. О'кей? С этой минуты мы оба на военном положении - только вместе! Приказ понял?
      Я чего-то муркнул ему в ответ, и Водила добавил:
      - А кроме всего, это тебе и поглядеть полезно. Такого у нас в России, к сожалению, еще лет сто не увидишь. А в Германии на каждом шагу. Это их сильная сторона...
      То, что такие автозаправочные станции не просто "сильная", а ОЧЕНЬ сильная сторона немцев, я убедился, когда при входе в столовую вдруг увидел две пластмассовые миски на низких подставках. В одной миске были навалены аккуратненькие кубики тушеного мяса с какой-то пахучей подливкой, а в другой - чистая, свежая вода.
      Сверху, над мисками, было написано - "Хунде-Бар", что по-нашему, оказывается, - "Собачий Бар"! Так мне перевел Водила и объяснил, что проезжающие мимо Собаки могут тут бесплатно перекусить и утолить жажду.
      - Лопай, Кыся. Халява, - сказал мне Водила и поставил сумку со мной прямо у мисок.
      Не вылезая из сумки, я немного попил воды, а мясо есть не стал из-за подливы. Хека у них в этом "Хунде-Баре", конечно, не было. Их халява о нашем хеке даже представления не имела.
      Но несмотря на подливу, несмотря на то, что само название "Хунде-Бар" для меня звучало несколько оскорбительно, - можно было вспомнить не только о Собаках, но и о Котах, разъезжающих по германским дорогам, сама идея создания такой кормушки показалась мне просто превосходной!
      Лысый в Германии был всего во второй раз, языка не знал ни словечка, и поэтому не отставал от нас ни на шаг. А может быть, и не только поэтому. Может, ему хотелось найти наиболее подходящий момент, чтобы поговорить с Водилой насчет кокаина, предложить ему те пять тысяч долларов и договориться насчет возможности перегрузки той "фанеры" в "Тойоту". Которой, кстати, почему-то все не было и не было...
      Я чувствовал, что Лысый в глубине души молится своему Господу Богу, чтобы мой Водила согласился на все его предложения и взял бы пять тысяч долларов.Чтобы Лысому не пришлось хвататься за пистолет с глушителем.
      На голове у Лысого красовался зеленый военный берет десантника, снизу обшитый тоненькой полоской коричневой кожи. Полностью закрывал лысину. Джинсовая куртка распахнута - и всему миру была предъявлена бьющая по глазам ярко-красная рубашка с выпущенным на куртку воротником. Я уж грешным делом подумал, что Лысый специально надел такую рубаху, чтобы тот Тип из "Тойоты" с мюнхенскими номерами мог его сразу узнать.
      К слову сказать, я обнюхал Лысого со всех сторон и оружейного запаха не обнаружил. Наверное, на время пересечения границы Лысый заныкал пистолет в одну из коробок с водкой в своем фургоне.
      По логическому развитию событий случай напрямую поговорить с моим Водилой представился Лысому в столовой самообслуживания, где мы втроем обедали.
      Я на секунду отвлекусь от всей этой сволочной криминальной истории, чтобы поведать о блюде, которого я никогда в своей жизни раньше не пробовал и узнал о его изумительном существовании только лишь на той автозаправочной станции под Ганновером.
      Интересно, ел ли когда-нибудь мой Шура Плоткин "татарский бифштекс?!" Не знаю, не знаю...
      А вот я - ел! Я его ел в центре самой богатой страны Европы, как сказал мне мой Водила. А еще он сказал, когда принес мне "татарский бифштекс":
      - Я, Кыся, поглядел у "Хунде-Бара" - ты тушонку с подливой не очень уважаешь. Может, тебе эта хреновина подойдет? Мне лично она жутко нравится.
      И показывает мне тарелку, на которой лежит такой довольно крупной лепешкой одуряюще пахнущий сырой мясной фарш! А вокруг него - кучка мелко нарезанного лука, горка порубленных в крошево соленых огурчиков и штук десять моих любимых оливок без косточек!
      - Етиттвоюмать! - удивился Лысый. - Ну, ты даешь, парень!.. Так ты обе эти тарелки с сырым мясом коту взял, что ли?!.
      - Нет. Одну - себе, а что?
      - Так они же по двенадцать марок!.. Я же видел...
      - Ну, и что?
      - Как "что"?!.. Это же почти по девять долларов!..
      - А и хер с ним, - сказал Водила. - Лично мне - Кот дороже.
      Мне это так понравилось, что я даже об его ногу потерся.
      А Водила... Вот он иногда такой умный, такой сообразительный бывает, а иногда - мудак мудаком... Водила, видишь ли, подумал, что я так выражаю свое нетерпение скорей пожрать, и говорит:
      - Не торопись, Кыся, не торопись. Я вот только эти приправки себе ссыплю, а то ты их вряд ли есть будешь.
      И сгребает с моей тарелки в свою - лук, соленые огурчики и оливки.
      Вот когда он дошел до оливок - тут уж извините! Я пулей вылетел из сумки к нему на колени, мгновенно подцепил когтями пару оливок и быстренько отправил их себе в рот!
      За маслины и оливки я могу, по выражению Шуры Плоткина, "продать план родного завода". Шура считал, что такой гастрономический изыск - подтверждение моей яркой индивидуальности.
      С тех пор, как Шура случайно обнаружил мою необъяснимую страсть к этому, далеко не кошачьему продукту, он мне с каждого гонорара, с каждого аванса, с любой халтурки покупал банку консервированных оливок и первое время даже устраивал маленькие представления для своих друзей. Он брал самую большую оливку в зубы, опускался на ковер, становился на карачки и, оскалившись, тянулся ко мне. Я подходил и осторожно зубами вынимал изо рта Шуры эту оливку под шумные аплодисменты присутствующих.
      Если же гостей не было, а оливки имелись, то мы все равно частенько исполняли этот, как говорил Шура, "смертельный номер". Просто так. Друг для друга.
      Иногда, глядя на то, как я лопаю оливки или маслины, Шура вспоминал какую-то "чеховскую Кошку", которая жрала с голодухи огурцы.
      Долгое время я думал, что "чеховская Кошка" - название неизвестной мне кошачьей породы. Вроде "сиамской Кошки" или "сибирской".
      Но потом узнал от Шуры, что Чехов, вроде моего Плоткина, тоже был литератором, и Шура его очень любил и уважал. А вот как сам Чехов относился к моему Плоткину - об этом никогда разговора не было.
      ...Короче, жрал я это потрясающий "татарский бифштекс" - свежайший сырой мясной фарш, закусывал своими любимыми оливками, чем привел в немалое удивление и своего Водилу, и Лысого, который время от времени, заглядывал ко мне под стол и говорил:
      - Ну и котяра... Вот это да!..
      - Кыся - что надо. Можно сказать - друг, товарищ и брат. А башковитый!.. Он про тебя счас такое понимает, что если бы ты, к примеру, узнал - сразу бы выпал в осадок! - вдруг сказал Водила.
      Я с перепугу даже есть перестал. Ну, что за трепло?! Кто его за язык тянет раньше времени?! Ты подожди, когда Лысый сам расколется. Когда первым заговорит о деле...
      Но Лысый, слава Богу, не принял всерьез последнюю фразу Водилы. Он рассмеялся и, словно отвечая мне, сказал:
      - Слушай... Я все хотел с тобой об одном деле поговорить.
      Ох елки-палки! Неужели я действую и на Лысого?! Потряс!!! Как же это обратить в нашу с Водилой пользу?
      А мой Водила, засранец такой, не просек ответственности момента заткнуться и слушать - и говорит Лысому:
      - Ты еврей или русский?
      Лысый обиделся, разозлился, разнервничался:
      - Да ты чо?! Белены объелся?! Нашел, бля, еврея!.. Да я русак чистейших кровей! Да я этих жидов!.. Ты, чо? В своем уме?!
      - Ну, все, все... Извини, браток, - говорит мой Водила. - Просто ты счас в столовке сидишь, кушаешь, а беретку свою не снимаешь, как положено по христианскому обычаю. Вот я и подумал - уж не еврей ли ты? Им-то как раз по ихней вере положено за столом сидеть в такой шапочке - кипа называется...
      Лысый нехотя стянул берет с головы и обиженно произнес:
      - Ты тоже, знаешь, говори, да не заговаривайся. Я может, стесняюсь здесь своей плешью отсвечивать. Вот и ношу беретку.
      - Госссподи!.. - виновато вздохнул Водила. - Да, носи ты хоть шапку-ушанку, хоть с голой жопой ходи - кто тебе тут чего скажет? Не, правда, извини меня, корешок... Не хотел обидеть. Тем более, что я лично евреев даже очень уважаю. Не обижайся. Давай, я лучше тебе частушку хорошую спою, чтобы ты на меня зла не держал...
      И Водила тихонько запел:
      Кудри вьются, кудри вьются,
      Кудри вьются у блядей...
      Ах, почему они не вьются
      У порядочных людей?..
      Неожиданно, чей-то молодой и приятный голос так же негромко продолжил:
      Потому, что у блядей
      Деньги есть для бигудей,
      А у порядочных людей
      Все уходит на блядей!..
      Я сидел под столом со своей тарелкой и, кроме чужих ног в потрепанных джинсах и кроссовках на липучках, ни черта больше не видел. А сердце у меня уже тревожно кувыркнулось, дыхание перехватило, и последняя оливка стала поперек горла. Еле проглотил. Уж слишком от этого любителя частушек тянуло кисло-оружейным металлическим запахом!
      - Здоруво, мужики! - услышал я и, на всякий случай, вспрыгнул на один из двух свободных стульев у нашего столика.
      Мало ли... Чем черт не шутит? Может, и я пригожусь.
      У нашего стола стоял худенький, невысокий и по-человечески очень симпатичный паренек лет девятнадцати-двадцати. В руках он держал пластмассовый поднос с тарелками, стаканом апельсинового сока и большой кружкой кофе. Он открыто и обаятельно улыбался моему Водиле и Лысому, а увидев меня, удивленно поднял брови, рассмеялся и сказал:
      - Вот так Котик!.. Прямо - громила с большой дороги! А я слышу по-русски говорят да еще и частушки поют. Что же такое, думаю? Это ж у нас тут не каждый день... Я и решил подойти. Ничего? Не помешаю?
      - Присаживайся, браток, - приветливо сказал ему мой Водила.
      Звали его Алик. Наш - ленинградец. Или - петербуржец? Теперь с этими ново-старыми названиями вечная путаница.
      Алик успел захватить и последний год Афганистана, и в Карабахе повоевал. Сначала на одной стороне, потом - на другой. Там стали платить больше. И не в рублях, а в долларах.
      Сейчас живет в Мюнхене со старенькой еврейской мамой. Он у нее поздний ребенок. Отец был эстонцем. Умер уже давно. Сам Алик говорит и по-немецки, и по-английски. По-английски - хуже. А эстонский - совсем забыл И лет ему, оказалось, двадцать девять. Хотя больше, чем на двадцать, он никак не выглядел!
      - Помню, в кино "детям до шестнадцати" билет не продают, сигареты не отпускают, ну, а насчет выпивки - полный атас!.. По любому поводу приходилось паспорт предъявлять, - смеялся Алик.
      - Это все уже древняя история, - сказал Водила. - Сейчас наши "цветы жизни" и куревом, и водкой, и порнухой, и наркотой - чуть не с детсада начинают задвигаться. Малолетние проституточки - от восьми до двенадцати лет, смех сказать, - у Дворца Пионеров, угол Фонтанки и Невского, кучкуются. Или в Гостином Дворе промышляют... Вот так-то, Алик. Приезжай, не пожалеешь. Давно в Союзе не был?
      - В России, - поправил Лысый Водилу.
      - Один хер. Сколько лет, как ты уже дрыснул оттуда? Если я тебя правильно понял, - сказал Водила и в упор посмотрел на Алика.
      - Приятно иметь дело с понятливым человеком! - весело рассмеялся Алик. - Вот уж пятый год здесь кручусь. А в Питер ехать, честно скажу, неохота. Говорят, у вас там беспредел, бандитизм...
      - Устарелые сведения, сынок, - сказал Водила. - Раньше - да, было. Захочешь дельце организовать, к тебе тут же бандюги с пушками, гранатами: "Плати бабки!" А ты еще ни копья не заработал. Они тебя и за ноги подвесят, и раскаленным утюгом по причинному месту, а то и вовсе в твоей же ванной тебя и утопят... А счас все культурненько. У тебя юрист и бухгалтер, и у них - юрист и бухгалтер. Да еще покруче твоих. В конце каждого месяца - пожалте документацию... Хочешь иметь "крышу" - чтобы тебя больше никто не трогал - десять процентиков с чистого дохода! Все по-божески. Так что, не боись, Алик! Посети нашу колыбель уже четырех революций. А то с этими немцами - тоска одна...
      - Не в немцах дело, мужики. Я ведь, в основном, с нашими, с русскими работаю. Всю дорогу в разъездах... То в Америку лечу на один день, то на три-четыре часа в Италию, то в Швейцарию. Последнее время очень много приходится в Испанию ездить. А недавно даже в Австралию летал на сутки!..
      - И это все за свой счет?! В Австралию, в Америку?.. - ошарашенно спросил Лысый.
      - Что ты, что ты! Нет, конечно. Все переезды за счет заказчика, - успокоил Лысого добродушный Алик.
      - Что же это за работа такая?! - не мог уняться Лысый.
      - Чисто юридическая, - симпатично улыбнулся Алик.
      Мы с Водилой видели, что от зависти и жадности Лысый даже багровыми пятнами покрылся:
      - И сколько же тебе плотют за эту работу?..
      - Ты даешь, паря, - сказал мой Водила Лысому. - Кто же теперь такие вопросы задает?
      - Нет, почему же? - мило возразил Алик. - Я свою работу люблю, делать ее стараюсь толково, и платят мне очень неплохо. Хотя и каждый раз по разному. Тут учитывается и дальность расстояния, и сложность исполнения, и, как всегда, сжатые сроки... Словом, любое такое задание слегка попахивает нашей родной совковой штурмовщинкой. Но главное, конечно - Клиент! Кто он, что он, сколько стоится. И само собой, срывы там, ошибки абсолютно исключены. Иначе я могу вылететь с этой работы так далеко, что лучше об этом даже не думать... А платят вполне прилично - хватает и на хлеб с маслом, и на кусок очень хорошей ветчины.
      Водила снял меня со стула и посадил к себе на колени. Положил свою огромную лапищу мне на загривок, и я тут же услышал его вопрос:
      "Ты все понял, Кыся?"
      "Еще бы! Я это понял, как только он допел твою дурацкую песенку! ответил я. - От него же просто несет пистолетом! Неужели ты не чувствуешь на нем запаха оружия?!"
      "Нет, - сказал Водила. - Зато я чувствую все остальное".
      "Пожалуйста, спроси его, куда и на чем он едет. Нам нужно исключить какие-либо сомнения".
      - А сейчас куда, Алик? - тут же спросил Водила.
      - В Мюнхен.
      - На чем?
      Алик повернулся к окну, показал пальцем на стоянку легковых автомобилей и сказал:
      - А во-о-он моя "Тойота"... Белый микроавтобусик видишь? Номера "эМЦеХа семьдесят четыре - двадцать шесть". Это и есть мой катафалк! - И Алик весело и внимательно посмотрел на Лысого.
      У Лысого самым натуральным образом отвалилась нижняя челюсть! Таким растерянным я его еще ни разу не видел.
      - Все, ребятишки, - решительно сказал мой Водила и встал со стула. Кончили травить. Еще пилить черт-те сколько. А перед дорожкой надо и Кысю выгулять, и самому вдумчиво отлить. Еще и в лавочку заскочить... Занимай свое место, Кыся!
      Я впрыгнул в сумку, и мы вышли из столовой. У "Хунде-Бара" пританцовывал какой-то пуделек. Почуяв меня, он стал тревожно оглядываться по сторонам и даже чего-то вякать. Однако, как только мы вышли на свежий воздух, пуделек тут же вернулся к миске с той отвратительной подливкой и тушеным мясом.
      Было отчетливо видно, что Лысый все еще не может придти в себя. Никак он не ожидал, что "исполнителем", профессиональным убийцей, может оказаться этот невысокий, худенький мальчик с беленькими вьющимися волосиками. Такой улыбчивый, смешливый и умненький. Ни дать, ни взять - десятиклассник, отличник и комсомолец из недавнего советского прошлого...
      - Что, земляки, в Мюнхен вместе пойдем? - весело спросил Алик.
      - Дак... Вот, как напарник скажет, - Лысый совсем смешался.
      - А чего!... - беспечно сказал Водила. - Ежели вы нас с Кысей подождете - кайн проблем. Нет вопросов. Айда, Кыся, вон к тем кустикам.
      У кустов Водила вытряхнул меня из сумки, сел на скамейку у мусорного бака и закурил сигаретку. Рядом присели Лысый и Алик.
      - Давай, Кыся, не задерживайся! - крикнул мне Водила. - Я лучше потом остановлюсь и еще раз тебя выпущу!..
      Я юркнул в кусты, быстренько сделал все, что требовалось, зарыл, забросал все свежим песочком, отряхнул лапы, подмылся и только собрался было вылезать на свет Божий, как вдруг увидел поверх кустов пожилую даму в больших темных очках, которая говорила по-французски:
      - Лола, дорогая... Ну, сделай пи-пи!.. Мамочка умоляет тебя, Лола!... Пис-пис, пис-пис... Ну, пожалуйста, Лола!..
      Затем я услышал шорох и прямо на меня выползло какое-то ну совершенно небесное создание!... Это была Кошка такой неземной красоты, какой я в жизни еще не встречал. На ее пушистой шейке красовался очаровательный голубенький бантик, и Кошечка была на поводке. Но не с ошейником, а с такой системой ремешочков, очень похожей на парашютную подвесную систему. Я как-то смотрел по телевизору соревнования парашютистов на точность приземления и отметил для себя, что особо драгоценные породы Кошек и маленьких Собачек типа Дженни непременно одевают вот в такие сбруйки. У этой красотки Лолы поводок крепился именно так. Второй конец поводка этой фантастической Кошечки уходил через кусты наверх - в руки Хозяйки, которая буквально не закрывала рта:
      - Лолочка, детка! Ну, не стесняйся, сделай пи-пи... Умоляю! Ты же всю машину уже загадила, стерва!!! Там же дышать невозможно! Лола, пупсик, ну, пожалуйста...
      Красотка Лола увидела меня и глаза ее мгновенно зажглись совершенно бесовски-блядским светом! Изображая внезапно нахлынувшее на нее сумасшедшее желание, она разинула рот, сладострастно облизнулась и, прикрывая глаза в любовном томлении, мордой потянулась ко мне...
      От такой откровенной прямолинейности я несколько опешил. За свою долгую, бурную и не всегда разборчивую сексуальную жизнь я впервые столкнулся с таким четким исключением из каких-либо Кошачье-Половых правил ложного "сопротивления", фальшивого "нежелания", притворной "боязни" забеременеть и тому подобное, что так свойственно нашим российским Кошкам.
      - Ты что же это гадишь в машине? - строго спросил я ее, чтобы скрыть свое замешательство.
      - Ненавижу автомобили! Это моя форма протеста... - прошептала она и тут же недвусмысленно стала задирать хвост вверх и чуть вбок, подворачивая под меня свой задик.
      - Ну!.. У тебя есть другие предложения?
      - О, черт!.. - на секунду растерялся я.
      Оставляя свой задранный хвост у самого моего носа, Лола изогнулась так, что сумела повернуть свою наглую, сытую, холеную рожицу дорогой потаскухи ко мне и спросить, глядя мне прямо в глаза:
      - А может быть, ты - кастрат?..
      - Вот я тебе сейчас покажу, какой я "кастрат", шалава французская! рявкнул я и показал этой Лоле все, на что я был способен.
      Выяснилось, что на нервной почве я был способен на многое. Достаточно сказать, что я затрахал эту красотку с бантиком так, что в руках ее Хозяйки, которая совершенно не понимала, что там в кустах происходит с ее Лолочкой, чуть не лопнул поводок! А он мне, кстати, изрядно мешал. Если бы не поводок, я ей вообще "показал небо в алмазах"! Я не очень представляю себе, что это такое, но в сходных ситуациях, так всегда говорил Шура Плоткин. А Шура, как известно, знает толк в таких штуках.
      Я первым выдрался из этих кустов, подбежал к скамейке, где сидели Водила, Лысый и Алик, и сам впрыгнул в сумку.
      - Ай да Кыся!.. Ай да умница... - ласково сказал Водила и очень трогательно погладил меня своей шершавой огромной лапой.
      Уже из сумки я видел, как Хозяйка вытащила Лолу за поводок из из-под кустов к мусорному баку. Но, Боже мой, в каком виде?!
      Бывший бантик, теперь - мокрая, измочаленная моими зубами, драная, грязно-голубая ленточка - неопрятно свисала до самой земли, роскошная белая шубка свалялась и была вся забита каким-то пересохшим мусором, у сбруйки поводка лопнул один из ремешочков, сбруйка перекосилась, съехала Лоле на морду, и она, лежа на спине, пыталась содрать ее с себя всеми четырьмя лапами. Поэтому из кустов Лолу удалось вытащить только волоком. Хозяйка была в ужасе!..
      Но мне на это было уже наплевать. Уж слишком эта французская говнюшка была целенаправленна! Слишком механистична. Вот уж точно - "ни любви, ни тоски, ни жалости...", как говорил Шура. И потом это гнусное свойство, которое я ненавижу и в Кошках, и в Котах в равной степени. Когда во время ЭТОГО думают только о себе, только о своих ощущениях! Будто партнер для них - всего лишь бездушная трахательная машина.
      Ну, хорошо, - я ЭТО всегда могу. А попадись ей другой Кот? Да у него от такого хамского напора и наплевательского отношения вообще на эту Лолу не встал бы никогда! Несмотря ни на какую ее внешнюю привлекательность.
      Поэтому сейчас, с легким сердцем и пустыми яйцами, я с удовольствием покачивался в сумке, которую нес на своем широком плече мой Водила, и все дальше и дальше удалялся от тех кустов, откуда слышался голос Лолиной Хозяйки:
      - Так ты сделала наконец это свое "пи-пи" или нет, я тебя спрашиваю, лахудра?!
      Туалеты находились рядом с прозрачным магазином, сквозь широкие стекла которого просматривалась почти вся стоянка грузовиков и заправочные колонки под уютными навесами.
      Водила снял с плеча сумку и протянул ее Алику и Лысому:
      - Подержите Кысю, ребята. Я схожу отолью и заскочу в лавочку - чего-нибудь попить в дорожку прихвачу. А ты, Кыся, слушай все, что дяди будут говорить - потом мне доложишь.
      Алик и Лысый рассмеялись, но как только Водила скрылся в туалете, Алик тут же засунул руку ко мне в сумку, тщательно обшарил ее и с улыбкой сказал Лысому:
      - Киса - кисой, а диктофончик тоже мог оказаться в сумочке. Ты уже разговаривал с ним?
      - Да вы что?! Когда? Вы бы видели, что у нас в порту было!..
      - Я видел, - спокойно сказал Алик. - Вы этого кота должны под хвост целовать, идиоты. То есть, не вы идиоты, а те, кто придумал такой способ транспортировки. Инструмент от Бармена получил?
      - Какой инструмент?..
      - Который пиф-паф делает.
      - А... Да, получил.
      - Я так и думал. Вот и засунь его себе в задницу. Или выброси к чертям собачьим. Один кретин дал, второй кретин взял. Когда же вы, наконец, поймете, что тут вам не Россия-матушка - с пистолетами разгуливать. Здесь полиция не шутит и в лапу не берет.
      - А если он не захочет? Как же...
      - Никак. Все, что надо будет, - я сам сделаю.
      В это время мой Водила вышел из туалета.
      - Сейчас, мужики! Секунду. Только в лавку заскочу еще...
      И распахнул перед собой стеклянную дверь магазина. Прямо из сумки я видел через широкие окна, как Водила стал набирать разные продукты в маленькую корзиночку, которую он взял у входа.
      - Бармен сказал, что пакет нужно перегрузить к вам в машину во время ночевки в Нюренберге, - почтительно сказал Лысый и показал на Водилу.
      - А он не собирается ночевать в Нюренберге, - усмехнулся Алик, а у меня мороз пошел по коже. - Ты не видел, сколько он солярки заправил в оба бака? А я видел. И сейчас, смотри, он запасается питьем и едой до самого Мюнхена. С одной стороны, это неплохо - чем дольше товар будет у него в машине, тем меньше риска...
      Ну, надо же! Как этот молоденький сукин сын все просекает?! Вот уж, действительно, "Профессионал".
      А еще я чувствовал, как Алик смотрит на Лысого и холодно прикидывет, когда удобнее всего будет переселить Лысого с этого света на другой - до перегрузки или сразу же после? Ибо теперь нужды в Лысом уже почти не было. Все, что мог, он уже сделал - обеспечил погрузку товара в машину моего Водилы, проследил за отправкой, а вот самое важное - поговорить с Водилой, попытаться его купить, дать возможность "фирме" всегда иметь под руками такого Водилу - мужика крепкого и авторитетного, и судя по всему, к сожалению, очень неглупого, - Лысый так и не смог сделать. То ли перетрусил, то ли упустил подходящий момент для такого разговора, а может быть, и решил сэкономить для себя те пять тысяч зеленых, которые предназначались моему Водиле.
      Теперь, этот глуповатый и алчный лысый человек представлял собою не более, как очень опасное свидетельское звено в этой, и без того бездарной, цепочке. А это звено нужно было еще на корабле отсечь самым безжалостным образом! Там это сделать было так удобно.
      Как только этим безликим московско-ленинградским бездарностям, бессмысленно цепляющимся за неведомые им рукоятки управления гигантского, стремительно рушащегося аэроплана, в котором сидит полтораста миллионов несчастных пассажиров, обреченных на гибель, могла придти в голову такая бессмысленная схема реэкспорта товара?! В то время, когда существует, по меньшей мере, с десяток блистательно зарекомендовавших себя образцов переправки любых наркотиков через любые границы!..
      Все это дерьмо теперь должен своими руками разгребать Алик - человек тонкий, интеллигпентный и глубоко порядочный в своем деле. За достаточно серьезный куш, однако не избавляющий от целого ряда омерзительных ощущений, не говоря уже о прямом риске.
      - Сколько весит этот пакет с фанерой?
      Ответ Лысого сразу же продлил ему жизнь почти до Мюнхена:
      - Сто семьдесят килограммчиков. Полтора метра на полтора. Сам грузил...
      Алик понял, что одному ему такой пакет не перегрузить, а Водила вряд ли будет ему помощником, и милостиво сказал Лысому:
      - Ладно. Поживем - увидим. Тормознем его у самого Мюнхена.
      - Не боись, Кыся. Уж какую-нибудь козу мы им обязательно заделаем! успокоил меня Водила, когда на подъезде к Касселю я закончил рассказ о том, что говорил и про что думал наш новый знакомый Алик.
      Наверное, Водиле показалось, что такого слабого заверения для меня явно недостаточно, и он добавил в своей обычной манере:
      - И на хитрую жопу есть хуй с винтом, Кыся...
      Водила это добавил с такой святой убежденностью, что несмотря на тревожность ситуации и нависшую над нами опасность, я тут же живо представил себе, как может выглядеть "хитрая жопа" и "хуй с винтом"!
      Это показалось мне таким смешным, что я расхохотался по-своему и от хохота свалился со спинки пассажирского кресла прямо на сиденье. Глядя на то, как я валяюсь на спине и от смеха дрыгаю всеми четырьмя лапами, Водила тоже развеселился. И даже спел, как говорит Шура, "ни к селу, ни к городу":
      Ах, не гляди тетя в окошко,
      Твоя щучья голова!
      Твоя дочка согрешила
      Мне на праздничек дала!
      Мы еще немножко с Водилой похихикали - каждый по-своему, а потом я посчитал необходимым не давать ему так уж расслабляться. Мне почему-то все время казалось, что Водила явно недооценивает опасность ситуации. То ли потому, что он с такими штуками никогда не сталкивался, то ли потому, что ощущал себя вот таким большим, сильным, мощно-сексуальным самцом, а это всегда несколько обманчиво гипертрофирует уверенность в самом себе. Со мной тоже иногда происходит такое. Естественно, - в моих собственных масштабах. Но в отличии даже от очень умных и чутких Людей, я обладаю даром предвидения, неким мистически Котово-Кошачьим необъяснимым свойством почти точно предсказывать ближайшее будущее. Я уже об этом как-то говорил.
      Поэтому мы - Коты крайне редко попадаем в неожиданные неприятности. Для того, чтобы вляпаться в нежелательную или опасную историю, Кот в эту секунду должен быть так увлечен каким-то иным событием, что этот данный ему Богом дар - просто не успевает сработать!
      Ближайший пример: наш пустырь... Рыжая Кошка... сачок... Как выражается Шура Плоткин - "коитус интерубтус", то есть - "прерванный половой акт"... Васька-сволочь... Мерзавец-Пилипенко... Ну, и так далее...
      В результате я неожиданно оказываюсь за границей, черт знает на каком расстоянии от собственного дома, а мой Шура Плоткин уже третьи сутки сходит там с ума от горя, мечется, как угорелый по всем окрестным кварталам и спрашивает у каждого встречного: "Вы такого крупного котика не видели?.. У него еще левое ухо разорвано и шрам через всю мордочку?.."
      А я в это время ввязываюсь в отвратительную и опасную уголовщину с наркотиками...
      Слава Богу, сталкиваюсь с очень пристойным мужиком Водилой...
      Слава Мне, устанавливаю с ним Телепатический Контакт по доктору Шелдрейсу...
      ...и теперь мы с Водилой катим уже пятую сотню километров в его огромном грузовом "Вольво" по центральному автобану Германии в толпе самых разных легковых и грузовых автомобилей из всех европейских стран...
      Спереди и сзади нас практически КОНВОИРУЮТ - такая же громадина "Вольво" с этим гнусным Лысым и белый микроавтобусик "Тойота" с жутковатым Аликом за рулем.
      Все же началось с того, что на нашем родном пустыре я самозабвенно трахал ту Рыжую Кошку. И вот что из этого получилось!
      Я снова вспрыгнул на спинку пассажирского сиденья - чтобы лучше видеть дорогу и все вокруг. Умылся, привел себя в порядок и достаточно решительно и волево сказал Водиле:
      "Все, Водила. Все! Закончили хиханьки и хаханьки. Вернемся к козе".
      - Какой еще "козе"?! - удивился Водила.
      "Которую ты обещал заделать Лысому и Алику".
      - А... Это только так говорится - "заделать козу". Тут надо будет соображать по ходу...
      "Нет. Мы должны все продумать заранее. Может случиться так, что у тебя не будет времени соображать по ходу".
      - А что ты предлагаешь, Кыся?
      "Полное смирение! Никакого героизма. Они оба вооружены, а..." - закончить мысль мне не удалось, потому что Водила прервал меня и закончил за меня ее сам:
      - ...а против лома - нет приема, да, Кыся? Это ты хочешь сказать?
      Ура-ура-ура! Да здравствует гениальный доктор Ричард Шелдрейс! Да здравствуют Люди, решившие перевести и издать эту книгу у нас в России! Шура говорил, что сегодня это равносильно подвигу или самоубийству. Он имел в виду именно такие книги.
      И, конечно же, да здравствует мой Шура Плоткин, который от одиночества (Я - не в счет. Я - Кот. Я говорю о Человеческом одиночестве) насобачился читать мне вслух разные умные книжки!
      А чуть ли не ежедневные половые упражнения с разными девицами или Кошками, как выяснилось, от одиночества не спасают. Это я и по себе знаю.
      Хорошо еще, что у меня нет халата! Счастье, что Котам халат не положен. А то все Шурины девицы по утрам напяливают на себя его старый махровый халат, и спросонок наблюдать за этой процедурой несколько диковато - халат один и тот же, а бабы в нем разные! Одной - халат короток, у другой - волочится по полу, кому-то - широк, у кого-то не сходится на груди. И если смотреть сзади - на тот же самый воротник каждое утро свисают абсолютно разные волосы. Беленькие, черненькие, коричневые... Короткие и длинные, вьющиеся и прямые, густые и жиденькие...
      Иногда это смешно и забавно. Иногда грустно. Шуру жалко.
      Как-то утром он признался мне, что от этого зрелища ему очень хочется повеситься. Но это было уже в русле его любимой пословицы - "Чем лучше с вечера, тем хуже утром", поэтому я не очень разволновался и посоватовал ему сделать хотя бы недельный перерыв. Шура послушался и за это время написал, как потом все говорили, самый лучший рассказ в своей жизни!
      - Ты про кого это, Кыся? - осторожно спросил меня Водила.
      "Да, так... Ты не знаешь. Про одного своего друга".
      - Давай, Кыся, не отвлекаться, - сказал мне Водила, и я услышал в его голосе легкие нотки ревности. - Значит, ты считаешь, что я должен взять у них пять штук зеленых, на все согласиться и помочь им перегрузить пакет? А они мне сразу же после этого засандалят пулю в лоб! Да?
      "Нет, не сразу", - подумал я...
      ...И вдруг, сначала не очень отчетливо, а протом все яснее и яснее УВИДЕЛ, как это произойдет! Вот ОНО - наше, Кошачье-Котовое! Я же говорил!.. Это внезапное озарение БУДУЩЕГО. Как? Что? Откуда?.. В голове не укладывается... Но ЭТО же ЕСТЬ!!!
      - А если я не захочу остановиться? - донесся голос Водилы.
      "Ты будешь вынужден это сделать", - с сожалением заметил я...
      ...Я УВИДЕЛ, как за двести метров до съезда с автобана к "зоне отдыха", в темноте, пронзенной фарами десятков машин, когда от невидимого горизонта в глухое черно-лиловое небо стало вздыматься гигантское дрожащее зарево вечернего Мюнхена, с нами поравнялся белый микроавтобусик "Тойота".
      Правое стекло его кабины автоматически опустилось, и оттуда высунулась худенькая рука Алика с большим пистолетом, на котором был навинчен длинный глушитель...
      Я на слышал, я ВИДЕЛ тот выстрел! Наша машина резко вильнула, Водила выматерился, с трудом выровнял огромный грузовик и стал притормаживать.
      - Передний скат, бля, спустил, сука!.. Ну, надо же?!
      ...Потом видение стало терять четкость, помню только, что мы тремя машинами - Лысый, мы и Алик - съехали на параллельную автобану пустынную и почти неосвещенную "зону отдыха", отгороженную от проезжей части шоссе густым кустарником и высокими деревьями... Что-то явно происходило, но что - разобрать было уже трудно, да, честно признаться, я и побаивался так уж пристально вглядываться в ЭТО БУДУЩЕЕ...
      Кажется, потом еще кто-то подъехал... На зеленой машине. И Водила стал, вроде бы, менять переднее колесо...
      Или, наоборот, кто-то уехал?.. А может быть, нас было всего только четверо - Водила, Лысый, Алик и я?..
      Я почему-то сидел на крыше кабины нашего грузовика...
      - Кыся, а Кыся!.. - услышал я голос Водилы. - Ну-ка, очнись, родимый. Ты чего это замер, как памятник Ленину? Гляди, чего я тебе купил на той заправке!..
      Я с облегчением вернулся в сиюсекундное НАСТОЯЩЕЕ, в предвечерний, но еще светлый день, в несущуюся нам навстречу дорогу, глубоко вздохнул и даже слегка помотал головой, стряхивая с себя остатки мистического наваждения, которое позволило мне на несколько секунд заглянуть в БУДУЩЕЕ...
      Впереди нас по-прежнему катил грузовик Лысого, и в правом большом боковом зеркале я видел бегущую за нами "Тойоту" Алика.
      - Кыся... У тебя совесть есть? Я тебе кыскаю, кыскаю, и так, и эдак, а ты - ноль внимания... - обиделся Водила.
      Я спохватился, потерся мордой о Водилино ухо и виновато промурчал: "Прости, Водила... Задумался. Извини меня, пожалуйста..."
      - То-то же! - обрадовался Водила. - Я говорю, глянь, чего я тебе на дорожку в той лавке припас!..
      И Водила выкладывает на мое сиденье коротенькую колбаску величиной с нормальную сардельку в прозрачной упаковке, сквозь которую видно, что это никакая не колбаска, а самый настоящий сырой фарш! Такой же, как тот, который я лопал в столовой на Ганноверской заправке. Только там это называлось "Татарский бифштекс".
      Я спрыгнул со спинки кресла вниз на сиденье, обнюхал эту колбаску и... несмотря на то, что она была с обоих концов запакована металлическими скобками, я все-таки почувствовал, что к фаршу там явно примешан и сырой лук, с которым у меня с детства натянутые отношения.
      Мне очень не хотелось огорчать Водилу и я промолчал. Но Водила тут же сказал:
      - Я посмотрел там в столовке, как ты этот фарш трескаешь, так сразу сообразил - надо моему Кысе эту хреновину на дорожку купить. "Цвибельнвурст" называется. Там лучок, приправки всякие. Я его лично - жутко обожаю! Но ты не стесняйся, если тебе с луком не по вкусу - кайн проблем! Я и ветчинкой отоварился. Так что - выбирай. И молока я тебе пакет купил. Честно скажу - пожиже. Всего полтора процента жирности. А то... По себе знаю, я как тут в Германии нормального молока попью, потом дрищу, как умалишенный! Извини за выражение - сутки с горшка не слезаю... Непривычные наши русские желудки к нормальному молоку - нам, как всегда, подавай разбавленное, бля...
      Спустя часа полтора стало быстро темнеть. Встречные машины уже почти все шли с зажженными фарами. Мы тоже включили "ближний свет", как сказал мне Водила.
      Теперь, когда за окнами стала опускаться на землю темно-серая мгла, в нашей кабине, достаточно симпатичной и при дневном освещении от мягкой зеленой подсветки приборов, - стало удивительно уютно и благостно.
      На какое-то мгновение вдруг показалось, что нет в мире никакого кокаина, пистолетов с глушителями, Барменов, Лысых, и разных профессиональных Аликов...
      Будто бы всякие Пилипенки, Васьки, сачки, тюремные фургончики, отвратительные и уродливые, кустарные шапки из несчастных, когда-то свободных Котов, Кошек и Собак, - просто кем-то выдуманы! Будто все это рождено чьей-то злобной фантазией, чьим-то больным воображением, воспаленным ненавистью ко всему нормальному и живому.
      - Нет, Кыся, нам главное, чтоб нас никто до Мюнхена не тормознул! упрямо сказал Водила, напрочь разрушив мои сладкие иллюзии, навеянные мягким светом приборного щитка. - Не станут же они пулять в центре большого города?! Там-то мы уж как-нибудь отмахнемся. Мне бы товарища "Калашникова". Я бы им, блядям, показал светлое будущее! Ладно, хер с ними пока... Давай-ка перекусим лучше.
      Очень ловко, не снижая скорости и не снимая левую руку с руля, одной правой рукой и зубами, Водила разорвал целлофановый пакет с ветчиной, "колбаску" с фаршем, открыл коробочку с сыром и вытащил булочки. Все это он разложил на бумажном полотенце прямо на моем сиденьи и для себя открыл большущую бутылку "Кока-колы". Мне же Водила ухитрился налить молока в неизвестно откуда появившуюся квадратную пластмассовую коробочку.
      - Ты не брезгуй этой посудкой, - сказал мне Водила. - Она из-под мороженого, чистая. Я ее специально для тебя в лавке попросил. Так что прошу к столу, Кыся!..
      А через два с половиной часа произошло то, что я уже один раз ВИДЕЛ...
      Когда до Мюнхена оставалось километров десять, и в лилово-черном небе уже светилось гигантское розовое зарево большого вечернего города, я увидел, как белый микроавтобус "Тойота" выехал из правого ряда в средний, мгновенно поровнялся с нами, а затем...
      Вымотанный дальней дорогой Водила смотрел только вперед. Я же, чтобы лучше видеть, что произойдет дальше, перелез со спинки своего кресла на спинку кресла Водилы и привалился боком к его затылку. Мало ли куда еще захочет выстрелить этот страшненький Алик?.. А так я хоть смогу успеть наклонить голову Водилы пониже.
      Водила рассмеялся, сказал мне хриплым от усталости голосом:
      - Точно, Кыся... Давай, помассируй мне шею, а то затекла, черт бы ее побрал! Старею, Кыся. Мать ее за ногу - судьбу шоферскую...
      Затем я увидел, как автоматически опустилось правое стекло кабины "Тойоты" и оттуда высунулась худенькая рука Алика с большим пистолетом и навинченным длинным глушителем из американских телевизионных сериалов. Мало того, я увидел лицо Алика... Левой рукой он держал руль, поглядывая на дорогу, бежавшую нам навстречу со скоростью сто двадцать километров в час, и старался перегнуться от руля в нашу сторону так, чтобы точно попасть из пистолета нам в левое переднее колесо. В какой-то миг он увидел меня, стоящего на задних лапах, в ужасе прилипшего к стеклу, и тут произошло то, чего не было в том моем ВИДЕНИИ! Алик усмехнулся, подмигнул мне весело, и выстрелил... Выстрела я не слышал. Я только почувствовал, как резко вильнула наша машина в сторону, услышал, как под нашей кабиной что-то тревожно зашлепало, и Водила хрипло выматерился такими словами, каких я не мог бы услышать ни в каком своем самом фантастическом видении.
      "Ах, ебть!.. Передний скат спустил, бля, сука!!! Мать их..." - были самыми-самыми приличными. Просто для детей дошкольного возраста. Остальные слова были чудовищным и бессмысленным нагромождением омерзительно грязного мата, призванного выразить всего лишь два нормальных человеческих ощущения - злости и удивления. Под нескончаемые матюги Водила стал притормаживать, и когда в свете наших фар появилась табличка "Р" 200 м", хрипло выдохнул:
      - Слава те, Господи!.. Есть хоть куда съехать...
      ...Все было, как в моем видении - параллельная автобану "Зона отдыха", скрытая плотным высохшим кустарником и деревьями, слабый свет трех фонарей, врытые в землю деревянные столы и скамейки, мусорные баки и... И то, чего я не мог бы вообразить себе даже в самом ярком своем озарении - чистенький, веселый домик с двумя дверцами, на одной из которых красовался маленький силуэтик женской фигурки, на второй - мужской.
      Но Водила мой был сейчас так раздражен, что обрушился даже на это достижение немецкой дорожной цивилизации:
      - Сральник они умудрились поставить, а нормально осветить площадку кишка тонка, ети их в глотку мать! Все экономят, суки! А у меня, бля, скат спустил...
      "Он не спустил, - сказал я Водиле. - Это Алик прострелил тебе колесо, чтобы ты остановился..."
      - Та-а-ак... Тогда приплыли мы с тобой, Кыся, - потерянно проговорил Водила и остановил машину под слабым светом двух фонарей. - Что делать-то будем?..
      В боковом зеркале я видел, как сзади к нам уже подъезжала "Тойота" Алика. Я понял, что нельзя терять ни секунды:
      "Соглашайся на все! Нужно выиграть время... Что-то должно произойти! Я чувствую - нам что-то поможет!!!"
      Я врал самым беспардонным образом! Ничего я не чувствовал! Никакой помощи ниоткуда не ждал... Но мне так нужно было сейчас хоть как-то взбодрить Водилу... Я же видел, как неожиданно этот большой, сильный и решительный Человек вдруг растерялся и утратил над собой контроль. Он даже внешне обмяк - будто из него воздух выпустили...
      "Не нервничай! Умоляю - возьми себя в руки. У тебя есть какое-нибудь оружие?" - я дале взмок от напряжения, чего с Котами никогда не бывает.
      Водила достал из-за спинки своего кресла метровый кусок электрического кабеля толщиной с бывшую краковскую колбасу:
      - Вот... От хулиганья держу. Когда ночью из гаража возвращаюсь.
      "Отлично!!! Прекрасно!.. - фальшиво возликовал я только для того, чтобы поддержать в Водиле боевой дух сопротивления. - Засунь свой кабель под куртку. Держи его наготове..."
      Спереди на нас надвигался задним ходом грузовик Лысого. Нас попросту запирали со всех сторон!
      - Ты ж смотри, чего делают... - в отчаянии проговорил Водила.
      "Водила! Послушай... Что ты обычно делаешь, когда у тебя спускает колесо?" - быстро спросил я.
      - Ставлю запасное...
      "Замечательно! Начинай немедленно ставить запасное, будто ничего не произошло. Ни слова о том, что ты знаешь, КАК спустило это колесо. На всякий случай не выключай мотор. Ты сможешь им объяснить, почему ты его не выключаешь?"
      - Смогу.
      "Очень хорошо!.. Я попытаюсь тебя подстраховать, как смогу. Помни, Водила, я все время с тобой! Начинаем... Пошел, Водила!.."
      Водила засунул кусок электрического кабеля под куртку, застегнулся, открыл дверь кабины, тяжело спрыгнул на землю и несколько раз присел, разминая затекшие ноги.
      Я тут же вскарабкался на крышу кабины и уселся, будто бы ни в чем не бывало. Единственное, что могло бы выдать мое волнение, это внезапно напавшая на меня нервная зевота. Но такое понять могли бы только Коты, Кошки и Шура Плоткин.
      Кстати, по любимому выражению того же Шуры Плоткина, - "дальше все шло уже, как в посредственном кино":
      ...Лысый выскочил из кабины - правая рука в кармане куртки. Он явно не последовал совету Алика - засунуть пистолет Бармена себе в задницу, достал его из заначки и теперь в кармане сжимал его рукоять потной и скользкой от страха ладонью.
      - Ну, ты даешь! Ты чего в Нюренберге на ночевку не встал?! Я тебе что, двужильный?! - начал он тут же орать на моего Водилу. - Куда тебя, бля, понесло?..
      - Вольному - воля, спасенному - рай, - неожиданно очень спокойно проговорил мой Водила и стал натягивать брезентовые рукавицы. - Устал - остановись, отдохни. Хочешь спать - залезай в койку и дави ухо. Чего ты за мной поперся? Ты чо, в детском саду, что ли?
      Водила надел рукавицы и стал доставать разные инструменты, вытаскивать запасное колесо.
      Тут, наконец, вылез из своей "Тойоты" и Алик. Внимательно огляделся и, не подходя близко, улыбаясь спросил Водилу:
      - Чего бы тебе двигатель не заглушить?
      - Аккумулятор - говно. Банка замыкает - идет саморазряд... Заглушу, потом ни в жисть не завести. Пускай пока на генераторе помолотит, - легко ответил Водила, не прекращая что-то доставать, что-то отвинчивать...
      В голосе его не было даже намека на растерянность, на испуг. Человек делал свое привычное дело и был абсолютно уверен в благополучном его исходе.
      Ай да Водила! Как мгновенно сумел перестроиться!
      Я так и знал, что он очень сильный Человек! Поэтому он имеет полное право и на минутную растерянность, и на естественное чувство страха, и на целый ряд слабостей, совершенно нормальных для всех нас. Ибо ни о чем не думают и ничего не боятся - одни идиоты. У нас в Питере среди уличных Котов, десятками погибающих под колесами автомобилей, таких кретинов величайшее множество!
      Но тут в руке у Алика внезапно появился уже знакомый мне большой автоматический пистолет с глушителем, и Алик ласково, но твердо сказал:
      - Внимание, детки! Не двигаться! Или, как говорят наши друзья немцы "Кайне бевегунг!" А то эта штучка, которая у меня в руке - очень быстро стреляет. А теперь, детки, начнем передачу "В гостях у сказки". Ты, жлоб с деревянной мордой...
      Алик навел пистолет на Лысого:
      - Я тебе что сказал, болван? Чтобы ты даже не притрагивался к оружию. А ты?.. Вот теперь осторожно и аккуратненько возьми там у себя в кармане свой пистолетик за ствол двумя пальцами... За ствол, а не за рукоятку! Только двумя пальцами - большим и указательным. Понял, дубина? И по моей команде будешь тихохонько вытаскивать его из кармана. И даже не мечтай, что ты сможешь выстрелить раньше меня. Ясно?
      - Да... - в ужасе выдохнул Лысый.
      - Тогда прекрасно, - улыбнулся Алик и подмигнул моему Водиле. - Вот видишь, какой он у нас понятливый?
      Водила молчал, со спокойным интересом переводил взгляд то на Лысого, то на Алика. Но я чувствовал, что в его голове сейчас творится черт знает что!..
      Я перепрыгнул с крыши кабины на фургон и, будто ни в чем не бывало, неторопливо прошел по нему к задней части фуры - поближе к Алику. Когда Алик со своим пистолетом оказался почти подо мной, я уселся и стал (с понтом) умываться. А сам весь напружинился, приготовившись к прыжку. Кто его знает, а вдруг он начнет целиться в моего Водилу?
      - Так ты все понял? - переспросил Алик и двумя руками поднял пистолет до уровня лба Лысого. - За ствол двумя пальцами... А теперь вынимай эту бяку, детка. И не трясись. Вынимай, вынимай...
      Лысый медленно вытащил свой пистолет из кармана куртки так, как ему приказал Алик - за ствол и только двумя пальцами.
      - Умничка, - похвалил его Алик, продолжая держать Лысого на мушке. А теперь сделай два шага назад, подними крышечку мусорного бака и брось туда эту гадость. Вот так... Молодец! И отойди от бака к чертовой матери.
      Алик перевал ствол пистолета в сторону моего Водилы, а я в свою очередь присел на задние лапы и свесил голову вниз с фургона, чтобы в одно мгновение влететь когтями всех четырех лап в физиономию Алика.
      Есть у нас, у Котов, такой специальный приемчик. В обычных драках он практически никогда не применяется. Им пользуются только тогда, когда бой идет уже не на жизнь, а на смерть: ты прыгаешь на противника, выставив вперед все четыре лапы с выпущенными на всю длину когтями. Передними лапами вцепляешься во что угодно - в голову, в грудь, в глотку противника. И вплотную притягиваешь его к себе. А когтями задних лап, несколькими мощными ударами, разрываешь врага до внутренностей!
      Это, как говорится, Последний Шанс, - у нас, у Тигров, у Пантер, у Леопардов... Короче, у всех Котово-Кошачьих!
      - А ты, не торопясь, расшнуровывай фуру, - сказал Алик моему Водиле. - Там одна пачечка у тебя в накладной не числится.
      - Что еще за "пачечка"? - чуть напряженно спросил Водила.
      - Много будешь знать - не успеешь состарится. Не станешь задавать глупые вопросы - получишь пять штук зеленых и предложение на дальнейшее сотрудничество. Каждый рейс - на тех же условиях. Так я говорю? - посмотрел Алик на Лысого.
      - Так, так!.. - в испуге Лысый мелко закивал головой и вытащил из кармана джинсов пачечку в пять тысяч долларов.
      - Устраивает? - спросил Алик у Водилы.
      "Соглашайся, Водила!!! - мысленно завопил я всеми своими мозговыми извилинами. - Тяни время!.. Что-то должно произойти! Миленький Водила, подожми хвост, не показывай зубы - соглашайся на все! Сам же говорил против лома нет приема... А "козу" мы им потом все равно обязательно заделаем! Соглашайся!"
      "Не гони картину, Кыся... - ответил мне по доктору Шелдрейсу мой Водила. - Чем быстрее сдамся - тем меньше мне будет веры!"
      Водила недоверчиво посмотрел на доллары, спросил у Алика:
      - Где гарантия, что это не фальшак?
      Не опуская пистолет, Алик симпатично и весело рассмеялся:
      - Вот это уже деловой разговор! Тут ты прав - когда имеешь дело с вашими сегодняшними россиянами - гарантий никаких. Но если в этой пачке хоть одна бумажка окажется липовой, я тебе сам заменю ее на любую валюту. Естественно, по курсу на день обмена.
      - Ну, смотри. Ты сказал!.. - и Водила стал расшнуровывать задний клапан фургона.
      Но в эту секунду я - первый, с крыши фургона, а мгновением позже и все трое внизу - Алик, Лысый и Водила увидали, как в "Зону отдыха" прямо с автобана неторопливо стали вкатываться две ослепительные фары "дальнего света", а выше фар режущим, тревожным посверкиванием крутились два синих проблесковых полицейских фонаря!
      Алик моментально засунул пистолет под брючный ремень, запахнул куртку и тихо сказал Водиле:
      - Ставь запаску... Разговаривать буду я. Кто пикнет - покойник.
      С телепатическим криком: "Вот видишь, Водила! Я же говорил, что что-то должно произойти!" - я промчался по всей крыше фургона, перепрыгнул на кабину нашего грузовика и уселся как раз над своим Водилой, который уже позвякивал инструментами у простреленного переднего колеса.
      Неожиданно на боку надвигающейся на нас полицейской машины - выше фар, но ниже синих проблесковых фонарей - вспыхнул мощный прожектор и залил белым слепящим светом всю "зону отдыха", наши три машины, Алика, Лысого, Водилу и меня.
      Полиция подъехала совсем близко, поразглядывала нас, выключила прожектор, поменяла "дальний" свет на "ближний" (про это мне уже Водила все объяснял) и заглушила свой двигатель.
      Теперь, когда их сильный свет не бил по глазам, сразу стало видно, что полиция приехала на зелено-бежевом автобусике, чуть побольше Аликовой "Тойоты".
      Их было четверо - трое совсем еще мальчишки лет двадцати-двадцати трех, а четвертый - возраста моего Водилы. Он держал в руке длинный собачий поводок и с трудом вытаскивал из машины сонную упирающуюся овчарку, которой все было до лампочки. Ей хотелось спать, и она не собиралась вылезать из теплой машины, пока ее художественный руководитель не догадался показать ей на меня, сидящего на крыше кабины, и сказать ей:
      - Гляди, Рэкс! Кошка, кошка!..
      Тут Рэкс проявил ко мне некоторый слабый интерес и для порядку пару раз на меня гавкнул.
      - Заткнись! - сказал я ей по-нашему, по-животному.
      Овчарка тут же заткнулась, села и, склонив голову набок, стала удивленно маня разглядывать.
      Тут я вынужден кое-что объяснить. Обычно, когда Собака склоняет голову набок и, якобы, внимательно смотрит и слушает, Люди приходят в такой умилительный восторг, что готовы ей лапы целовать! Людям всегда кажется, что склоненная набок голова Собаки - это признак ее мудрого и доброго внимания.
      На самом деле, все категорически наоборот! Это первый признак Собачьего идиотизма. Когда "Собачка склоняет головку набок", значит, она ни хрена не понимает и находится в состоянии полной и беспросветной дебильной растерянности!
      Не верите? Почитайте Конрада Лоренца - "Человек находит друга". Превосходная книжка! Когда мы с Шурой Плоткиным читали в этой книге про "склоненную набок собачью головку" (вернее, когда Шура мне это читал) мы так хохотали, так веселились, так полюбили эту книгу, что долгое время она была у нас просто настольной, как и книга доктора Ричарда Шелдрейса.
      Шура потом признался, что, прочитав Конрада Лоренца, он стал с гораздо меньшим почтением относиться к Собакам, и с неизмеримо большим - к Котам.
      Все, все! Я прошу прощения... Сейчас и немедленно я вернусь к основному сюжету. Помню, еще мой Плоткин говорил, что криминальный сюжет должен развиваться стремительно, а любые отклонения от основной линии идут только во вред рассказываемой истории. Но, когда я вижу Собаку, склонившую голову набок, я не могу удержаться от того, чтобы не вспомнить Конрада Лоренца и его книгу - "Человек находит друга"!
      - Добрый вечер, - по-немецки сказал один из молодых полицейских и спросил моего Водилу: - Почему мотор не выключен?
      - Батарея - капут, - ответил Водила, не прекращая работы.
      - А с колесом что? - спросил другой.
      - На гвоздь напоролся, - беспечно проговорил Алик и сочувственно рассмеялся. - Наверное, только русский грузовик может найти гвоздь на немецком автобане!..
      - Нет, почему же? - возразил третий. - Это случается довольно часто. Странно только, что лопнуло переднее колесо. Обычно, переднее колесо поднимает гвоздь, а пропарывается уже заднее.
      - Рихтиг, - сказал мой Водила, - дескать, "правильно".
      - Говорите по-немецки? - спросил Водилу руководитель Рэкса.
      - Айн бисхен. Немного... Майне фройнд гуте дойче шпрахен, - и Водила кивнул на Алика. - Поговори с ними, Алик, по-ихнему...
      Я заметил, что Водила ускорил темп работы и понял, что он хочет поставить запасное колесо именно в присутствии полиции. Чтобы, когда полиция уедет, наша машина была бы уже на ходу. Что он придумал, я не мог разобрать - в голове у Водилы была какая-то лихорадочная каша. Но я понял единственное - мы обязаны быть на колесах!
      Лысый стоял в паническом перепуге, словно дерьма в рот набрал.
      - Приготовьте, пожалуйста, ваши бумаги, - сказал молоденький полицейский.
      Он именно так и сказал - "пожалуйста" и "бумаги". А не "Па-а-апрашу документики!", как у нас. Я совершенно не собираюсь идеализировать немецкую полицию, и это будет отчетливо видно из дальнейшего, но вот это "пожалуйста" мне у них очень понравилось.
      - Возьми у меня в верхнем кармане куртки, - сказал Водила Лысому. Рукавицы худые, руки все равно грязные...
      И пока Лысый предъявлял свои документы, пока доставал документы моего Водилы, а совершенно не теряющий присутствия духа Алик весело показывал свои "бумаги" и непрерывно болтал с полицейскими о том, как он встретил своих бывших земляков в Ганновере, как взялся помочь им с немецким, если возникнут в дороге какие-нибудь затруднения, - я напрямую сказал этому задроченному Рэксу:
      - Рэкс! Не рычи и не скалься. Хоть на минуту забудь о вековом антогонизме! Не смотри на меня сейчас как на КОТА. Считай, что в эту секунду, я для тебя источник очень важной служебной информации!
      - Пошел ты, знаешь куда.... - ответил мне этот хам. - Тоже мне - "источник информации"! Шайзе...
      Но я решил, что вытерплю все! И постарался сказать самым мирным тоном:
      - Рэкс, дорогой!.. Да подавись ты своей Собачьей фонаберией! Будь проще. У нас в машине сто килограмм кокаина, понял, немецкое твое рыло?! А этот худенький Алик - убийца! Как говорят в России - "Исполнитель"! Как только вы уедете - он сразу же застрелит моего и вон того - Лысого. Тоже, кстати, бандюга. Неужели ты сам не чувствуешь, как от этого Алика разит оружием?!
      - У моих у всех тоже оружие. Я не могу принюхиваться к каждому встречному и поперечному. Будет приказ - понюхаю.
      - Ты милицейская Собака или нет?! - заорал я на Рэкса.
      - Нет. Я - Собака полицейская.
      - Один черт! А раз ты полицейская Собака, ты обязана...
      - Без приказа я не имею права.
      - Идиот безмозглый! Чиновничья твоя морда!.. Какой тебе еще нужен приказ?! Вот - ты, а вот - преступник! Хватай его!
      - А где приказ? - тупо спросил Рэкс и, конечно же, "склонил головку набок". - Существуют определенные инструкции...
      - Рэкс, браток!.. Плюнь ты на инструкции! Ты же представитель такой страны, с такими дорогами, с такими "Хунде-барами"!..
      Я уже не знал, как еще польстить этому тупице!
      - Хоть раз в жизни прояви инициативу, дубина! Тебя же будут потом на руках носить! На всех углах расхваливать...
      - Я никому и никогда не позволяю носить себя на руках, - с достоинством ответил Рэкс. - И хвалить меня тоже не надо. Мне достаточно, чтобы меня не ругали и не уволили.
      Я думал, что я сейчас лопну от бессилия и злости! Я спустился с крыши по открытой двери в кабину, а уже оттуда спрыгнул на землю и сел прямо напротив Рэкса, чем несколько ошарашил и его, и всех вокруг.
      - Я обращаюсь к тебе как Животное к Животному! - прямо сказал я Рэксу. - Ты наконец это можешь понять, кретин ты зацикленный?!
      - Если ты будешь оскорблять меня при исполнении служебных обязанностей, я задам тебе трепку, - строго сказал Рэкс.
      - И останешься минимум без одного глаза, - пообещал я ему. - За это я тебе отвечаю. Да еще и морду располосую так, что тебя никто не узнает. А кому в полиции нужна одноглазая Собака? Вот тут-то тебя точно вышибут пинком под хвост с государственной службы. Тем более, что свои прямые служебные обязанности ты исполнять отказываешься. Шлемазл!..
      Это всегда так Шура Плоткин говорил, когда сталкивался с каким-нибудь абсолютно умственноотсталым типом. Причем, насколько я понял, Шура и сам не знал, что такое "Шлемазл". Однажды он сказал мне, что это было любимое ругательство его бабушки. И оно ему еще в детстве очень понравилось. Понравилось, как звучит.
      - Шлемазл... - с разными интонациями повторял Шура. - Шлемазл!.. Нет, в этом что-то есть... Ты слышишь, Мартынчик? Шлемазл - и этим все сказано!
      Одним глазом я следил за этим вонючим Рэксом - чтобы он меня сдуру не цапнул, а вторым поглядывал на Водилу и видел, что наш грузовик уже прочно стоит на новом колесе, простреленное валяется рядом, а Водила убирает инструмент в железный ящик с ручками.
      Я решил сделать последнюю попытку:
      - Послушай, шлемазл! - сказал я этому Рэксу. - У тебя хоть с твоим Шефом есть Контакт?
      - Какой еще "контакт"?
      - Телепатический, - терпеливо объяснил я.
      - А что это такое?
      - Ну, Он тебя понимает?
      - Нам достаточно того, что я Его понимаю. Он приказывает, я делаю. А больше нам ничего не положено.
      - Но ты можешь рассказать ему все, что я тебе говорил? - продолжал допытываться я.
      - Стану я ему забивать голову всякими Кошачьими бреднями!
      Вот тут я унизился до того, что не вмазал ему по рылу за такую в высшей степени оскорбительную фразу, а покорно попросил еще раз:
      - Может быть, Ему это не покажется такими уж бреднями. Попробуй, Рэксик, а?..
      - Какой я тебе еще "Рэксик"?! Ты как разговариваешь с полицией?! вдруг зарычал этот болван и рванулся ко мне.
      Я сходу врезал ему пару раз по харе когтями и мгновенно очутился на крыше кабины.
      - Эй, Кыся! Ты чего собачку обижаешь? - крикнул мне Водила.
      Впервые в жизни мне дико захотелось выругаться страшным Человеческим матом! И чем грязнее - тем лучше... Мне захотелось выплеснуть на голову этой тупой полицейской Псине поток всех возможных и невозможных Людских матерных слов в самых чудовищных и тошнотворных комбинациях, которые я когда-либо слышал у нас в России!
      Но матюги так и застряли у меня в глотке, потому что полицейские сказали всем "Гуте райзе!" - что-то вроде "Счастливого пути...", втащили своего озверевшего болвана Рэкса в машину и уехали. А мы с Водилой остались нос к носу с Лысым и Аликом.
      Вот когда я понял, что нам с Водилой надеяться не на кого! Если мы не спасем себя сами, нас никто не спасет. Тем более, что в руке у Алика снова появился его большой пистолет.
      Неожиданно в моей голове вдруг возник негромкий голос Водилы: "Не психуй, Кыся. Не дергайся. Как-нибудь выгребемся. Ты там сверху приглядывай за Аликом. Вдруг он стрелять захочет..."
      Вслух же Водила сказал:
      - Ну что, будем перегружать вашу пачку?
      - Вот это молодец! - восхитился Алик. - А я уж думал, что тебя придется снова уговаривать.
      И Алик выразительно помахал пистолетом.
      - Пять штук на дороге не валяются. А если потом еще с каждого рейса так же... Как говорит мой Кыся - чего мне хвост задирать и зубы скалить? - ухмыльнулся Водила.
      - Ах, у тебя еще и Кот говорящий?! Ну, ты грандиозный мужик!
      Алик был удивительно артистичен! Он все время во что-то играл. В "милую мальчишескую беспечность" и "хорошее настроение" с дорожной полицией, в "восхищение" моим Водилой, в "простоту" и "рубаху-парня", в "располагающую открытость". Играл широко, легко, без пережима, целиком отдаваясь только что сочиненному образу.
      Однако, с Лысым он был строг и неумолим. Но это тоже была своего рода игра - этакий маленький спектакль в расчете на трусливого и неумного зрителя.
      Иногда он терял над собой контроль - всего лишь на секунду, и глаза его становились жесткими, слишком явно оценивающими каждое чужое движение, каждое слово, каждую интонацию. И я видел, что выстрелить он был готов в любое мгновение.
      Ах, если бы он мог сам перегрузить эту дурацкую "фанерную" пачку с кокаином в сто семьдесят кило весом в свою "Тойоту"! Он бы просто не медля, по выражению Бармена, "отправил бы гулять по небу" и Лысого, и моего Водилу. В таком деле - лишние люди никому не нужны. Это мне еще по дороге Водила объяснил.
      Я мотался по крыше кабины и по верху фургона, стараясь все время находиться над Аликом и его страшненьким пистолетом. Волей-неволей я пытался настроится на ЕГО волну, чтобы попробовать хоть как-то предупредить грядущие события. Мысленно я призывал на помощь все наше Кошачье-Котовое НЕОБЪЯСНИМОЕ - то, что дает нам возможность непонятным образом ПРИДВИДЕТЬ СЛУЧАЙ...
      В чистом виде я этого так и не смог сделать - он был слишком сильной личностью для меня! Но внезапно я понял, что зато установил с Аликом какой-то странный, необычный, Односторонний Контакт. По принципу - я тебя вижу, а ты меня - нет. То есть, я для него оставался закрыт, а он для меня - будто голенький...
      Я увидел, что он страшно нервничает! Не потому, что, как только кокаин будет перегружен в его машину, ему придется отправить на тот свет двух человек. Это дело привычное. Это, в конце концов, его профессия. А вот то, что обычная, паршивенькая дорожная полиция совершенно случайно заехала в эту идиотскую "Зону отдыха" и внесла в свой компьютер данные документов моего Водилы, Лысого, а вместе с ними и Алика, - вот это может грозить осложнениями. Естественно, после того, как найдут трупы этих русских.
      Кстати, по пять тысяч долларов на трупах нужно будет оставить. Такие деньги - не стоят пачкотни. Как обычно, полиция отнесет это к разряду "внутренние разборки русской мафии". А деньги (если они, конечно, долежат у покойников до приезда полиции!) будут лишним подтверждением этой славной версии. Теперь такое стало в Германии столь привычным, что перестало быть сенсацией. Ну, мюнхенский "Абендцайтунг" напечатет фотографии застреленных и выдаст крупный бездарный заголовок: "Кремль протягивает щупальцы к Баварии!". Русскоязычная берлинская газетка "Европа-Центр" опубликует небольшую заметочку, подчеркнув, что у них в Берлине еще не то бывает!.. Наверняка, откликнется многостраничный и тоже русский Лос-Анджелесский альманах "Панорама" - у них здесь есть свой корреспондент. И все!..
      На следующий день уже все об этом забудут, потому что в мире есть вещи поглобальнее - Босния, Чечня, землетрясения, наводнения, извержения вулканов, неонацизм и скандальные разводы принца Чарльза с принцессой Дианой или манекенщицы Клаудии Шифферс с фокусником Давидом Копперфильдом.
      Алик же завтра утром сдаст товар кому надо, получит гонорар за доставку и устранение двух свидетелей, заберет свою маму и укатит с ней в Италию, в Лидо-ди-Езоло, где на пятнадцати километрах пляжной косы умудрилось расположиться пятьсот отелей любого калибра! Поди-ка, найди там Алика. Тем более, что они с мамой покатят туда совсем не с теми документами, которые зарегистрировал компьютер дорожной полиции. И уж, конечно, не на этой машине...
      Он покажет маме Венецию - туда всего полчаса езды по хорошей дороге, покатает маму на гондоле по всем вонючим веницианским каналам, и гондольеры в одесских соломенных канотье с яркими лентами на тульях будут говорить маме - "синьора" и вежливо помогать ей сесть в гондолу и выйти из нее. Алик повезет маму на три знаменитых островка в Венецианском заливе - Бурано, Мурано и Торчелло. И вместе с нею будет восхищаться виртуозностью потрясающих стеклодувов, шататься по узеньким островным улочкам шириною всего в два-два с половиною метра...
      Неделю тому назад на Мурано, именно на такой улочке, Алик застрелил какого-то иркутского не то градоправителя, не то банкира... Кто? Что?.. Этим Алик никогда не интересуется. Он получает заказ, аванс, один час летит из Мюнхена в Венецию, полчаса на катере до Мурано, еще полчаса на острове, а затем обратно.
      Утром после завтрака с мамой вылетел, к обеду уже вернулся домой. Мама очень не любит, когда Алик опаздывает к обеду.
      А двадцать пять тысяч долларов - "на дороге не валяются", как сказал этот здоровый русский шоферюга из Питера.
      Вот его почему-то Алику жалко... То ли потому, что он с котом ездит, то ли еще почему. Но жалость для Алика - непозволительная роскошь, и он тут же отметает от себя это непривычное для него ощущение
      Все-таки есть достаточно серьезная опасность, что Алика могут вычислить. Особенно, если это дело полиция не спустит на тормозах и за это возьмется "Крипо" - криминальная полиция. Там сидят ребятишки серьезные...
      Ну, да Бог не выдаст, свинья не съест! Как говорится, овчинка стоила умылся и переоделся, я попытался зазвать его в фургон, чтобы показать ему
      Из России пареньки-"исполнители" или, как их теперь стало модным называть - "киллеры", всего за три тысячи баксов в Америку летают. Плюс, конечно, дорога туда и обратно. А Алик только один аванс получил пятьдесят тысяч. Не долларов, а немецкими марок, но тоже неслабо. Особенно, если учесть, что завтра при расчете он еще столько же получит!..
      Многих слов в мыслях Алика я не понял. За шесть лет своей сознательной жизни я, например, впервые услышал такое, как "абендцайтунг", "принц", "панорама", "венеция", "компьютер", "гондола", "виртуозность" и "неонацизм".
      Но я понял главное - как бы Алик ни старался казаться спокойным и веселым малым с пистолетом в руках, нервно он был взвинчен до предела! И поэтому невероятно опасен.
      А во-вторых, что бы Алик в эти минуты не болтал Лысому и моему Водиле о "дальнейшем сотрудничестве", он уже бесповоротно приговорил их к смерти. Прямо здесь, в десяти километрах от Мюнхена. В этой слабоосвещенной придорожной "Зоне отдыха"...
      Пока же Алик весело подбадривал Водилу и Лысого, которые, кряхтя и беззлобно переругиваясь, впихавали в Аликову "Тойоту" ту самую кокаиновую пачку "фанеры" в продранном мною полиэтилене.
      Наконец все было закончено - пачка удобно расположилась за задними сиденьями, Водила и Лысый вылезли из микроавтобуса, и Лысый аккуратно прикрыл задние двери "Тойоты".
      Повернулся к Алику и гордо, как человек хорошо выполнивший порученную ему работу, улыбнулся и сказал:
      - Порядок, Алик!
      Вот тут-то и раздался первый выстрел. Он оказался совсем не страшным. Мне вообще почудилось, что кто-то рядом присвистнул и сломал небольшую, сухую ветку.
      Но у Лысого тут же остановились глаза, удивленно открылся рот, а над правой бровью внезапно возникла темнокрасная точка величиной с пижамную пуговицу.
      Дальнейшее происходило словно во сне. Плавно и почти беззвучно...
      С присвистом "сломалась еще одна сухая ветка", и из шеи уже мертвого Лысого пульсирующими толчками стала выплескиваться темная густая кровь, а сам он начал падать лицом вниз прямо на асфальтовую дорожку "зоны отдыха"...
      Что-то яростно и бешено крича, безуспешно пытаясь выдрать из-под куртки свое "оружие" - метровый кусок электрического кабеля - мой Водила бросился вперед, на Алика!
      Раздался третий выстрел - уже по Водиле. Но мой прыжок на Алика опередил этот выстрел на сотую долю секунды, и поэтому, слава Богу, выстрел оказался не совсем точным.
      Я летел с крыши нашего фургона в физиономию Алика, выставив вперед все свои четыре лапы. Я почувствовал, как когти моих передних лап вошли в кожу его головы и, разрывая ее, проскользили по лобной кости, вспарывая правый висок и переносицу Алика. И намертво вонзились у него под глазами. В адской ненависти я запустил когти как можно глубже, передними лапами повис на лице Алика, а задними - изо всех сил ударил его по горлу! Один раз, второй, третий!!!
      Я слышал его дикий крик, ощущал вкус и запах его крови, рядом со мной палил его пистолет, а я бил, бил, бил задними ногами, разрывая ему подбородок, рот, шею!..
      Он пытался сорвать меня со своего лица, задушить, но я совершенно не чувствовал боли и даже сумел прокусить ему в нескольких местах руку.
      Когда же ему все-таки удалось оторвать меня от себя и отбросить в сторону, я прыгнул на него снова. И снова в тот же момент, когда он, залитый кровью, с исполосованным лицом и разорванным горлом, сумел еще раз выстрелить в моего Водилу. И Водила упал...
      Алик снова отшвырнул меня, дважды по мне выстрелил, но глаза его были залиты кровью, он надрывно кашлял, выхаркивал чернокрасные сгустки, и поэтому, как говорил Шура Плоткин, "об попасть в меня - не могло быть и речи".
      Вообще-то, теперь, задним числом, я отчетливо понимаю, что этот худенький, похожий на старшеклассника-отличника со славным комсомольским послужным списком полуэстонский-полуеврейский паренек - был человеком несомненно мужественным.
      Я хорошо помню, как он деловито вытер рукавом текущую на глаза кровь, двумя руками сжал рукоять большого автоматического пистолета и навел его в подымающегося и тоже залитого кровью Водилу.
      С третьим прыжком я опоздал... Опоздал ровно настолько же, насколько опередил первый выстрел Алика в моего Водилу!
      Но... О, счастье! Пистолет Алика всего лишь звонко щелкнул - выстрела не последовало! Наверное, что-то там в пистолете кончилось, и он просто перестал стрелять. А может быть, Господь Бог, наконец, увидел сверху творящуюся внизу несправедливость.
      Алик отбросил меня в сторону, зашвырнул в кусты пистолет и, кашляя кровью, рванулся к своей "Тойоте". Его шатало из стороны в сторону, он плохо держался на ногах и почти ничего не видел, но все-таки сумел сесть за руль, завел мотор и с места бросил свою машину прямо на встающего с земли Водилу.
      В паническом ужасе я съежился до размеров месячного Котенка!
      Но в эту секунду Водила неожиданно кинулся плашмя на асфальт, крутнулся с боку на бок и мгновенно оказался под собственным грузовиком.
      Раздался жуткий удар - "Тойота" с ходу врезалась в могучую раму нашего сорокатонного фургона (все технические подробности у меня, конечно же, от Водилы), и отвратительный звук разрывающегося металла украсился нежным аккомпанементом звонко рассыпающихся вдребезги разбитых стекол микроавтобуса Алика.
      Искореженная "Тойота" взревела двигателем, со скрежетом выдралась из нашего грузовика задним ходом, а потом рванула вперед - к выезду на автобан.
      Я бросился к своему Водиле.
      Скрючившись, поджав колени к самому подбородку и держась руками за живот, Водила лежал на боку под фургоном и тяжело дышал, с силой зажмурив глаза.
      Первым выстрелом у него было всего лишь разорвано ухо, а не прострелена голова, как у Лысого, и теперь оттуда обильно текла кровь на лицо, шею, затекала за воротник рубахи...
      Я стал быстро зализывать ему эту рану, а он открыл глаза и сказал мне негромко:
      - Не старайся, Кыся... Там - ерунда. У меня в животе пуля.
      Он приподнялся на четвереньки и, как младенец еще не умеющий ходить, на карачках выполз из-под фургона, затыкая живот одной рукой. Увидел белую спину и огни уходящей "Тойоты" и сказал:
      - Не боись, Кыся... Счас мы этому шустрику козу все-таки заделаем! Ну-ка, лезь в машину...
      Я вскочил в кабину, а вот как туда залез Водила - уму непостижимо! Но он забрался туда, взялся за руль и ногой нажал на педаль газа!..
      Когда мы резко рванулись за почти скрывшимися задними фонарями "Тойоты", распахнутая дверь кабины захлопнулась сама, а мы, обогнув сначала грузовик Лысого, а потом и его самого, головой лежащего в луже собственной крови, выскочили на автобан под звуки своей тревожной сирены с такой скоростью, что все машины, шедшие в прямом направлении к Мюнхену, стали притормаживать, чтобы пропустить нас.
      Никогда я не ездил с такой страшной скоростью! Да еще в темноте. Да еще среди мчащихся легковых и грузовых автомобилей! Да еще шныряя из ряда в ряд, под возмущенные и истерические сигналы обгоняемых нами машин!..
      - Ах, уйдет, сука!.. - прерывающимся хриплым голосом бормотал Водила и напряженно вглядывался вперед, где то и дело мелькала "спина" Аликовой "Тойоты". - Ах, уйдет гад... И выживет! И пойдет опять эта "дурь", эта наркота сраная по всему свету... И люди будут дохнуть от нее, и дети будут ее пробовать... В той Настюхиной школе - дочки моей, где все за доллары - и пирожки с капустой, и академики, - наркота по всем классам гуляет! .. В старших - колются, в младших - нюхают... Вот скажи, Кыся, как уберечь ребенка?!
      Водила застонал, прижимая одну руку к животу, а второй быстро вертя руль то в одну, то в другую сторону. Но неожиданно оборвал стон и обрадованно прохрипел:
      - Гляди, Кыся!.. Ремонт дороги!!! Слава те Господи! Хер он у меня теперь уйдет, сучонок падлючий!..
      Я увидел, как впереди засверкали желтыми лампочками огромные стрелки, указывающие на резкое сужение автобана, а впереди нас стало плавно замедляться движение машин по всем четырем полосам, вливаясь всего лишь в две полосы, свободные от ограждения.
      Водила включил опять сирену и, чуть ли не распихивая сужающийся поток машин, почти вплотную сумел приблизиться к "Тойоте" Алика.
      Вот теперь Алику уже некуда было деваться. С боков он был зажат десятками машин, а впереди него еле двигался гигантский серебристый рефрижератор из Голландии!..
      - В койку, Кыся! - совершенно чужим голосом крикнул мне Водила. Прижмись там к задней стенке! Счас он у нас нанюхается кокаину!!!
      Я тут же прыгнул в подвесную койку и с ужасом увидел, что в то время, как все машины вокруг уже снижали скорость до минимума, мой Водила вжал педаль газа в пол кабины и с сумасшедшей скоростью помчался на белый микроавтобус "Тойота", так хорошо различаемый теперь на фоне широченной задней стенки серебристого фургона голландского рефрижератора!
      На мгновение мне показалось, что все это происходит в каком-то кошмарном сне, и стоит мне сделать усилие, как я проснусь и окажусь в нашей симпатичной петербургской квартирке, в своем собственном кресле, и сквозь легкий, почти прозрачный сон, буду слышать, как на кухне, позвякивая вилками и рюмками, Водила и Шура пьют водку, чем-то закусывают и, негромко, чтобы не разбудить меня, про меня же рассказывают друг другу разные истории каждый из своей жизни со мной...
      Удар был какой-то невероятной, чудовищной силы!!!
      Словно гигантский снаряд, наш грузовик вонзился в почти стоящую Аликову "Тойоту" и влепил ее в заднюю стенку голландского рефрижиратора так, что голландец, весом в добрых полсотни тонн, умудрился прыгнуть вперед метров на десять!..
      Я вместе с подушкой и одеялом вылетел из подвесной койки прямо за спинку пассажирского сиденья. Что, по всей вероятности, меня и спасло...
      Потому что Водила молча, не произнеся ни одного ругательства, ни одного слова, глядя вперед остекленевшими неживыми глазами на омертвевшем лице, - резко рванул наш грузовик назад, отъехал немного, и снова помчался вперед на то, что оставалось от "Тойоты" Алика...
      Второго удара я почти не услышал. Меня сразу же бросило головой об какую-то железную конструкцию под креслом и я отключился.
      Очнулся я от того, что меня кто-то облизывал.
      Я попытался открыть глаза, но это удалось мне только наполовину. Правый глаз почти не открывался. Какая-то узенькая щелочка, а не глаз!.. Опух я так, что справа, наверное, был похож как две капли воды на ту киргизку Шуры Плоткина, которая выдавала себя за китаянку. Дядя у нее еще был уйгуром и жил за Талгарским перевалом...
      О, Господи, о чем это я?! Совсем сбрендил... Где я? Кто меня лижет?..
      Неожиданно я понял, что валяюсь между двух толщенных собачьих лап, тут же почуял Овчарочий запах и услышал виноватый голос этого полицейского дурака Рэкса:
      - Прости меня, браток... Прости, если можешь. Ты был тогда так прав! Так прав... Если бы я тогда поверил тебе! Это все наша глупейшая служебно-национальная ограниченность - приказы, запреты, инструкции!.. И потом, на этой работе так черствеешь... Майн Готт! Если бы я тебе тогда поверил, Кыся!..
      - Откуда ты знаешь, как меня зовут? - слабым голосом спросил я, даже не вспомнив свое настоящее имя.
      Я попытался приподняться. Голова у меня раскалывалась, ноги не держали.
      Рэкс мягко взял меня зубами за шкирку и помог мне встать на ноги. Он еще пару раз лизнул мой распухший правый глаз и ответил:
      - Так тебя Твой называл. Только и твердил - "Кыся... Кыся!.." Я и подумал, что "Кыся" - это ты.
      - Где он? - моментально пришел я в себя.
      Рэкс поначалу замялся, а потом скорбно произнес:
      - Знаешь, Кыся, у нас в Германми не принято скрывать что-либо от близких... Думаю, что он уже умер.
      - Где он?! - заорал я и впервые оглянулся вокруг себя.
      Огромный участок автобана и прилегающей к нему обочины был оцеплен бело-красной пластмассовой лентой и освещен десятками автомобильных фар и какими-то специальными фонарями.
      В воздухе стоял плотный кокаиновый запах.
      У голландского рефрижератора была разбита вся задняя стенка так, что виднелись все потроха до передней стены фургона.
      Наш "Вольво" уже оттащили назад. Кабины практически не было! Крыша встала дыбом, обтекатель валялся на проезжей части. Передние колеса сместились куда-то под центр нашего тягача...
      Я бросился к сплюснутой кабине, но Водилы там, слава Богу, не было!.. И тут между ни в чем не повинным голландским страдальцем и нашим грузовиком я увидел то, что еще совсем недавно было симпатичным микроавтобусом "Тойота" с живым двадцатидевятилетним Человеком за рулем - неглупьм и смелым, жестоким и страшным, с таким привычным и детским именем Алик, который за свою короткую жизнь успел повоевать в Афганистане и Карабахе, вывезти свою маму в эмиграцию и продолжать здесь "свою собственную войну" - за свою и мамину сытую жизнь, продолжая убивать, убивать и убивать. Потому что ничему другому его не успели научить...
      Когда я увидел, что от него осталось - меня вырвало. Так это было страшно и отвратительно.
      Запах бензина и крови, машинного масла и кала, обгоревшего человеческого мяса и кокаина - вывернул меня наизнанку! Затяжной и мучительный приступ рвоты сотрясал мое тело, а в голове билась одна только мысль Водила не может умереть! Водила жив... Рэкс явно что-то путает! Я же ЧУВСТВУЮ ВОДИЛУ ЖИВЫМ! Мне кажется, что я даже СЛЫШУ ЕГО!..
      Две машины, вроде нашей "Скорой помощи", только выше и больше, с распахнутыми задними дверями, находились в центре оцепления, и молодые парни - не в белых халатах, как у нас, а в оранжевых комбинезонах со сверкающими серебряными полосами на рукавах - делали свою докторскую работу...
      Откашливаясь и отхаркиваясь, я помчался к тем паренькам в оранжевых комбинезонах. И увидел своего Водилу...
      Он неподвижно лежал на носилках с закрытыми глазами, был совершенно белого цвета, если не считать почерневших следов засохшей крови из простреленного уха и вспухший, посиневший лоб.
      На рот Водилы была наложена какая-то штука с трубками и проводами. Трубки шли к прозрачному насосу, а провода к приборами. Один паренек следил за насосом и приборами, второй держал на весу прозрачный мешочек, откуда по другой трубке в руку Водилы капала жидкость.
      Третий парень в оранжевом комбинезоне слушал Водилино сердце, а четвертый разговаривал по телефону без шнура, но с маленькой антенной. И кому-то куда-то говорил:
      - Давайте геликоптер! (Оказалось, что это вертолет, который я тысячи раз видел по телевизору). Прострелена брюшная полость - возможно внутреннее кровотечение. Правда, пуля прошла по касательной... Под курткой был кусок толстого электрического кабеля. Да... Наверное, он изменил направление входа пули. Хуже другое - ушиб лобных долей головного мозга и... Скорее всего, переломы верхнего грудного отдела позвоночника. Рефлексы отсутствуют.... Кто-нибудь из вашего персонала знает русский язык? На всякий случай... Да? Отлично! Ждем ваш геликоптер...
      Я почти ни черта не понял из того, что говорил этот молоденький оранжевый доктор. Не потому, что он говорил по-немецки, мне лично на это наплевать, повторяю в который раз - у нас, у животных, языкового барьера не существует. Просто я ни хрена не смыслю в медицине на любом языке! Я знаю одно - раз болит, значит, нужно как можно терпеливее и тщательней зализать это место.
      А вот то, что Водила ЖИВ, теперь для меня не было никаких сомнений. Несмотря на то, что он выглядел мертвее мертвого!
      Ну, во-первых, мертвому вертолет вызывать не стали бы. А "отсутствие рефлексов" - еще далеко не конец! Про рефлексы я знал от Шуры Плоткина. И про "условные", и про "безусловные". Я не очень хорошо помню, в чем там дело, но к сожалению, точно знаю, что когда рефлексов нет - хуже быть не может. Хотя, повторяю, это еще совсем не конец!
      А потом, я же сам СЛЫШУ, что Водила ЖИВ! Он только не в силах подать мне внятный сигнал. Еще бы! Вон, как он лбом треснулся... Я же ЧУВСТВУЮ, как он даже что-то хочет сказать мне, и не может выговорить, бедненький.
      Я прошмыгнул под проводами и трубками и стал быстро зализывать большую синюю опухоль на лбу Водилы.
      - Откуда кошка?! - вдруг заорал один из оранжевых, а второй схватил меня за загривок и отбросил в сторону.
      В этот момент Рэкс кинулся на моего обидчика с таким рычанием, что если этот тип и обмочился от страху, то мы этого не видели только потому, что комбинезон был из плотной ткани!
      Хорошо еще, что шеф Рэкса успел оттащить его в сторонку и, кивнув на лежащего Водилу, сказал:
      - Это его кот. Он с ним ездил. Не отгоняйте его...
      - Да вы с ума сошли!.. - возмутился оранжевый с телефоном без шнура.
      В это мгновение я увидел, как у Водилы дрогнули пальцы на левой руке, и снова бросился зализывать ему лоб.
      - Не отгоняйте кота. Пусть он пока будет с ним, - настойчиво повторил полицейский водитель Рэкса. - Этот русский должен остаться живым. Трупов у нас и без него хватает...
      В вертолет меня брать не хотели. Пока отчаявшиеся уже было оранжевые доктора, не заметили одного странного явления: как только меня оттаскивали от Водилы, так сразу же у него начинало падать давление крови!
      Что бы они ни делали, как бы ни хлопотали - давление падает, и все тут! Вот-вот кончится мой Водила...
      Но как только пальцы Водилы, казалось бы, безжизненно касались моей спины, головы, уха, хвоста, лапы, - неважно чего, так сразу же давление Водилы приходило в норму без всяких врачебных и лекарственных усилий.
      Старший из оранжевой врачебной группы во всеуслышанье заявил, что если бы он сам не наблюдал этого феноменального явления собственными глазами, а только услышал от кого-нибудь, то посчитал бы подобный рассказ беззастенчивой ложью или бредом душевнобольного. Но так как времени на жизнь пациента (то есть, моего Водилы) уже почти не осталось, он как врач не имеет права пренебрегать даже таким фантастическим явлением!
      Раз прикосновение к коту стабилизирует давление и пока достаточно успешно удерживает пациента на этом свете, хотя по всем показателям ему уже полчаса, как полагается быть совсем на другом, - пусть будет кот! Каким бы идиотизмом это ни казалось со стороны.
      Это случайное наблюдение на ближайшее время решило мою судьбу. Думаю, что судьбу моего Водилы тоже.
      Я был втиснут под носилочный ремень вплотную к Водиле так, чтобы пальцы его левой руки постоянно касались моего тела. Вместе с кучей проводов и трубок нас погрузили в вертолет, а там уже, внутри, подключили к каким-то новым аппаратам и новым проводам.
      Кроме летчика, нас было еще шестеро в вертолете - два врача, Водила, я и два совершенно бесполезных человека: сотрудник криминальной полиции и медицинская сестра нейрохирургического отделения той больницы, куда мы летели. Ей было лет тридцать с хвостиком и звали ее Таня Кох. Так, во всяком случае, она отрекомендовалась старшему наземной оранжевой группы, когда прилетела вместе с вертолетными врачами.
      Наверное, на своем месте, в больнице, она была необходима и полезна. Но сюда она прилетела как человек, знающий русский язык, - то есть переводить то, что, авось, да и скажет Водила, когда очнется...
      Примерно для того же с нами в вертолет уселся и полицейский в штатском. На случай, если Водила придет в себя, попытаться задать ему несколько вопросов и выслушать перевод этой Тани.
      Но так как Водила уже не собирался приходить в себя, мало того, он даже и жить не собирался, то и Таня, и полицейский были в вертолете абсолютно лишними. Впрочем, они никому не мешали. Мне-то тем более...
      Я лежал под левой рукой Водилы, прислушивался к его остающейся жизни и чувствовал, как медленно, но неумолимо тает и без того небольшой запас отпущенного ему времени быть с нами.
      Его явное угасание почему-то представлялось мне как тоненькая струйка чистой прозрачной жидкости, вытекающей из трещины большого и тоже прозрачного сосуда, в котором осталось так мало этой живительной влаги, что сосуд вот-вот совсем опустеет и Водила навсегда уйдет в то самое НИКУДА, где так явственно и пугающе сейчас исчезает тоненькая струйка его жизни.
      Но когда в сосуде оставалось всего чуть-чуть, буквально на донышке, струйка неожиданно прекратила свое ужасное, неотвратимое течение в НИКУДА.
      И я услышал тихий, прерывающийся, еле внятный голос Водилы.
      Он ничего не сказал вслух. Он даже почти не дышал.
      Его голос прозвучал в моем мозгу, в моей голове, во всем моем существе. В таком состоянии - это было высшее проявление Контакта!
      "МНЕ, НАВЕРНОЕ, ПРИДЕТСЯ СЕЙЧАС УМЕРЕТЬ, КЫСЯ..." - с трудом проговорил Водила.
      - Нет, нет, Водила... Тебя обязательно вылечат! Мне Шура Плоткин рассказывал, что в Германии сейчас лечат абсолютно все! - я попытался придать этой фразе максимум искренности и убедительности.
      "НЕ ПРЕРЫВАЙ МЕНЯ... НЕ МЕШАЙ, - прошелестел Водила. - Я СЛАБЕЮ. МНЕ ТРУДНО ГОВОРИТЬ. ЗАПОМНИ - РАКОВА ПЯТНАДЦАТЬ... МЕЖДУ ПАССАЖЕМ И МУЗКОМЕДИЕЙ... ВТОРОЙ ДВОР НАПРАВО... ТРЕТИЙ ЭТАЖ... ТЫ БЫВАЛ В ТОМ РАЙОНЕ?.."
      - Нет, но я спрошу у местных Котов и Кошек. Мне покажут... Я найду, Водила! Я обязательно найду!.. Какой номер квартиры?
      "СКАЖИ СВОЕМУ КОРЕШУ - ШУРЕ... ПУСТЬ ЗА НАСТЮХОЙ МОЕЙ ПРИГЛЯДИТ..."
      - Какой номер квартиры, Водила?! Ты не сказал номер...
      Но тут из сосуда вдруг снова стала вытекать струйка, да так быстро, что оба врача страшно перепугались! Запищал какой-то маленький телевизор с темным экранчиком, по которому вместо волнистых зеленых линий побежали прямые, чем и произвели переполох в нашем вертолете!
      Что там делали с Водилой - понятия не имею. Я знал одно - Я ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬ ЕГО ОТТУДА! И если эти два доктора хоть чем-то сумеют мне помочь - я буду им безмерно благодарен.
      Чего я только не делал! Я кусал руку Водилы, лизал его угаснувшее запястье, стараясь сделать свой язык как можно суше и шершавей, чтобы Водила острее чувствовал то, что я делаю...
      Я звал его ОТТУДА! Я умолял его не УХОДИТЬ! Не бросать меня... Я молился Богу, я орал Водиле страшные, несправедливые и обидные слова про то, что нельзя никому поручать своих детей! Что все надо делать самому... Что есть еще больная жена, которая без него умрет от голода и горя!.. Что за Настю некому будет платить в ту школу, где академики преподают арифметику! А кончиться все может тем, что оставшись без отца и матери, его двенадцатилетняя Настя окажется там - на Фонтанке, у Дворца пионеров, среди маленьких, недорогих проституточек, про которых он сам рассказывал в Ганновере!
      - Ты этого хочешь, Водила?!! - в исступлении кричал я.
      Я находился в состоянии совершеннейшей истерики и не понимал, что уже далеко перешагнул за границы обычного телепатического Контакта, и дальше начинается уже что-то Потустороннее!
      Но когда я, наконец, снова ощутил под своим языком редкий и слабый, еле слышный пульс на Водилином запястье, - силы меня покинули и я самым натуральным Человеческим образом, расплакался.
      И откуда-то издалека услышал беззвучный голос Водилы:
      "Я ПОСТАРАЮСЬ, КЫСЯ... НЕ НЕРВНИЧАЙ. УСПОКОЙСЯ, ПРОШУ ТЕБЯ, КЫСЯ..."
      Ох, как не прав был Алик, когда думал, что история с парочкой русских трупов в "Зоне отдыха" автобана номер девять привлечет внимание немцев не более, чем на сутки!
      Хотя, так уж обвинять покойника в недальновидности тоже было бы несправедливым. Он же считал, что этот эпизод ограничится лишь двумя брошенными русскими грузовиками и двумя застреленными шоферюгами-россиянами. А все остальное Алик предоставлял додумывать журналистам и полиции.
      Алик даже мысли не допускал, что эти два трупа ворвутся в насыщенную уголовно-криминальную хронику прессы и телевидения Германии, окруженные густым, стокилограммовым облаком кокаина, развеянного над автобаном всего в десяти километрах от Мюнхена... А это резко повысило интерес к истории с брошенными русскими грузовиками и парочкой покойников!
      Алик и с трупами дал маху. Ну, разве думал Алик, что одним из этих трупов окажется он сам?!
      Я все говорю про убитых - "труп", "покойник". Так, как их назвал бы Шура Плоткин. А ведь это - более чем неточно!
      Ну, Лысый, черт с ним... Труп он и есть труп. А вот то, что осталось там на автобане от Алика - ни "покойником", ни "трупом" не назовешь. Так... Некие кровавые ошметки, спрессованные с кусками искореженного металла, без каких-либо малейших признаков человеческого тела и автомобиля.
      Недаром я от одного взгляда на эту картинку блевал чуть не до обморока!
      И вообще, Алик сильно ошибался, когда думал, что немцы могут это дело "спустить на тормозах". Дескать, потому, что сегодня в Германии разборки русских мафиози стали привычным явлением.
      Газеты - не только "Абендцайтунг", как думал Алик, но и "Тагесцайтунг", и "Бильд", и даже, уж на что солидная газета, - "Зюддойчецайтунг", изо дня в день печатали репортажи о том, как проходит следствие, как полиция топчется на одном месте, давали фотографии Алика, Лысого и моего Водилы с их документов, фотографии с места происшествия, изображения раздолбанного голландского рефрижератора, нашего разбитого "Вольво", фото уцелевших пачек с кокаином...
      Вплоть до химических анализов именно этого кокаина, которые давали довольно четкое представление о его родословной и месте возникновения.
      Телевидение - чуть ли не все немецкие программы - тоже вовсю упражнялось в показе пережеванной груды железа с остатками того, что было Аликом, крупные планы мертвого Лысого с двумя черными дырками - над бровью и под подбородком на шее. Показывали и моего Водилу - неподвижного, с закрытыми глазами, опутанного проводами и трубками, лежащего в каком-то специальном отделении клиники, куда никого якобы не пускают.
      И, конечно, как в американских фильмах (мы с Шурой такое раз сто уже видели!), с удовольствием показывали полицейский пост у дверей в это спецотделение. Будто мой Водила может сейчас встать со своей спецкоечки и убежать в неизвестном направлении. Или в один прекрасный момент оживут Лысый и Алик, ворвутся в клинику и еще раз попытаются ухлопать моего Водилу!
      Но самыми ужасными были интервью с мамой Алика.
      Скромно и модно одетая, с худенькой девичьей фигуркой, растерянная пожилая женщина на плохом немецком языке пыталась уверить мир, что все произошедшее - трагическая ошибка, что ее мальчик никогда в своей жизни никого не обидел! А то, что он воевал в Афганистане и Карабахе - так другого выхода у него в Советском Союзе не было. Поэтому они с сыном и эмигрировали...
      А ей безжалостно показывали пистолет с отпечатками пальцев Алика, ей предъявляли неопровержимые доказательства, что ее мальчик был холодным и страшным убийцей, что деньги, которые она считала результатом его внезапно открывшегося коммерческого таланта на ниве "экспорт-импорт", были его гонорарами за "исполнительское мастерство", за десятки смертей почти во всех странах мира.
      Его искали очень, очень давно, но насколько он был жесток, настолько же и умен, и поэтому даже "Интерпол" до сих пор не мог его вычислить. И если бы не этот кокаин...
      Она не хотела ни во что верить. Она умоляла оставить ее в покое, наедине с ее горем, а ей совали под нос различное, самое современное оружие Алика, его и ее документы с их фотографиями, но с совершенно другими фамилиями, которых у Алика в разных тайниках нашли великое множество.
      Каждое интервью было для нее пыткой. Но ни полиция, ни самые дотошные телевизионные зубры не смогли сломить в ней святую убежденность в непогрешимости своего прелестного, доброго и удивительного Алика - лучшего сына, о котором могла бы мечтать любая мать и которого Господь так несправедливо не уберег в этой ужасной автомобильной катастрофе!
      И несмотря на то, что я про Алика знал почти всю правду, его маму мне было безмерно жаль.
      Газеты мне читала и показывала Таня Кох. А телевизор я и сам смотрел. Вместе с нею.
      Дело в том, что я уже вторую неделю живу у Тани.
      "Живу" - это громко сказано. В ее квартире я бываю всего несколько часов в сутки. Иногда что-то ем, что-то пью, а в основном я шатаюсь вокруг клиники по огромному больничному парку. Таня живет совсем рядом. Ее дом стоит на соседней с больницей улице, квартира в первом этаже, и я могу смываться из нее, когда захочу. Таня специально оставляет чуть приоткрытым окно в кухне, и войти в квартиру и выйти из нее - для меня плевое дело.
      Изредка я ночую у нее. И тогда Таня рассказывает мне про Алма-Ату, где она родилась и выросла и где живет очень много бывших немцев Поволжья, которых сослали туда еще во время Второй мировой войны.
      Рассказывает Таня и о своих недавно умерших родителях, так и не дождавшихся разрешения на выезд в Германию всей семьей. Счастье, что они Таню с детства немецкому языку выучили. Дома заставляли говорить только по-немецки для ежедневной практики.
      От Тани я узнал о замечательном казахском нейрохирурге - Вадиме Евгеньевиче Левинсоне. Таня училась у него в медицинском институте, а потом много лет работала его ассистентом.
      Вадим Евгеньевич был блядун, пьяница, превосходный гитарист, а из всех видов индивидуального транспорта предпочитал мотоцикл "Ява", на котором и носился по всей Алма-Ате и ее окрестностям. А еще Вадим Евгеньевич пел под гитару мужественные песни Высоцкого и Визбора и, как поняла Таня впоследствии, всю жизнь тосковал по настоящему "мужчинству". Отсюда и гитара, и Визбор, и мотоцикл, и пьянки, и бляди... Хотя ему вполне было достаточно быть тем, кем он был на самом деле, - блистательным нейрохирургом! Но этого Вадим Евгеньевич не понимал...
      На втором курсе института, когда Тане было девятнадцать лет, Вадим Евгеньевич увез ее в Медео, в маленькую гостиничку при знаменитом высокогорном катке, и там без пышных клятв и заверений, без вранья и обещаний, легко и весело, под гитарку с шампанским, лишил Таню невинности. И несмотря на то, что Вадим Евгеньевич даже и не помышлял разводиться с женой и бросать сыновей, Таня никогда об этом не пожалела.
      С тех пор в ее жизни было достаточно много мужчин - и моложе Вадима Евгеньевича, и красивее, и, чего уж греха таить, - сексапильнее и мощнее, но к Вадиму Евгеньевичу она и по сей день сохранила такую благодарную нежность, которой не удостоился ни один мужик, когда-либо переспавший с Таней.
      В Германии Таня появилась два с половиной года тому назад и получила все, что положено получить немке, приехавшей на свою историческую родину. Единственное, на что Баварское правительство не обратило ни малейшего внимания - это на ее диплом с отличием.
      Правда, на основании этого же русского врачебного диплома и документа об окончании ординатуры по кафедре нейрохирургии правительство Баварии предоставило ей бесплатную возможность год проучиться на курсах немецких медицинских сестер и поступить на работу в одну из клиник Мюнхена почти по специальности - на отделение нейрохирургии. Где и лежал теперь мой Водила.
      Я рассказываю про Таню Кох так подробно, потому что она - третий Одинокий Человек в моей жизни. А Одинокому Человеку всегда необходимо перед кем-то выговориться. Поэтому мы, Коты, одиноким просто необходимы! Зачастую Одинокого Человека переполняет то, чего другому Человеку не всегда скажешь. А Коту можно...
      Тут наблюдается забавное раздвоение в сознании Людей: они убеждены, что Кот их не понимает, но, тем не менее, поверяют ему все свои "боли, беды и обиды" (выражение Шуры Плоткина) как единственному живому существу, находящемуся в непосредственной близости.
      Кроме всего, Люди уверены, что даже их постыдные признания и откровения, не всегда отдающие благородством и чистоплотностью, никогда и никому Котом пересказаны не будут. И в этом они абсолютно правы. Ну, а в том, что Коты чего-то не понимают - Люди издавна и глубоко заблуждаются.
      Естественно, я не имею в виду таких Людей, как Шура или Водила. Когда между Человеком и Котом существует Двухсторонний Контакт - никаким заблуждениям решительно нет места!
      Но с Таней Кох устанавливать Двухстороннюю Телепатическую Связь мне не хотелось. Она, как говорит в таких случаях Шура Плоткин, "сожгла за собой все мосты". Она приехала сюда навсегда. А я обязательно должен буду вернуться в Россию. И разрывать уже установившийся Контакт насильственным образом - одинаково больно и для Кота, и для Человека...
      Так что, давай, Мартын, будем благодарны Тане за временный приют и доброе отношение, и не нужно ей лишних зарубок на сердце, ощущения лишних потерь. Ей и так не слишком-то весело живется на этой своей исторической родине.
      Пусть Таня пребывает в уверенности, что я ни хрена не понимаю из всего того, про что она мне рассказывает. А какие-то проявления моей сообразительности она с легкостью спишет за счет обычных "животных инстинктов", про которые ей талдычили, наверное, и в школе, и в институте. Ей-Богу, так будет для нее лучше. Особенно, когда я укачу из Германии.
      А пока я каждый день по много раз обхожу огромные больничные корпуса с вертолетной площадкой на крыше, мотаюсь по большой автомобильной стоянке сотни на две машин и сижу под дверями служебного подъезда клиники, куда обычно входит и откуда выходит Таня Кох.
      Многие служащие больницы меня уже знают и знают, что я - "КОТ РУССКОГО ГАНГСТЕРА, КОТОРЫЙ ЛЕЖИТ В БЛОКЕ ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ ОТДЕЛЕНИЯ НЕЙРОХИРУРГИИ". Вот так-то!
      Однако, несмотря на то, что я "Кот гангстера", многие меня подкармливают. Особенно - младший медицинский персонал. То колбаски притащут, то приволокут кусок вполне приличной рыбки - вареной или жареной. Это, конечно, не оттаявший сырой хек имени моего Шуры Плоткина, но тоже вполне съедобная рыбка. Вроде той, которой меня угощал Рудик на корабле.
      Просто так гуляющих, а упаси Господь, бродячих Котов, Кошек и Собачонок - я здесь не видел. Пока. Запахи их чувствую, но вот так - нос к носу, еще ни разу не сталкивался. Пару раз наблюдал Собак на поводках. Один раз видел в окне второго этажа довольно спесивого Кота, который скользнул по мне недобрым глазом и отвернулся.
      Но так как мой мир ограничен всего лишь двумя прибольничными улочками, парком и автомобильной стоянкой - говорить о том, что в Германии вообще нет такого понятия, как бродяжничество бесхозных Собак и Кошек, аналогичное нашему, российскому, - я бы не рискнул.
      Поэтому, пока Таня на работе, я гуляю сам по себе, и встреться сейчас мне кто-нибудь из моих немецких коллег - я был бы только раздосадован. Потому что гуляя, я все время очень и очень занят. Я колдую, колдую, колдую...
      Я постоянно, на очень сильном, выматывающем волевом напряжении, посылаю свои лечебные сигналы Водиле. И не просто - в белый свет, как в копеечку, - а с совершенно точным адресом: я знаю этаж, где лежит Водила, знаю комнату, в которой он лежит, знаю даже конкретное расположение кровати и приборов в этой комнате.
      Я даже знаком с тремя полицейскими, которые каждые восемь часов сменяют друг друга у дверей моего Водилы.
      Мало того, я уже три раза и сам был в этой комнате, куда всем посторонним входить было строжайше запрещено! Когда Таня оставалась в клинике на суточное дежурство, она выходила ночью за мной к служебному подъезду, запихивала меня в какой-то непрозрачный пластмассовый мешок и приносила к Водиле на полчаса, на пятнадцать минут, а один раз я там пробыл даже часа два.
      С грустью должен заметить, что, как мне показалось, Водиле стало гораздо хуже, чем тогда, на автобане, когда он пытался меня успокаивать и просил меня не нервничать. Во всяком случае, ни одна моя попытка установить с ним хоть какой-нибудь Контактишко не увенчалась успехом. Даже тогда, когда я был совсем рядом.
      Таня пыталась мне объяснить происходящее с Водилой, но подозреваю, что эти объяснения были бы даже для Шуры Плоткина невероятно сложными, а для меня - тем более. Я знал одно - с Водилой плохо...
      И тем не менее - "...не оставляйте стараний, маэстро...", как когда-то пел Шура. Я все время пытался связаться с Водилой, пробудить в нем хотя бы искорку сознания. Таня Кох сказала, что если бы Водила сейчас очнулся, врачи могли бы предпринять дальнейшие усилия. А пока нужно ждать и ждать...
      Вот я и пыжился до полного опустошения - все пытался законтачить с Водилой. И так пробовал, и этак. Даже поведал ему тайну золотой зажигалки. Так мне хотелось его хоть чем-то растормошить.
      Я в подробностях рассказал ему, как эта зажигалка выпала у него из кармана, когда он трахал мою старую знакомую судомойку Маньку-Диану. Рассказал, как спрятал эту зажигалку в фургоне, в картонной коробке с ветошью, чтобы вернуть ее Водиле уже в Санкт-Петербурге, как только он потеряет возможность найти ее законного владельца. Тем более, что владелец оказался таким говнюком, что ему в пору от свечки прикуривать, а не от зажигалочки "Картье"!
      Я даже рассказал ему, как за пять минут до того, как прилетел вертолет, я выцарапал эту зажигалку из фургона, замотал в грязную тряпку и закопал под километровым столбиком у автобана. Да еще и догадался попросить полицейского Рэкса пописать на этот столбик. Так сказать, "пометить территорию". И как только Водила очухается и выйдет из этой больницы, мы вместе поедем туда, откопаем ее и...
      Но Водила никак не отреагировал на мой рассказ. Я не услышал ни одного, даже самого слабенького ответного сигнальчика. А уж я-то старался рассказать ему эту баечку весело, непринужденно, как некое очень забавное приключение. Кое-где заведомо пережал, переиграл - лишь бы пробудить хоть малейший интерес у Водилы к этой истории. Но тщетно...
      Называла меня Таня просто - "Кот".
      Еще в самый первый день знакомства, после того, как вертолет опустил нас на специальную плоскую крышу больницы и больничные врачи категорически воспрепятствовали моему присутствию в клинике, Таня забрала меня к себе домой и сказала:
      - Послушай, Кот... Я не знаю, как тебя зовут в действительности. Придумывать тебе какое-нибудь пошловатенькое кошачье имячко типа Барсик-Мурзик мне, честно говоря, неохота. Но по всем статьям ты - Кот! Будучи бабой с опытом, подозреваю, что ты - настоящий Котяра. Может быть, даже из разряда сексуал-террористов. Ибо внешние данные говорят о многом, а они у тебя более, чем явственны и нестандартны. Как, кстати, и у твоего русского приятеля. Думаю, что по женской части вы оба - два сапога пара. Так что, я тебя буду называть просто - Кот. Абгемахт? В смысле - договорились?
      С тех пор каждый разговор со мной она начинает со слов: "Послушай, Кот..."
      - Послушай, Кот, - сказала мне Таня как-то вечером на исходе второй недели. - Тут в "Штерне" - журнальчик есть такой - я прочитала любопытную заметочку. Ссылаются они на эФКаУ. На Федеральное Криминальное Управление. А эта контора тебе - не хухры-мухры. Так вот, они вспоминают, что когда в июле девяносто четвертого года в Мюнхенском аэропорту был задержан какой-то наш российский туз, чуть ли не замминистра, с небольшим грузом высокотоксичного оружейного плутония, они уже тогда располагали сведениями, что эта порция плутония - жалкий лепет по сравнению с теми килограммами, которые сейчас спрятаны русскими где-то в Берлине. Их вполне достаточно для хорошенькой атомной бомбочки! Слушай, Кот, что они пишут...
      Таня взяла в руки журнал, открыла нужную страницу, и я увидел в статье, которую она мне собиралась читать, строки, подчеркнутые ее рукой. То, что это была ее рука - тут можете мне поверить на слово. Тут мы, Коты, никогда не ошибаемся!
      - Я тебе буду читать сразу по-русски. Хорошо? - сказала Таня.
      "Мне без разницы. Можешь и по-немецки", - подумал я, но не сделал даже крошечного усилия, чтобы моя мысль дошла до ее сознания.
      Она отличная тетка! Как сказал бы Водила - "своя в доску". И выглядит по Человеческим параметрам, - будьте-нате! Но раз я решил - никакого Контакта, - так оно и будет. На кой хрен нам потом, когда мы расстанемся, разные душевные заморочки? Мало у нас, у каждого своих болячек?!
      - Где это, где это?.. - бормотала Таня, водя пальцем по строчкам. А!.. Вот! Послушай, Кот, что пишет "Штерн" со ссылкой на эФКаУ: "...состоялись переговоры о продаже плутония, оставленного русскими в Берлине. В переговорах приняли участие высокопоставленные люди из России". Правда, потом представитель эФКаУ в Висбадене заявил, что в отношении "высокопоставленных людей из России ему ничего не известно". Но нам с вами, майне либер херрн Кот, казалось бы, на это наплевать! Мы и плутоний... Как говорится, "где именье, где вода, где Ромео, где Джульетта..." Но дальше "Штерн" пишет оченно даже касаемое нас с тобой... "Как стало известно из проверенных источников, недавняя неудавшаяся попытка ввоза в Германию более полутонны кокаина, закончившаяся кровавой трагедией на автобане у Мюнхена, - тоже дело рук русской мафии, стоящей в непосредственной близости к правительственным кругам России".
      "Какие еще полтонны?!! - возмутился я и даже подпрыгнул на месте. Там же чуть больше ста килограммов было!!! А полтонны - это пятьсот кило!.."
      Когда Шура пытался научить меня цифрам, это было единственное, что я запомнил.
      Наверное, я слишком сильно проэмоционировал и невольно воздействовал на сознание Тани. Потому что она слегка оторопело посмотрела на меня, будто услышала мой голос. А потом, не веря себе самой, потрясла головой - будто отгоняла от себя это невероятное наваждение с говорящим Котом, и расхохоталась. Но, тем не менее, сказала, не понимая, что отвечает мне на мой всплеск:
      - Да не было, не было там никаких пятисот килограммов! Я же сама слышала, полиция на автобане говорила о ста килограммах! Ну, "Штерн"! Ну, "Штерн"!.. Не приврать - не может. Да! И еще... Но это я уже подтверждаю. Послушай, Кот: "В ближайшие дни будет произведена серьезная нейрохирургическая операция единственному оставшемуся в живых русскому участнику кокаиновой трагедии. Врачи надеются, что после операции к нему вернется сознание и он сможет приоткрыть завесу над тайной, покрывающей эту преступную историю..." Вот так, мой дорогой Кот! Пока, правда, идут какие-то переговоры с Минздравом России, но уже с завтрашнего дня мы начинаем готовить твоего приятеля к операции. Оперировать будет сам профессор фон Дейн. Отличный доктор! Такое впечатление, что его выучил мой казахский Левинсон...
      Но уже на следующий день выяснилось, что в Мюнхене никакой операции Водиле делать не будут!
      Около трех часов дня, когда большая часть врачей покидает больницу, оставляя ее на дежурных коллег и младший медицинский персонал, я шатался по служебной автостоянке вокруг роскошного "Ягуара" профессора фон Дейна, в надежде увидеть его самого и посмотреть - как выглядит Человек, который должен вернуть Водилу к жизни.
      Его "Ягуар" я уже знал. Неделю назад Таня показала мне машину профессора и завистливо заметила:
      - Ничего себе автомобильчик у нашего шефа? Под сотню тысяч марок тянет. Если бы Боженька был справедлив, то мой нейрохирургический казах Вадик Левинсон вообще должен был бы на полумиллионном "Роллс-Ройсе" по Парижу ездить. А он на мотоцикле по Алма-Ате гоняет...
      По-моему, этот казах с такой странной фамилией - был единственным Человеком, которого Таня вспоминала из своей прошлой жизни. Как я Шуру Плоткина.
      Не успел я прошляться под машинами и получаса, как к "Ягуару" подходит высокий стройный седой человек лет сорока пяти и какой-то низенький полный господинчик с огромными усищами. Оба в пальто и с папками.
      И я вспоминаю точно, что высокого и стройного я уже пару раз видел у служебного входа, а низенького, полного - никогда.
      Высокий открывает "Ягуар", снимает пальто, бросает его на заднее сиденье и туда же кладет кожаную деловую папку. Значит - это профессор фон Дейн. А я не знал...
      Низенький, полный, с усищами, открывает стоящий рядом "Опель-Омега", делает абсолютно то же самое и говорит фон Дейну, продолжая, видимо, давно начатый разговор:
      - У него же райзеферзихирунг! Эта идиотская нищенская медицинская страховка типа нашей АДиАЦе! Сто тридцать марок за три месяца. Все русские покупают для своих сотрудников, едущих за границу, только такие страховки!.. А один день пребывания этого русского бандита в нашей клинике стоит больше тысячи двухсот марок! Не считая вашей операции...
      - Я мог бы отказаться от гонорара за эту операцию, - говорит профессор фон Дейн.
      - Вы что, один ее собираетесь делать?! - вскипел усатый. - А ваши ассистенты, анестезиологи, операционные сестры, техники - они все тоже откажутся от денег, лишь бы вы смогли прооперировать этого русского?! Я не говорю уже о чудовищной стоимости медикаментов, перевязочного материала, амортизации аппаратуры, стоимости энергии... А последующие расходы? После операции?..
      - Но, черт побери, существует же, кроме примитивных денежных расчетов, в которых мы буквально все утопаем, еще и какая-то этическая норма взаимоотношений - "Врач и Больной"?! - разозлился фон Дейн.
      - О, Боже... - усатый даже всплеснул руками. - Но если русские не хотят за него платить и требуют немедленно отправить этого гангстера в Петербург - какого черта вы упираетесь?! Они хотят его сами оперировать Бог им в помощь... Что вам-то?
      - Мы ликвидировали его ранение брюшной полости, еле-еле привели его к состоянию, когда можно начинать нейрохирургию, а теперь... Это преступно и возмутительно! - рявкнул профессор.
      - Мы получили факс из Бонна от русского посольства, что всю ответственность за реэвакуацию больного берет на себя министерство здравоохранения России. Это же согласовано с их спецслужбами и нашим Федеральным Криминальным управлением. Естественно, всю его историю болезни, всю документацию по нему мы передадим им немедленно. Тем более, что они присылают за ним специально оборудованный самолет с сопровождающими.
      - Но как он перенесет полет? Кто эти сопровождающие?.. - Фон Дейн чуть не застонал.
      - Успокойтесь, Фолькмар. Теперь вы уже не несете за него никакой ответственности, - сказал усатый.
      - Да разве в этом дело! - горько произнес фон Дейн. - Бог мой, Бог мой... Несчастная страна, несчастный народ, несчастный этот русский шофер. Как он все это выдержит? Он даже слова сказать не может...
      Посчитав, что разговор с профессором закончен, усатый толстяк с трудом втиснулся в свой "Опель", завел мотор, захлопнул дверь, но с места не тронулся. Плавно опустилось стекло водительской двери, и толстяк негромко и печально сказал фон Дейну:
      - А может быть, его именно поэтому и забирают у нас так срочно. Может быть, кому-то там, в России, очень не хочется, чтобы этот шофер после вашей операции стал бы говорить какие-то слова? Вы об этом подумали?
      И толстяк, не попрощавшись, уехал. А через полминуты уехал и профессор фон Дейн.
      Я сознательно не прерывал рассказа о разговоре профессора фон Дейна с усатым толстяком описанием того, что творилось со мной во время этого разговора. Я затаился под чьим-то "Чероки" в двух метрах от профессорского "Ягуара", и поэтому сумел не пропустить ни слова.
      То, что меня ни за что не возьмут в этот спецсамолет, который прилетит за Водилой - у меня не возникло никаких сомнений. Но на себя мне было уже наплевать. Я твердо знал, что когда-нибудь я все равно доберусь до Петербурга! Тут, как говорил Шура Плоткин, "и к гадалке не ходи".
      Но что будет с Водилой?! А если он в самолете очнется и станет меня искать - а меня там нет... Он - больной, переломанный и измученный бедняга - где-то летит по воздуху, а я, здоровый и невредимый Котяра, в это время гуляю по Мюнхену! Ничего себе ситуация!
      Одного Человека, с которым мы были так необходимы друг другу, я уже потерял. Теперь я теряю Второго...
      Последнюю ночь Водилы на немецкой земле около него дежурила Таня Кох. Ко второму часу после полуночи больница угомонилась, и Таня в белых широких полотняных штанах и такой же белой рубахе навыпуск вышла за мной к служебному входу, катя перед собой маленький столик на колесах. На столике стоял большой никелированный бак с крышкой.
      - Послушай, Кот, - тихо сказала мне Таня. - Я больше не могу ночью шляться по клинике с авоськой, будто я только что бегала в лавочку. Ты уж, пожалуйста, не обессудь и полезай в стерилизатор, а я тебя прикрою крышечкой. Это мне полицейский подсказал...
      Я тут же прыгнул в бак, Таня накрыла меня крышкой и мы поехали.
      Профессор фон Дейн оказался прав - Водила выглядел гораздо лучше, чем в прошлые дни. Почти сошел чудовищный отек со лба, остался лишь громадный синяк с желтизной по краям. И дышал Водила лучше - ровнее и глубже. И если бы не провода и трубки, которыми он был опутан, казалось, что Водила просто спит глубоким спокойным сном после тяжелого трудового дня.
      Таня наглухо закрыла дверь и подложила меня Водиле под руку, прошептав:
      - Черт бы тебя побрал, Кот, какой ты тяжелый!.. Полежи так. Может быть, он хоть тебя почувствует.
      На мгновение мне пригрезилось, что коснувшись моего загривка, пальцы Водилы слегка шевельнулись. Но потом я понял, что ошибся. Тогда я изо всех сил сам стал вызывать Водилу на связь. Чтобы усилить свой сигнал, я лизал его руку и даже чуточку покусывал концы его пальцев. Реакция ноль!
      Тогда я перестал суетиться и дергаться, расслабился под теплой, тяжелой, но безжизненной ручищей Водилы, немного передохнул и осторожно, не спеша, начал тихо-тихо вызывать его снова.
      Я напомнил ему наиболее яркие картинки последних дней - наше первое знакомство, когда на корабле он расшнуровал заднюю стенку своего фургона, увидел меня и сказал: "Здравствуй, Жопа-Новый год, приходи на елку!.."
      Я вспомнил про веселую, смешливую и очень умелую черненькую Сузи, про десятидолларовую деловитую неум[cedilla]ху Маньку-Диану, про его любимое пиво "Фишер", и даже повторил еще раз историю золотой зажигалки.
      Потом я перешел к воспоминаниям, которые, как мне казалось, тоже достаточно четко запечатлелись в его сознании - таможня в Кильском морском порту, мое явление антинаркотическим собачкам, Ганноверскую автозаправку и "татарский" бифштекс.
      Я лишь про Алика старался не говорить, чтобы не нервировать Водилу, если тот хоть краем уха слышит меня. И про Лысого не вспоминал. И про Бармена - ни слова.
      А Таня Кох не отрываясь смотрела в маленький телевизор с круглым темным экраном, по которому бежали зеленые волнистые линии, и время от времени отрицательно-скорбно покачивала головой.
      Мы даже и не заметили, как за окном уже вовсю рассвело, и пришли в себя лишь тогда, когда кто-то попытался открыть дверь.
      Таня быстренько набросила на меня полотенце и впустила, наверное, дежурного врача. Потому что стала разговаривать с ним по-медицински. После чего, я слышал, врач ушел.
      - Давай, Кот, прощайся со своим приятелем, - сказала мне Таня. - Я сейчас попытаюсь тебя вынести отсюда. А то потом у меня на это просто времени не будет.
      "Водила, миленький!.. - запричитал я без малейшей надежды. - Не бойся, я обязательно найду тебя в Петербурге!.. Я тебя познакомлю с Шурой Плоткиным. Вы просто обязаны держаться друг за друга! Таких, как вы очень-очень мало, и поодиночке вас могут запросто истребить!.. Господи Боженька! Сделай Божецкую милость, чтобы Водила хоть одно мое словечко услышал..."
      И то ли я в отчаянии себе нафантазировал, то ли что-то действительно сдвинулось с места, но мне вдруг причудилось, что я услышал тихий шелест - "Кыся-а-а..."
      Но в этот момент Таня посадила меня в стерилизатор, закрыла крышкой и вместе со столиком выкатила из палаты.
      Уже в девять часов утра я сидел на крыше профессорского "Ягуара" и с невыразимой тоской смотрел вверх - в чистое синее осеннее небо, куда большой желтый вертолет уносил моего Водилу.
      Я вспомнил, как долго мы плыли из России в Германию, сколько мы еще ехали своими колесами, и несмотря на то, что желтый вертолет был достаточно большим и шумным, в душу мою стали закрадываться тревожные сомнения - а долетит ли он от Мюнхена до Петербурга?..
      Рядом со мной стояла заплаканная Таня Кох. И мне, и Тане было так тошно, мы оба были настроены на такую паршивую Единую Волну, что я плюнул на все свои высокоморальные преграды, собственнолапно воздвигнутые перед самим собой, что не заботясь о последствиях, открытым текстом МЫСЛЕННО спросил Таню:
      "Он что, на этой желтой штуке так до самой России и полетит?"
      - Что ты, Кот!.. - автоматически ответила мне Таня, не заметив ничего странного. - На самолете - только до аэропорта. А там его перенесут в наш русский самолет.
      Таня и по сей день говорит про все русское - "наш", "наше", "наши".
      "Слава Богу! - сказал я. - А то я уж боялся..."
      Но тут вдруг Таня посмотрела на меня безумными глазами:
      - Эй!.. Эй, послушай, Кот!.. Ты мне действительно что-то сказал или это мне показалось?!
      Не отрывая глаз от вертолета, уменьшающегося в небесной синеве, я спокойно ответил:
      "Нет, Таня, тебе не показалось".
      И в эту секунду вертолета в небе не стало. Еще слышался отдаленный шум его мотора, а потом и он исчез.
      "Тебе не показалось, Таня, - повторил я и посмотрел ей в глаза. - Мне не хотелось бы тебе сейчас что-либо объяснять - нет настроения. Найди книгу английского биолога доктора Ричарда Шелдрейса и прочти ее внимательно. Ты все поймешь... Или Конрада Лоренца - "Человек находит друга".
      - Какое счастье! - воскликнула Таня, но из глаз ее снова полились слезы. - Значит, я нашла в тебе друга? Да, Кот?.. И мы будем с тобой вечерами трепаться о том, о сем!.. Ты будешь провожать меня на работу, встречать меня, да?..
      "Нет, Танечка, - с грустью, но честно сказал я. - Я должен вернуться домой в Петербург. У меня есть два Человека, которые могут там без меня погибнуть..."
      - Я тоже могу здесь погибнуть без тебя, - прошептала Таня.
      "Нет. Ты только со мной можешь погибнуть. Вспомни, сколько одиноких женщин так и остались одинокими до глубокой старости лишь потому, что когда-то, спасаясь от одиночества, завели себе Кота или Кошку. На худой конец - маленькую Собачку. Все свое несостоявшееся материнство, всю свою нерастраченную нежность, невостребованную доброту - они сконцентрировали на этом маленьком домашнем Животном, (кстати, не всегда благодарном и искреннем!) и тем самым погубили себя. В заботе о "Кошечке" у них проходила вся жизнь, а иллюзия присутствия "живого существа" в доме, заменяла им нормальное, здоровое общение с Мужиками. Подменяло понятие Настоящей Любви. Любви, от которой Женщины расцветают в любом возрасте, от которой рождаются Дети, по праву требующие всего того, что одинокие Женщины так неразумно растрачивают на своих Котов и Кошек... Я же видел, Таня, как на тебя смотрят Мужчины! Да тебе стоит только пальцем шевельнуть... Ты же очень красива и сексуальна. Поверь, мы все трое - те два Мужика, к которым я должен вернуться в Петербург, и я, - мы очень в этом деле хорошо понимаем! И еще одно, Танечка: ты приехала сюда - чтобы остаться. Я - для того, чтобы вернуться. Прощай".
      Меня уже самого подташнивало от бездарной назидательности своего тона, от дурацкого менторства, звучащего в каждой моей фразе, но у меня не было сил выбирать выражения - сердце мое разрывалось от жалости к этой умной и, действительно, прекрасной бабе, которая своим вниманием могла бы оказать честь любому хорошему Мужику - от Водилы до Шуры Плоткина.
      Я потерся носом об ее заплаканное лицо, спрыгнул с "Ягуара" и пошел через всю больничную автостоянку прямо на улицу.
      - Послушай, Кот!.. - жалобно закричала мне вслед Таня.
      Но я не остановился и даже не оглянулся. Я знал - стоит мне задержаться хоть на полсекунды или слегка повернуть голову в ее сторону, мне будет очень трудно уйти от нее вторично...
      Конец первой части
      Владимир Кунин
      КЫСЯ-2
      роман
      Как зритель, не видевший первого акта,
      В догадках теряются дети,
      И все же они ухитряются как-то
      Понять, что творится на свете.
      Самуил Маршак.
      Итак: вот уже полтора месяца я - мюнхенский КБОМЖ. Как говорится Кот Без Определенного Места Жительства. Когда-то Шура Плоткин писал статью о наших Петербургских БОМЖах для "Часа пик", мотался по притонам, свалкам, чердакам, подвалам, заброшенным канализационным люкам, пил водку с этими несчастными полуЛюдьми, разговоры с ними разговаривал. А потом, провонявший черт знает чем, приходил домой, ложился в горячую ванну, отмокал, и рассказывал мне разные жуткие истории про этих бедных типов, каждый раз приговаривая:
      - Нет! Это возможно только у нас! Вот на Западе...
      И дальше шли, как я сейчас понимаю, не очень квалифицированные упражнения на тему: "На Западе этого не может быть потому что не может быть никогда".
      Ах, Шура, Шура... Милый, ироничный, умный, талантливый Шура. Даже он не сумел избежать нашей вечной российской идеализации Запада. Но я не из тех Котов, которые, ущучив Человека на ошибке, начнут кидать в него камни. Отнюдь. Я же понимаю, чем вызваны подобные заблуждения. Среднему россиянину живется у себя дома так фигово, что автоматически срабатывает некий защитный механизм, и Человек начинает думать, будто где-то есть такая "земля обетованная", и называется Запад, где наших российских уродств днем с огнем не сыщешь. Ну, просто сплошной парадиз, черт побери!
      Отсюда, я думаю, и добрая половина ошибок в той повальной эмиграции, которой теперь славится Россия на весь мир.
      Так вот, находясь в здравом уме и трезвой памяти, я - Кот Мартын, русский, неженатый, родившийся в Ленинграде, проживающий в Санкт-Петербурге, в настоящее время случайно пребывающий в столице Баварии городе Мюнхене Без Определенного Места Жительства, имеющий относительно постоянную базу в Английском парке под "Хинезише Турм" (Китайская башня), - с полной ответственностью за свои слова свидетельствую: не знаю, как где, а здесь, в Мюнхене, этих самых западных БОМЖЕЙ столько, что, как выражался мой Водила, - "хоть жопой ешь" (то есть - "очень много". Дословный перевод с Русско-Водительского).
      Увидеть БОМЖей можно повсюду, особенно ночью, когда они дрыхнут под каким-нибудь навесом прямо на земле, подложив под себя несколько слоев картона из упаковочных коробок. Как правило, рядом стоит недопитая бутылка с вином или пивом, и тут же лежит огромный, грязный лохматый Пес, зачастую очень даже породистый. Хотя здесь, в Германии, я заметил, наличие породы не обязательно. Впоследствии я наблюдал в баснословно дорогих автомобилях таких "Самосерек", которых у нас в России можно встретить, наверное, только в деревнях Псковской области, куда мы ездили как-то с Шурой на дачу к одному редактору.
      Ночью немецкий БОМЖ укрыт с головой лоскутным ватным одеялом или храпит в спальном мешке, а его Псина валяется рядом.
      Потом, днем я несколько раз встречал этих Псов и их опухших Хозяев за "работой". Хозяин сидел с бутылкой пива в руке, на его груди висела картонка с разными, наверное, жалостливыми словами, рядом спал его клочкастый Пес, а в пластмассовую мисочку прохожие изредка бросали монетки - на Пса! БОМЖу никто ничего не подавал, а вот "бедненькому Песику, несчастной Собачке" хотели помочь многие...
      Поэтому, БОМЖ с Собакой - человек состоятельный и уверенный в завтрашнем дне, а БОМЖ без Собаки - деградант и люмпен, как выражается Шура Плоткин.
      Вечерами БОМЖи со своими Псами-добытчиками, как правило, кучковались в трех местах Мюнхена - в конце Леопольдштрассе на Мюнхенерфрайхайт, у Зендлингертор на Герцог-Вильгельмштрассе, и, конечно же, у Хауптбанхофа - у Главного железнодорожного вокзала! То есть в местах, густо посещаемых туристами и разным приезжим людом.
      В этих трех местах БОМЖи собираются чуть ли не со всего города, и пока их Собаки мирно спят вповалку, БОМЖи дуют винище, накачиваются пивом, выясняют отношения, ссорятся, дерутся и любят друг друга - Мужчины Женщин, Женщины Женщин, Мужчины Мужчин...
      Короче, такая Человеческая помойка, что я, в поисках пристанища для самого себя, выбрал все-таки Английский парк, куда БОМЖи почему-то не заходили.
      Рассказом о Баварских БОМЖах я вовсе не хочу обидеть прекрасный город Мюнхен!
      И в подтверждение моих симпатий к городу, заполненному таким количеством колбас и сосисок, которое не может пригрезиться даже Рэю Бредбери - любимому фантасту Шуры Плоткина, - так же ответственно заявляю, что Бродячих, Бездомных, Безхозных Кошек, Котов и Собак здесь нет и в помине! А это достижение цивилизации, достойное всяческого уважения.
      Заблудших - видел, сочувствовал, но помочь ничем не мог. Ибо пока еще плоховато знаю город, и название улицы, сообщаемое мне растерянным немецким Котом или потерявшейся Кошкой, - мне ничего не говорило. Сами же они, в общей своей массе, не имеют понятия, где находится их дом даже тогда, когда они всего лишь перешли на другую сторону улицы. Полагаю, что это в них чисто национальное. Уж больно часто я сталкивался с подобным явлением.
      Заблудившихся Кошек зачастую удавалось трахнуть. В этом деле они достаточно раскованны, но тоскливы. Почти всегда неясно - получает она физическое удовольствие или всего лишь моральное - от добротного исполнения своих дамских обязанностей.
      С Котами же говорить практически было не о чем. Мои предложения вместе перекусить (причем, я ориентировался только на свои запасы!) вызывали в них довольно кислую реакцию. Во-первых, местные Коты воспитаны на Кошачьих консервах типа "Ваша Киска купила бы "Вискас"!". У нас теперь пол-России этим дерьмом завалено. Поэтому они вежливо воротили нос от куска нормального мяса, отменной косточки или грудинки, или шматка курицы, которые я чуть ли не ежедневно стяжал в "Биргартене" - такой пивной ресторан около моей "Хинезише Турм", где прописался старым ленинградским способом. Притащил им дохлую крысу, которую, к сожалению, пришлось ловить самому, и был обласкан и накормлен.
      Дня три я им таскал одну и ту же крысу, каждый раз выдавая ее за "свежака", но в конце концов она протухла и завонялась так, что я сам не мог к ней близко подойти! Пришлось отлавливать другую...
      И пока не наступили холода, и "Биргартен" работал во всю ивановскую, - я был сыт и мои запасы позволяли мне пригласить на ужин хоть пять заблудившихся Котов. Но, повторяю, они ничего моего есть не хотели. Первую причину я уже называл, а вторая, как я сообразил позже, заключалась в том, что, приняв мое приглашение, местный Кот считал себя обязанным сделать мне ответное приглашение. А ему этого страсть как не хотелось! Он бы и рад был поболтать с иностранным Котом (это я-то иностранец!..), похвастать своей квартирой, обстановкой, "песочницей", куда он гадит, и все его испражнения под воздействием передовой германской технологии мгновенно превращаются в бело-серые ничем не пахнущие каменные комочки...
      - Как?!. У вас в России этого нет?!. - пугался такой Кот, когда я, не веря что это возможно, просил медленно повторить мне про комочки еще раз. Как же вы живете без этого?!!
      Но приглашать к себе не торопился. Ибо такой прием требовал расходов.
      Мои вопросы - не знает ли уважаемый местный Кот кого-нибудь, кто в ближайшее время едет в Россию? Или, может быть, Хозяин уважаемого Кота как-то связан с Людьми, ездящими в Россию, - сейчас это очень взаиморазвито - я мог бы с таким же успехом задавать своей деревянной "Хинезише Турм", под которой нашел себе приют и крышу.
      Ни хрена эти Коты не знали, ничем не интересовались, никаких Контактов со своими Людьми не имели, считая, что главное предназначение Людей - кормить и холить своего Кота, возить его в отпуск - в Италию, Испанию и на Канарские острова, и работать не покладая рук для того, чтобы Коту было мягко спать и сладко есть это свое консервированное дерьмо с витаминами...
      Несколько раз встречались мне и наши Коты и Кошки. Из случайных знакомств с ними и ни к чему не обязывающей болтовни я разделил их на три категории.
      В первую категорию, которой я безумно позавидовал, входила Кошка одного нашего российского вице-консула - веселая, деловая и неглупая москвичка Нюся, которая про Мюнхен знала все: где можно пожрать на халяву, как пройти в нужное место кратчайшим путем через служебные двери и проходные дворы, какому Коту имеет смысл ДАТЬ, а какому и нет.
      Но вот тут всплывал один-единственный, но весьма существенный недостаток этой Нюси. Знать она знала, но удержаться и не ДАТЬ кому угодно она была не в силах! Тем не менее, а может быть, и поэтому с ней было не обременительно, легко и спокойно.
      Вторым был Кот (имя вылетело из головы), про которого Нюся сказала, что он принадлежит Человеку, являющемуся "правой рукой" Генерального консула. На какой-то момент мне показалось, что эти два знакомства для меня - прямой путь к Шуре и Водиле. И я закатил им приемчик, как говорит Шура Плоткин, "под большое декольте". Во всяком случае, пока я трахал Нюсю, она обещала мне безграничную помощь и покровительство своего Хозяина.
      Кот же "правой руки" Генерального консула оказался довольно мерзким типом, хотя и выглядел крайне авантажно - красивый, ухоженный, с признаками породы какого-то странного, специфического воспитания. Он все время делал вид, что ему известно что-то такое, чего другим знать не положено. Ко всему прочему, он постоянно взывал к честности, честности и честности, хотя Нюся клятвенно уверяла меня, что большего ворюги, чем этот Кот, не знали ни Германия, ни Россия!
      Однажды, когда он уж слишком настойчиво призывал меня к честности и расспрашивал о том, как я здесь оказался, а всем своим видом давал понять, что не верит ни одному моему слову, я разозлился и начистил ему холеное рыло.
      Больше он не приходил. Но, к сожалению, перестала приходить и веселая вице-консульская Нюся. Видимо, эта сволочь Кот капнул на нее кому надо, и Нюсю перестали выпускать из дому.
      А позавидовал я им только потому, что и этот Кот-дипломат, и эта вице-Нюся совершенно точно знали, что пройдет какое-то определенное время и они обязательно вернутся в Россию. Чего, в отличие от меня, дико боялись и не хотели!
      Ко второй категории я отнес Котов-эмигрантов из Киева. Их было великое множество. Они прибыли сюда под флагом "Киев и Мюнхен - города-побратимы!".
      Кому пришло в голову когда-то "побратать" Мюнхен и Киев - ума не приложу. Все равно, что насильно женить меня на овце и ждать от меня и супруги ежегодного приплода "Котоягнят". Бред какой-то! Рассказать Шуре обхохочется.
      Тем не менее, все киевские евреи, а также украинцы и русские, загодя прикупившие липовые еврейские документы, и пожелавшие сначала послать советскую власть, а потом и "ридну Украйну" ко всем чертям, оказались в Мюнхене по так называемой "еврейской линии".
      Обо всем этом я узнал от единственного пристойного и интеллигентного Кота-киевлянина, принадлежащего одному симпатяге - инженеру по автомобилям. В Мюнхене инженер спокойненько работал обычным автомехаником, а вечерами вел со своим Котом разные беседы.
      Никогда не сталкиваясь с книгой доктора Шелдрейса, они оба своим умом дошли до Телепатического Контакта. Не в полной мере, но достаточно для доброй поверхностной трепотни, овладели этим искусством и пребывали теперь в тихих радостях и заботах друг о друге.
      Этот же Кот говорил мне, что под Мюнхеном, километрах в сорока, живет еще одна чрезвычайно милая пара киевских художников - муж и жена. Они как-то приезжали к этому инженеру чинить свой автомобиль и познакомились. Ни Кота, ни Кошки у них, кажется, нет. Поэтому, сведения о них крайне скудны. О них даже не сплетничают. А для киевско-мюнхенского круга это явление поразительное и из ряда вон выдающееся. Или - "выходящее"? Как нужно говорить? Ни черта не помню...
      Все же остальные, с кем меня сводила судьба, были на редкость одинаковы в своем наступательном провинциализме, необязательности, всезнайстве и постоянных потугах сообщить всему миру - кем они были раньше, до приезда в Мюнхен.
      Процент вранья в этих рассказах был удручающе высок, и если Кот заявлял, что в Киеве у него была четырехкомнатная квартира с потолками в три шестьдесят, а ЕГО Н[cedilla]ма или Петя, или Жорик, или Арон были "Главными инженерами", "Ведущими конструкторами", "Главными врачами Четвертого управления", или "Выдающимся музыковедом" - это, в лучшем случае, означало, что все они имели в Киеве аж двухкомнатную в блочном доме с потолками в два сорок пять!
      И Н[cedilla]ма никогда не был "Главным инженером", а занимал довольно скромную должность техника. Жора служил не "Ведущим конструктором", а просто чертежником. А "Главный врач Четвертого правительственного управления" Петя полжизни оттрубил терапевтом в районной поликлинике, напрочь растеряв в ней все знания, полученные еще в институте. Но вот "Выдающийся музыковед" Арон был, действительно, хорошим настройщиком и очень неплохо зарабатывал. В Киеве у него был даже раздельный санузел!
      Когда я, в слепой надежде найти хоть какую-нибудь возможность вернуться в Россию, спрашивал у каждого из них - не знают ли они Человека, собирающегося в Петербург, они все в один голос предлагали мне ехать в Киев, с удовольствием вспоминая - сколь прекрасен этот город, как хорошо было в нем жить, где их знала "каждая Собака"!
      Поэтому мне были совершенно неясны побудительные причины их переезда в Мюнхен.
      Киевские Кошки были поразительно суетливы и постоянно пребывали в состоянии полного восхищения собственными персонами. Отожравшись на добротных немецких продуктах, они, действительно, стали неплохо выглядеть. Морды у них разгладились, шерсть лоснилась от сытости, и единственное, что можно было бы поставить им в упрек - это чрезмерное употребление сладостей и излишне раннюю полноту, которую я ошибочно принимал за позднюю беременность. А так как я обычно беременных Кошек не трогаю (я как-то уже говорил об этом), то, как шутит одна моя знакомая киевская Кошка по имени Циля, я несколько раз "пролетал, как фанера над Парижем..."
      Это у них такая острота. Если перевести ее с южно-русско-еврейского хохмачества на нормальный московско-ленинградский язык, это будет означать, что я "ошибался и проходил мимо того, чем мог бы воспользоваться".
      Кстати, о Циле. Циля была единственной изящной Кошкой-киевлянкой, сумевшей сохранить вполне приличную фигурку. Как и все ее приятельницы, она была в восторге от самой себя и постоянно рассказывала всем о своих победах над немецкими Котами, не забывая намекнуть, что, дескать, владеет такой техникой секса, перед которой не устоять даже молодому Тигру. Дескать, она его затрахает в первые же три минуты. Был бы рядом Тигр она бы всем показала, как это делается!..
      Я не испугался Цилиных обещаний и угроз, и тут же влез на нее, чтобы немедленно испытать на себе всю мощь неведомой мне доселе "техники секса", способной свести Тигра в могилу.
      ... Знал ведь, давно уже знал, что ни одной Кошке нельзя верить на слово. Но такого разочарования не испытывал уже лет сто! Как сказал бы мой Шура Плоткин, - "Об технике секса там не могло быть и речи!"
      Обычная раздражающая любительская суетня, фальшивое раззевание пасти, якобы страстное закатывание глаз, взвизгивания не тогда, когда нужно, и полное неумение чувствовать партнера по траху!
      От злости я чуть загривок этой Цили не прокусил. Меня удержало только то, что я вовремя вспомнил миротворческую присказку Шуры, которую он говорил каждый раз, когда сталкивался с проявлением любительщины в чем угодно:
      - Знаешь, Мартын, - говорил в таких случаях Шура. - В американских салонах Дикого Запада всегда висела табличка: "Не стреляйте в пианиста. Он играет как умеет".
      Что, впрочем, не помешало мне остаться с Цилей в приятельских отношениях.
      И, наконец, третья категория - староэмигрантских Котов и Кошек, выросших и воспитанных в семьях, смылившихся из Совка массу лет тому назад.
      Наверное, наверное, и среди них есть уйма замечательных, добрых и мудрых Котов и Кошек! Мой небольшой опыт общения со староэмигрантским Кошачьим сословием не позволяет мне судить обо всех Котах, взращенных в таких семьях.
      Думаю, мне просто не повезло. Те немногие, которых я случайно узнал, произвели на меня более чем странное впечатление. Часть из них принадлежала бывшим сотрудникам радиостанции "Свобода", уволенным при переезде радиостанции из Мюнхена в Прагу. Несмотря на то, что Конгресс Соединенных Штатов Америки достаточно щедро выплатил им выходные пособия, исчислявшиеся доброй сотней тысяч марок, а то и больше, - оставшиеся не у дел в Мюнхене все равно чувствовали себя униженными и оскорбленными. Чуть ли не выброшенными на улицу...
      Хотя, при том, что они заработали за эти годы, ведя идеологическую войну с Россией с очень безопасного расстояния, да плюс бабки, полученные ими при увольнении, вполне обеспечивали им спокойную жизнь до самой глубокой старости.
      Все это я узнал от их же Котов и Кошек, которые тоже были хороши по-своему. При встречах они приветливо мурлыкали и облизывали друг друга, а после расставания один из них непременно рассказывал мне гадости про ушедшего. Или, наоборот: сначала гадости, затем появлялся тот, о ком эти гадости говорились, а уж потом, сразу, без какого-либо перехода, облизывание и мурлыканье с тем, кого только что поливали жидким дерьмом!..
      Про такое трогательное сообщество мой Шура Плоткин непременно процитировал бы одного уже умершего поэта, которого Шура очень любил.
      - Террариум единомышленников, - наверняка сказал бы Шура.
      А Водила, помню, как-то про такую же компаху выразился попроще, сохранив абсолютно тот же смысл:
      - Ну чистый гадюшник, бля!
      Но что бы эти Коты и Кошки не говорили друг про друга, все-таки это было Сообщество! Объединяли их - относительная равность положения, примерно одинаковый высокий жизненный уровень и общая давность пребывания за границей своей родины, которой они видите ли, стеснялись, и между собой зачастую разговаривали на плохом английском языке.
      И, конечно же, все вместе не переваривали представителей последней волны эмиграции. Глядя на недавно приехавших в Мюнхен Котов и Кошек, которые поначалу на каждом шагу делали привычные советские глупости и попадали впросак из-за элементарного незнания Запада, - староэмигрантские Коты, наверное, вспоминали свое собственное ничтожество тех лет, когда они сами впервые появились на этой заграничной земле.
      Стоило хоть немного споткнуться Новоэмигрантскому Коту, как Старый эмигрант презрительно цедил сквозь усы:
      - Ах, как это все у вас по-русски!
      Тем самым давая понять, что уж он-то никакого отношения к этой ужасной стране не имеет.
      - Уж если вы все-таки оказались на Западе, - назидательно говорил такой Кот, - переехали, так сказать, в Свободный мир, так извольте...
      Дальше шел поток бездарных нравоучений, примитивных сентенций, банальнейших благоглупостей и невероятного количества примеров из "богатого жизненного опыта" самого Кота-Староэмигранта.
      Вся это местечковая словесная шелуха перемежалась английскими и немецкими словами, что должно было показать - сколь Западен стал Староэмигрантский Кот, если он даже позабыл многие русские слова, и их значение помнит только на двух других языках!
      Правда, со мной они так разговаривать не рисковали. Они прекрасно знали, что я тут временно, и вот-вот укачу в Россию, а во-вторых, явно чувствовали, что я в секунду могу набить морду и оборвать хвост любому из них.
      Мне лично было наплевать - кто сколько тут живет. Но однажды, когда у меня в гостях под "Хинезише Турм" собралась компашка и тех и других, и Староэмигрантские Коты начали хамить Котам вновь прибывшим, я не выдержал и сказал:
      - Даже и не знаю, чем больше гордиться? Тем, что ты смылился из Союза кучу лет тому назад и все последующие годы жил под теплой крышей сытно и спокойно, или тем, что все эти годы - один хуже другого - продолжал жить в Совке, лазал по отравленным помойкам в поисках пищи, спасался в подвалах и на чердаках от непогоды и разных шапочных дел мастеров, вместе со своими Людьми переживал антисемистские митинги, а кое-кто и бесславные кровавые войны на собственной земле...
      Тут староэмигрантские Коты забыли про осторожность и стали наперебой что-то мне орать. Но я только чуть-чуть прижал уши, слегка приподнял верхнюю губу и совсем немного показал клыки. Правда, я еще выпустил когти передних лап и легонько постучал кончиком хвоста по земле.
      Этого оказалось вполне достаточно, чтобы все они быстренько стали собираться по домам, не забывая на прощание сказать, что "прекрасно провели вечер"...
      Наступила самая настоящая осень. "Биргартен" - этот пивной ресторан на свежем воздухе - свернул свою деятельность, сложил скамейки и столы в штабеля; кухни, а их было предостаточно, закрылись; а весь биргартеновский Люд перешел в рядом стоящее помещение - в так называемый "гастштет" под вывеской "У Хинезише Турм". Куда мне заходить было воспрещено.
      Теперь, лежа на пятом, нещадно продуваемом, ярусе своей дурацкой Китайской башни, я уже не просыпался от стоящих столбом одуряющих запахов жарящихся свиных ног, грудинок, потрясающих ребер, куриц, от перезвякивания "массов" - литровых пивных кружек, и от непрерывного журчания десятков кранов, безастановочно наполняющих эти "массы" темным пивом, светлым, мутным - "вайсбир", и "радлером" - истинно баварским напитком смесь светлого пива со специальным лимонадом...
      Теперь я просыпался от ночной сырости и голода с одной лишь мыслью где согреться и пожрать.
      Уже не играл под Китайской башней военный оркестр свои марши, но слышался стук молотков, визжание электропил, и вокруг моей башни шла какая-то неторопливая суетня. Возводились десятки временных ларьков и ларечков, вроде наших, которыми забит весь Питер. Как объяснил мне один весьма приличный Песик, - он здесь каждое утро выгуливал своего не очень здорового Человека, которому было предписано почаще бывать на свежем воздухе, - эти ларьки готовились к Рождеству Христову. А вот что такое Рождество - Песик и сам не очень хорошо знал. Говорил только, что в это время по всему городу в таких ларечках продают много ярких, не очень нужных маленьких вещичек и уйму горячего вина - прямо на улицах!
      Кстати, если уж говорить о здешних Собаках, то ко всем неоспоримым достоинствам Мюнхена я бы приплюсовал то обстоятельство, что Мюнхенские Собаки (а по Английскому парку их гуляет великое множество!) в отличие от наших Петербургских, удивительно приветливы к Людям и к Собакам любых пород, и очень спокойно, - я бы даже сказал, - с достаточной долей уважения относятся к существованию Котов и Кошек.
      Наши же засранцы сначала должны обязательно облаять ни в чем не повинного незнакомого Человека, затем непременно перегрызться между собой, а потом сделать все возможное, чтобы попытаться загнать какого-нибудь несчастного Кота на дерево или в подвал. А убедившись в невозможности достать его оттуда, еще час тупо рваться с поводка и оглашать окрестности своим идиотским осипшим голосом.
      Скорее всего, и здесь есть такие же Псы-кретины, которые не переваривают других пород Животных. Считающие себя, как говорил Шура Плоткин, "стержнем и основой нации". Но если у нас в Советском Союзе это явление десятки лет трогательно поощрялось и тщательно культивировалось, как рассказывал мне тот же Плоткин, то здесь таких Псов совсем немного, и они, при любом проявлении нетерпимости к другим видам Животных, достаточно строго наказываются.
      - Это уже наша сегодняшняя политика, - сказал мне тот Песик- симпатяга, с которым я познакомился в Английском парке.
      А еще этот Песик, сто раз извинившись передо мной, чтобы не оскорбить мое национальное достоинство, сказал, что вся эта зараза идет от Собак Германской демократической республики. Потому что до воссоединения с Федеративной, Германская демократическая была очень близка по строю и по духу Советскому Союзу.
      Ни в коем случае не оправдывая этого уродливого явления, я попытался объяснить милому интеллигентному Песику, что в нашей стране все это происходит не от хорошей жизни. Что сегодня в России всеобщее Озверение стало буквально повальным бедствием и распространилось почти на все слои общества - не только Собачьего, но и Человеческого! Мало того, как в этом ни грустно мне признаваться, но сегодня этой язвой заражена и очень большая часть кошачьего сословия... А все от того, что жить стало невмоготу, и каждый ищет виноватого не в себе, а в ком-то другом.
      - Вот такие пирожки, уважаемый герр Песик, - сказал я.
      - Я с вами совершенно согласен, майне либер герр...
      - Мартын, - подсказал я. - Или можно просто - "Кыся"...
      - Я с вами совершенно согласен, майне либер герр Мартин-Киса, - не очень разобрался в наших русских именах этот Песик, и, посмотрев на переминающегося с ноги на ногу своего Человека, смущенно добавил: - Но, к моему великому сожалению, сейчас я вынужден извиниться и прервать наш удивительно интересный разговор. Как видите, мой Человек уже просится в туалет, а длительное воздержание в его возрасте... Сами понимаете. Кроме всего, ему необходимо еще принять кое-какие лекарства, и я в меру своих сил стараюсь, чтобы он это делал вовремя.
      Мы любезно распрощались и я, дрожа от холода, помчался на промысел.
      Еще когда стояли теплые дни и вовсю работал "Биргартен", а мои запасы жратвы превышали самые смелые предположения, я как-то прогуливался по берегу узенького ответвления Мюнхенской реки Изар, протекающего через весь Английский парк. И неожиданно на поверхности воды увидел спинки довольно толстеньких и крупных рыб, стремившихся плыть только против течения. А так как течение в этой узкой парковой речушке было очень сильным, то глупые рыбы почти стояли на месте.
      Как объяснила мне тогда вице-консульская Нюся, эта рыба называется "форель" и Людям ловить ее запрещено. Нюся сама слышала, как ее Хозяин рассказывал жене, что для того, чтобы получить разрешение на ловлю рыбы, нужно сначала пройти специальные платные курсы, затем за приличненькую сумму сдать экзамен, а потом за семьдесят пять марок купить разрешение-лицензию. И только после этого тебе позволят поймать несколько рыбешек в специально отведенном месте под бдительным оком еще более специального рыбного контролера.
      Но самое забавное в такой рыбной ловле, что, поймав эту рыбу, полюбовавшись на нее, ты обязан выпустить ее обратно в реку!
      - Какой-то спортивный онанизм! - помню, возмущалась тогда Нюся. Представляешь, это все равно, как если бы мы с тобой сидели друг против друга и сами себя удовлетворяли вместо того, чтобы немедленно слиться в едином экстазе?!
      Нюся обожала разные роскошные формулировки и объяснения своему блядству.
      - Да, - сказал я. - Действительно!
      И чтобы никому в голову не пришло бы заподозрить нас в онанизме, мы тут же как сумасшедшие слились с ней в этом, как его ... экстазе!..
      Но тогда было еще тепло, работал "Биргартен", еды было навалом, и разговор с Нюсей о рыбе носил чисто теоретически-познавательный характер.
      Теперь холодно, Биргартен закрыт. Ни жрачки, ни Нюси, ни хрена этого нет, а лопать хочется безумно. И я помчался к нашей парковой речушке сломя голову, как только вспомнил о рыбе. Авось, повезет?..
      Главное было не попасть под ноги лошадей. Здесь в парке есть такие спецдорожки для верховой езды, и однажды, недели две тому назад, я перескакивал через такую дорожку и чуть было не попал под эту Лошадину с ее жуткими копытами.
      Я-то вывернулся, а вот эта огромная дуреха так испугалась меня, что захрапела на весь парк, встала на дыбы, потом начала вскидывать задницей, и, конечно, сбросила с себя всадника, который оказался каким-то Мюнхенским тузом. Он так блажил на весь свет, что сейчас же позвонит бургомайстеру Мюнхена, сегодня же напишет самому бундесканцлеру и вообще на кой черт Германии столько партий и разных их вонючих лидеров, если ни один из них не может оградить Его от нападения диких Котов в его родном Английском парке, в то время, когда он платит такие умопомрачительные налоги!!!
      По выражению Шуры Плоткина - "Картинка маслом": я сижу на соседнем дереве, подо мной на земле валяется этот Мюнхенский туз и несет по пням и кочкам всю государственную систему Германии, а его кретинская Кобыла, оправившись от первого испуга, спокойненько щиплет травку у ног своего взбесившегося владельца.
      Так что я теперь мотаюсь по парку с величайшей осторожностью.
      Вот и сейчас - бегу к той речушке с запретной форелью, а сам как заведенный кручу головой, оглядываюсь ежесекундно по сторонам, шарахаюсь в кусты, словно на меня охотится целый табун Лошадей.
      На кой мне хрен эти случайности в чужой стране, в чужом городе, где нет ни Шуры, ни Водилы, ни моего бесхвостого дружка-приятеля Кота-Бродяги? Не дай Бог, какая-нибудь огромная Коняга-мудила, рабски таскающая на себе своего Человека, наступит на меня своим ужасным копытом - ко мне же здесь подойти будет некому! И если я даже выживу и оклемаюсь - насколько затянется мое возвращение в Петербург?
      - Нет, нам такой хоккей не нужен! - как часто говорил Шура, когда ему что-то очень не нравилось.
      Вот с этими мыслями я мчался за рыбой. Причем, клянусь, я никогда в жизни сам рыбы не ловил. Но я откуда-то точно знал - как это делается. Вернее, КАК ЭТО ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ КОТ...
      Я уже сейчас не помню, в связи с чем Шура как-то сказал мне, когда я совершил какую-то небольшую оплошность:
      - Странно, Мартышка... Как ты мог это допустить? (убей Бог - не помню что!). Ты же на редкость образованный Кот. Я не шучу. Ты обладаешь широким, полифоническим образованием, состоящим из трех могучих слоев - домашнего образования, к которому, смею надеяться, я имею некоторое скромное отношение; уличного - достаточно посмотреть на твое рваное ухо и шрам через всю морду; и телевизионного - самого распространенного образования для широких слоев трудящихся. Но кроме этого, ты обладаешь потрясающим комплексом инстинктов, ставящих тебя по отношению к половине народонаселения мира - на высшую ступень развития. А это, Мартын, не хухры-мухры!
      Так вот то, что я досконально знал, КАК НУЖНО ЛОВИТЬ РЫБУ, наверное, относилось именно к области Кошачьих инстинктов. Потому что, клянусь еще раз, я никогда сам не ловил рыбу, и ни разу в жизни не видел, как это делают Коты и Кошки. И, тем не менее...
      Свою первую в жизни форель я подцепил лапой и вышвырнул из воды метров на пять от края берега.
      Я с трудом удерживался на скользком холодном камне посредине ледяной злобной речушки, стоя чуть ли не по брюхо в воде. Конечно, мне следовало отловить еще парочку рыбин - на вечер и на завтрашнее утро, но во-первых, я так окоченел, что меня просто трясло от холода и нервного перевозбуждения, знакомого, наверное, любому охотнику. А во-вторых, мне элементарно хотелось как можно быстрее пожрать.
      Поэтому я не стал ловить рыбу про запас, а перескочил с камня на берег, отряхнулся и бросился на прыгающую по земле форель. Это была красивая, крупная и сильная рыбина. Оказалось, что у нее только спинка темная, а к брюшку и нижним плавникам она светлела до нежно-палевого цвета и по бокам была вся покрыта коричневыми пятнышками, которые ей очень шли.
      Она скакала и уворачивалась от меня, пока я не догадался намертво прижать ее к земле передними лапами и быстро прокусить ей загривок у самой головы.
      Вот откуда я знал, что для того, чтобы рыба перестала трепыхаться, нужно прокусить ей загривок именно в этом месте?! Наш родной мороженый хек был всегда без головы и поэтому не пытался трепыхаться. Уж сколько я его за всю свою жизнь сожрал, а ведь до сих пор понятия не имею, как он выглядит в лицо!.. И живой рыбы я отродясь не видел.
      Инстинкты, инстинкты, господа. Великая штука - инстинкты!
      Ну, что я могу сказать про форель? Пусть никто не упрекнет меня в предательстве Родины или в низкопоклонничестве перед Западом - я всего лишь честно оцениваю свои ощущения на тот момент, когда я жрал эту форель.
      Так вот, не скрою, - ихняя свежая, только что выловленная форель намного лучше нашего древнезамороженого хека.
      Подозреваю, что где-то, в пределах даже сильно сократившихся сегодня границ нашей все равно огромной страны, - наверняка, плавает форель не хуже немецкой. Но для кого она плавает, спрашивается?!..
      Нам с Шурой, как представителям интеллигентской прослойки среднерусского народонаселения, доступен только "Хек мороженый безголовый". Да и то не всегда...
      Размышляя таким образом, я доедал эту божественную рыбину уже лежа.
      С голодухи я слопал ее почти всю. Мой живот вздулся как футбольный мяч, ноги меня не держали, и в тяжелой сытой сонливости я прилег, лениво дожевывая хвост форели...
      Мог ли я подумать, что именно с этого момента начнется новая глава моей жизни?!
      Мог ли я хоть на секунду представить себе, что впервые отведанная восхитительная форель в корне изменит все мое мюнхенско-парковое существование одинокого КБОМЖа?!!
      Напоминаю: КБОМЖ - Кот Без Определенного Места Жительства.
      - Да, ни в жисть! - как сказал бы Водила. - Ну, нипочем, бля!
      Каждый раз я влипаю в различные передряги, когда, забыв обо всем на свете, самозабвенно предаюсь каким-нибудь своим животным страстишкам!
      Если быть честным до конца, так я ведь не падал с ног от голода. Мог бы и не трескать эту рыбину целиком и сохранить рассудок и врожденную осторожность. Уж раз даны тебе инстинкты, так пользуйся же ими, дубина! Так нет... Непременно нужно было обожраться форелью до такого свинского состояния, чтобы даже не почувствовать, как тебя накрывают сачком!
      Быстро, профессионально и бережно (не то, что эти наши злобные хамы Пилипенко и Васька...) я был блистательно отловлен двумя замечательными жуликами, специалистами по фальшивым Кошачье-Собачьим породам, и не менее фальшивым, но превосходно сделанным родословным для этих липовых "аристократов", - тридцатилетним немцем Эрихом Шредером и его компаньоном - сорокалетним итальянцем Руджеро Манфреди!
      А может мне не следовало так уж корить себя за обжорство и потерю бдительности. Может, наоборот, поблагодарить судьбу в лице этой прекрасной форели...
      Интересно, можно так сказать: "в лице форели" или нет? Надо будет при случае у Шуры спросить.
      Естественно, что имена, фамилии, возраст и профессию этих двух жучил - Шредера и Манфреди, я узнал значительно позже того, как они меня прихватили в состоянии полубессознательной обжираловки.
      Помню, что меня совершенно поразила первая фраза Манфреди, которую он прокричал Шредеру по-немецки, но с откровенным итальянским акцентом. Примерно так, как киевские Коты и Кошки разговаривают по-русски.
      - РУССКИЙ КОТ, Эрих!!! Считай, что мы наткнулись на золотую жилу!.. Более РУССКОГО Кота мы не сумели бы поймать даже в России!.. - завопил Манфреди.
      Батюшки! Да, откуда же они узнали, что я русский?! Может, кто-то из Котов-эмигрантов настучал?..
      От удивления и сытости я остолбенел и даже не рыпнулся, когда они осторожно, бережно, я бы даже сказал - нежно, стали пересаживать меня из сачка в клетку. Интересно, все-таки, откуда же они узнали, кто я?..
      Но уже следующая фраза Шредера прояснила мне многое:
      - Кто бы этот кот ни был - хоть малаец, хоть китаец, хоть баварец, мы его сделаем РУССКИМ! Закажем ему потрясающие русские документы, и богатенькие любители домашней экзотики будут драться за право купить у нас этого Кота! А мы только цену будем набавлять... Ты вспомни, как у нас чуть с руками не оторвали того тупорылого щеночка, крашеного в полоску, которого мы продали за детеныша гиены?!. Вспомни какой был ажиотаж!..
      - Правильно! Но то была Швейцария, Женева, и тот болван из Организации обьединенных наций, который купил этого щенка, на следующий день улетал к себе в Норвегию. Мы ничем не рисковали... А тут...
      - А тут нужно работать на наших привычных немецких стереотипах, прервал его Шредер. - Раз большой и страшный, раз дикий, значит, - РУССКИЙ! А РУССКИЙ - это уже экзотика! Как крокодил, живущий в ванной комнате, или друг семьи - трехметровый тигровый питон в спальне. Сейчас это жутко модно!
      - Гениально! - воскликнул Руджеро Манфреди. - Мы должны дать понять покупателю, что именно за этим котом стоит гигантская страшная страна вечные снега, Сибирь, тайга, мафия, белые медведи и миллионы немецких могил времен Второй мировой войны... И вот, среди этих могил по жуткой русской земле ходит такой дикий кот, способный разорвать в клочья белого медведя!..
      - Точно! - подхватил Шредер. - Таким образом, мы резко вздергиваем цену на этого якобы РУССКОГО кота, а во-вторых, снова повышаем интерес Германии к России, сильно упавший после ухода Горби на пенсию. И черт его знает, может быть, на плечах этого кота мы с тобой еще и войдем в большую политику!.. А большая политика - это всегда большие возможности. А большие возможности - это всегда...
      - Большие деньги! - закончил Манфреди.
      Тэк-с... Мало было мне уголовщины с наркотиками, со стрельбой и трупами, не говоря уже о незаконном безвизовом пересечении границы, так теперь меня хотят втянуть еще и в политические разборки! Вот тут у меня от удивления и неожиданности просто отвалилась челюсть...
      - Осторожно, Руджеро! - тревожно крикнул Шредер. - Смотри какие у него клыки!.. Это же саблезубый тигр, а не кот... Ты только посмотри на его клыки!
      Руджеро Манфреди плотно закрыл за мной дверцу просторной клетки и молитвенно простонал:
      - Я не могу смотреть на его клыки, когда я вижу его яйца!.. Яйца производителя! Могучего и неутомимого сексуала!.. Может быть не продавать его, оставить себе и начать потом торговать его котятами?
      - Слишком рискованно. Даже при таких роскошных данных он может оказаться импотентом. Мало ли мы знаем примеров... - усмехнулся Шредер и поднял клетку со мной. - О Боже... Какой тяжелый, швайне хунд!
      У немцев "швайне хунд", то есть, "Свинячья Собака", считается жутким ругательством. Это мне еще Коты-киевляне говорили.
      - Что ты хочешь этим сказать? - недобро спросил Манфреди.
      - То, что кот тяжелый.
      - Нет, когда ты говорил про импотентов с роскошными данными!..
      - Я имел в виду кота!
      - А еще?!
      - А еще, что он тяжелый, черт бы тебя побрал!.. А тяжелый он потому, что в два раза тяжелее любого нашего кота! Достаточно?!
      - То-то же! - уже спокойно сказал Манфреди. - У нас в Италии за такие шутки стреляют.
      - Ну, все, все! - примирительно проговорил Шредер и накинул на клетку клетчатый платок, чтобы меня не было видно. - Идем...
      И я почувствовал, что мы куда-то пошли. Сквозь клетчатый платок не было видно ни черта, и мне ничего не оставалось делать, как улечься на бок и слушать Шредера и Манфреди. То ли от количества сожранной форели, то ли от необъяснимого предвидения, но я не испытывал ни малейшего волнения, ни испуга, ничего такого, что могло бы меня вывести из равновесия. Кажется, что я даже был немножко рад тому, что со мною случилось...
      - Да, конечно, кот роскошный! И вес, и размеры... - восхищенно проговорил Манфреди таким тоном, будто мой большой вес и мои нестандартные размеры - дело его рук и предмет его личной гордости.
      - И тем не менее, чтобы сделать из него настоящего ДИКОГО РУССКОГО КОТА - ГРОЗУ СИБИРСКОЙ ТАЙГИ, - нам придется над ним еще немало поработать, - кряхтя, сказал Шредер. - Кстати, неплохое название для новой породы - "Гроза Сибири"...
      - Отличное название! - подхватил Манфреди. - Точно! Из него нужно делать подлинного ВАЛЬДВИЛЬДКАТЦЕ!..
      Это у них так по-немецки называется дикий лесной Кот. Я об этом узнал еще от вице-консульской Нюси. В секунды восторженного оргазма она кричала мне: "Ты - мой Бог! Ты - вальдвильдкатце!!! Я умираю!.."
      Правда, потом я случайно узнал, что в эти мгновения Нюся кричит такое любому Коту, которому она была не в силах отказать. Но это отнюдь не умаляло ее достоинств, а лишь делало ее еще более привлекательной. С Нюсей даже самый плюгавый Кот чувствовал себя половым гигантом!
      Тэк-с... Значит, они хотят из меня сделать, во-первых, - "настоящего русского", а во-вторых, к тому же - "дикого"... Забавно! Интересно, как они представляют себе "настоящего дикого русского Кота"? С рогом на лбу и с серпом и молотом на груди? Или еще как-нибудь позатейливее? Ну, прохиндеи...
      И тут, слышу, Шредер спрашивает у Манфреди:
      - У тебя сохранились координаты того старика, который делал нам документы на "русскую гончую"?
      - Конечно! Я только не уверен - сохранился ли сам старик.
      - А что с ним могло случиться?
      - Эрих, просчитай ситуацию хотя бы на ход вперед! Если этот старик в сорок пятом году в Потсдаме убежал из Красной Армии в чине старшего лейтенанта, то сколько ему может быть сейчас лет?
      - Семьдесят пять... Восемьдесят.
      - Согласись, что это превосходный возраст для тихого перехода в другой мир. Мы уже год о нем ничего не слышали. Вариант номер два: старик жив и здоров, но сидит в тюрьме. Может быть?
      - С чего бы это? - удивился Шредер.
      - Да, правда! - развеселился Манфреди. - С чего бы это?! Старик всего пятьдесят лет занимался мошенничеством, и только лишь шесть раз сидел во всех тюрьмах Европы! За что бы это его сажать в седьмой раз?!
      - Верно... - задумчиво согласился Шредер. - А какие он тогда сделал документы на "русскую гончую"! Экстра-класс!.. Жаль, что она сдохла по дороге в Лос-Анджелес у этого Американского актера... Ты не помнишь, как его звали?
      - Нет, Эрих. Я помню только то, что ее смерть - на твоей совести. Это ты все время орал, что у русской гончей должен быть втянутый живот и колол ей витамины вместо того, чтобы дать кастрюлю нормального супа. А этот голливудский дурачок даже понятия не имел - какой живот бывает у настоящей русской гончей!..
      Тут я почувствовал, что мы остановились, и Шредер опустил мою клетку на землю. А потом я услышал такие обиженные интонации в его голосе, что чуть было не стал его жалеть
      - Руджеро, Руджеро! - простонал Шредер. - Ты просто сукин сын после этого! Будто ты не знаешь, что когда начинаешь формировать "русскую гончую" из обыкновенной длинной и тощей дворняги с вытянутой мордой и таким чудовищным врожденным пороком позвоночника, что ее спина становится круглой, как у настоящей "русской гончей", - так можно ожидать чего угодно! Я лично думаю, что она скончалась от радостного удивления, когда узнала, что отныне будет жить не в Мюнхенском Берг-ам-Лайме, а в Лос-Анджелесском Беверли-Хиллз...
      - Господи! Какое счастье, что мы завязали с собаками и перешли только на кошек! - воскликнул Манфреди, и я услышал, как он стал открывать автомобиль. - Насколько они экономичнее собак, насколько тише, насколько удобнее в транспортировке...
      Я почувствовал, как Шредер наклонился к клетке и снял с нее тряпку. Холодное желтое солнце ударило меня по глазам. От неожиданности и пережора я икнул и увидел, что автомобиль Шредера и Манфреда (куда там этой сволочи Пилипенко и придурку Ваське с их обосранным "Москвичом"!..) стоит в узенькой прелестной улочке, совсем рядом с совершенно незнакомым мне входом в Английский парк. Я знал, что парк очень большой, но даже и не подозревал, насколько он велик. Я был свято убежден, что за это время мы дошли до другого конца города...
      - Тем более, что цены на собак сейчас во всем мире падают, а на котов и кошек - растут, - заметил практичный Шредер.
      - По тем же причинам. По чисто экономическим соображениям, - сказал Манфреди и поднял мою клетку, чтобы поставить ее в автомобиль. - О, черт его побери!!! Какой он, действительно, тяжелый! Кошмар. Бедные кошки!.. Так повезем, или пусть поспит?
      - Пусть, на всякий случай, поспит. На кой черт нам нужно, чтобы он запоминал дорогу!
      - А в привидений ты еще не веришь?! - расхохотался Манфреди и достал из-под сиденья небольшой кожаный портфельчик.
      - Нет, Руджеро. До этого я еще не дошел, - серьезно ответил ему Шредер. - Но, чем больше мы с тобой занимаемся кошками, тем чаще я начинаю задумываться над некоторой жутковатой фантасмагоричностью этих созданий. Мне иногда кажется, что мы у них - как на ладони. Вот посмотри на этого, например... Какой у него осмысленный взгляд, как он следит за твоими руками!..
      - Ты кончишь в психиатрической клинике, - рассмеялся Манфреди. - Коты чрезвычайно любопытны и то, что он следит за моими руками - в этом нет ничего удивительного.
      Плевал я на любопытство! Еще бы мне не следить за руками этого Руджеро Манфреди! Я и не пытался этого скрывать...
      С возрастающей тревогой я смотрел, как Руджеро Манфреди вынимал из портфельчика аккуратно уложенный одноразовый шприц, ампулу с прозрачной жидкостью, ватку и небольшую пластмассовую бутылочку с кнопкой на горлышке.
      А то я не знал, что это такое! Когда в прошлом году у меня заболел Шура Плоткин воспалением легких, то к нам приходила молоденькая участковая врачиха и сама трижды в день делала Шуре какие-то уколы. И трижды в день я видел шприцы, иглы, ампулы и ватки...
      Врачиха была прехорошенькой и лечила Шуру как для себя. И не ошиблась в своих надеждах. Шура выздоровел и потом недели две день и ночь благодарил эту докторишку так, что мне иногда от их стонов и воплей хотелось с балкона выпрыгнуть. Так они меня достали своими благодарностями друг другу: Шура - докторишку за то, что она его вылечила, а докторишка - Шуру, за то, что тот выздоровел...
      Поэтому я очень хорошо знаю, что такое шприц и ампула!
      И если эти два жулика собираются сделать мне укол и усыпить меня - я им сейчас покажу, что такое, действительно, НАСТОЯЩИЙ РУССКИЙ КОТ, который всю свою жизнь - от рождения и до смерти - только и делает, что борется за свое существование!
      Пусть они только ко мне приблизятся, пусть только попробуют вытащить меня из клетки!!! От них во все стороны клочья полетят!.. Уж если я профессионального убийцу - Алика, с его длинным и почти бесшумным пистолетом, не испугался, то...
      Но ни Руджеро Манфреди, ни Эрих Шредер даже и не пытались открыть клетку. Установив ее на заднем сиденье автомобиля, Манфреди вынул из того же портфельчика небольшую кривую ручку, вставил ее в какое-то отверстие, кажется, у толстого дна клетки - мне, находившемуся непосредственно внутри клетки, это отверстие видно не было. Я мог о нем только догадываться.
      А потом Манфреди стал медленно поворачивать эту ручку вокруг своей оси. Вначале я вообще не заметил ничего особенного, кроме скрипа под полом клетки. А потом вдруг сообразил, что на меня неумолимо надвигается боковая стенка всей клетки!
      К моему ужасу, клетка становилась все уже и уже, и, наконец, стала настолько узкой, что я просто не мог в ней пошевелиться!
      - Не бойся, котик, не бойся, - приговаривал Эрих Шредер. - Это обычная клетка - фиксатор. Мы тебе ничего плохого не сделаем.
      Подонок! Как будто до этого он мне делал только хорошее!
      Этот гад Манфреди крутнул еще полоборота ручкой, и теперь меня стиснуло между стенками так, что я чуть не лишился сознания!
      Манфреди отбил кончик у стеклянной ампулы, набрал оттуда в шприц жидкость и сказал Шредеру:
      - Кот зафиксирован. Ты будешь колоть?
      - Коли, коли сам. Он на меня так смотрит... - отмахнулся от него Шредер и ласково сказал мне: - Не пугайся, котик. Сейчас ты у нас поспишь, отдохнешь...
      - А представь себе, что кот тебе вдруг отвечает: "А не пошли бы вы, герр Шредер, ко всем чертям?!." - разоржался Манфреди.
      - Наверное, однажды так это и произойдет, - ответил Шредер.
      Тут я ощутил легкий укол в задницу и почувствовал, как высвобождая меня, стала отъезжать стенка клетки. Я попытался встряхнуться, но ноги меня не держали и я рухнул на пол клетки.
      Последнее, что я услышал, был смех Манфреди:
      - Эрих, не затягивай с визитом к психиатру...
      ... А потом вдруг, откуда ни возьмись, я вижу Шуру Плоткина в нашей ленинградско-петербургской квартире!..
      Шура мотается по захламленным и неубранным комнатам, бросает какие-то тряпки в чемодан, валяющийся на полу, и раздраженно говорит мне так, будто не видел меня всего часа три:
      - Ну, где ты пропадаешь, Мартын?! Я с величайшим трудом выбиваю в Союзе журналистов путевки на Черное море, а ты и ухом не ведешь! Я пытаюсь оформить документы на тебя тоже, а мне говорят: "Предъявите кота". Я им говорю: "Он вот-вот явится...". А они мне: "Вот когда явится, тогда и будем оформлять!" А ты шляешься черт знает где!
      - Шура! Шурик!.. - в отчаянии кричу я, и вдруг понимаю, что кричу НАСТОЯЩИМ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ГОЛОСОМ!!! - Мы никуда не можем уехать! Ни ты! Ни я!.. Я обещал Водиле, что ты присмотришь за его маленькой дочкой Настей! Шура, мы не можем его бросить в таком состоянии... Мы должны их немедленно разыскать!
      Шура продолжает метаться, собирает вещи и спрашивает меня:
      - Ты свое кресло будешь брать с собой на море?
      - Плевал я на кресло! Плевал я на море!.. - кричу я в ответ. - Я вообще никуда не поеду!.. Что с тобой, Шурочка?! Что происходит?!
      Шура неожиданно спокойно садится в мое кресло и говорит:
      - Ты хочешь правды? Пожалуйста. Я отвык от тебя, Мартын. И ты сделал для этого все! Своими собственными лапами.
      - Что ты говоришь, Шурик?! - заплакал я. - Это невероятно...
      - Вероятно. И прости меня, Мартын... Я должен сказать тебе все. Случилось так... Короче, теперь у меня есть другая Кошка. Извини, Мартын, но я хотел быть честным до конца.
      И тут я вижу, как на спинку кресла, в котором он сидит, откуда-то вспрыгивает та самая рыжая Киска, которая работала на этих страшных Кошко-Собаколовов - Пилипенко и Ваську. На которой погорел и я!..
      - Ты с ума сошел, Шура! - в панике кричу я. - Эта рыжая блядь - примитивнейшая завлекуха! Известная Пилипенковская "подсадная утка"! Она заложит тебя в три секунды!.. На нее, как на живца, Пилипенко и Васька отлавливают лучших Котов, а потом умерщвляют их в институте физиологии или делают из них шапки!.. Ты хочешь стать шапкой, Шура?!! Так эта потаскуха тебе в два счета поможет!
      - Мартын! - строго прерывает меня Шура. - Не смей говорить о ней в таком тоне. Ты, в первую очередь, делаешь мне больно. Я этого не заслужил.
      - А я - заслужил?!! - ору я своим жутким Человеческим голосом. - А Водила - заслужил?! Его маленькая Настя - тоже заслужила?!
      Тогда Шура встает из кресла и снова начинает собирать вещи. И эта рыжая стерва, не прекращая мурлыкать и тереться о Шурины ноги, помогает ему укладывать чемодан!..
      - Что ты так волнуешься за своего Водилу и его Настю? - усмехается Шура. - Они сейчас в соседней комнате и ты можешь немедленно убедиться, что с ними все в порядке.
      Я как умалишенный мчусь в соседнюю комнату и вижу исхудавшего м а л е н ь к о г о Водилу, завернутого в детское одеяльце. Рядом детский стеклянный рожок с соской...
      Водила лежит на пустом книжном стеллаже рядом с письменным столом. На столе Шурина пишущая машинка без ленты. Все покрыто толстым слоем пыли. На верхней полке стеллажа сушатся пеленки...
      Вокруг стола в танце извивается полуголая здоровенная деваха лет двадцати пяти. Выглядит она так, будто только что выпрыгнула из порнушного журнала.
      - Боже мой!.. - в ужасе я бросаюсь к Водиле. - Водила, родненький... Что происходит?! Объясни мне - я ничего не понимаю...
      - А... Это ты, Кыся?.. А я уж думал, что и не свидимся... Хорошо, что ты вернулся, - тихо шепчет Водила.
      - А это кто?.. - спрашиваю я и показываю на порнодевицу.
      - Так это же моя Настенька!.. Неужто не узнал? А все говорят, что она на меня похожа. Настенька, познакомься... Это мой корешок - Кыся. Я тебе про него рассказывал...
      Я, совершенно по-Человечески, протягиваю ей лапу и слышу, как говорю стандартную фразу, которая у Людей в пятидесяти случаях из ста не соответствует истине:
      - Очень приятно!
      Она ложится на тахту, тоже протягивает мне руку, но не пожимает мне лапу, а сразу берет меня за ЭТО САМОЕ между моих задних лап, а второй рукой затаскивает меня на себя!..
      Я с трудом вырываюсь от нее, подползаю к Водиле и шепчу:
      - Но ты же говорил, что она маленькая?!
      - А она подросла, - тихо отвечает мне Водила. - Время-то идет, Кыся. И, как говорится, диктует нам свои законы!
      От ярости я подпрыгиваю чуть не до потолка и воплю в истерике:
      - Нет! Нет!!. Нет!!! Я не хочу этих законов!!! Я хочу жить по своим законам - они у меня одни на все времена!..
      - Ну, бля, ты даешь, Кыся... - в своей обычной манере огорченно шепчет обессиленный и м а л е н ь к и й Водила.
      Я понимаю, что за время моего отсутствия в моей стране что-то должно было измениться, но я так был свято уверен, что ни меня, ни круга моей любви и моих привязанностей эти изменения никогда не коснутся, что теперь находился в состоянии полной раздавленности. Я был буквально "по стенке размазан", как сказал бы тот, бывший мой Шура Плоткин...
      И хотя в каком-то затылочном участочке моего мозга билась мыслишка, что все происходящее сейчас всего лишь сон, кошмар, наркотический бред, - состояние мое было ужасным. Я оказался никому не нужен, и это меня сломило...
      Я тихо вышел на балкон, мысленно попрощался со всеми и выпрыгнул с восьмого этажа.
      Но почему-то не ощутил стремительного падения, не испытал страха перед ударом об землю, а мягко и медленно поплыл по воздуху, зависая между этажами, заглядывая в освещенные окна моих соседей по дому.
      Я посмотрел вниз и увидел, что опускаюсь в знакомый район нашего родного мусоросборника, где, задрав нос кверху, внимательно следил за моим полетом мой старый бесхвостый друг - Кот-Бродяга и укоризненно говорил мне уже по-нашему, по-животному:
      - [dieresis]лки-палки, Мартын, сколько можно ждать?! Я специально на час раньше отпросился со службы, а тебя все нет и нет! Давай, Мартын, не дури. Лети быстрее.
      Я плавно опускаюсь рядом с Бродягой и молча кладу ему голову на плечо. В глотке у меня стоит комок слез и я слова не могу произнести - ни по-Животному, ни по-Человечески...
      Потом мы сидим в нашем старом, но чудодейственно преображенном подвале - мягкий свет, чистота, тепло, уютно. На стенках фотографии Бродяги, чучела крысиных голов - свидетельства Бродяговой охотничьей доблести. На вешалке - странный черный жилет типа зимней собачьей попонки с застежками на "липучках".
      - Что это? - спрашиваю я Бродягу.
      - Моя рабочая спецодежда - пуленепробиваемый бронежилет.
      - Господи!.. Тебе-то зачем?!
      - Я же говорил, что теперь служу. Охраняю одну совместную фирму сутки через трое. Ты кушай, Мартын, кушай!.. Вот хек, вот форель, вот прекрасная суповая кость... Я так ждал тебя.
      - Откуда это все у тебя?!
      - Как откуда? Платят-то в ЭсКаВэ... А за ЭсКаВэ, Мартынчик, сейчас у нас можно все купить - даже Слона в маринаде!
      Мы с Бродягой года два назад мотались на Петроградскую сторону в зоопарк - насмотрелись там! Поэтому я очень даже отчетливо представил себе Слона в маринаде, и впервые за весь сон улыбнулся. Бродяга ужасно обрадовался!
      - Давай, Мартын, по три капли валерьянки за встречу! - говорит Бродяга и достает с полки небольшой пузырек. - Настоящая, дореформенная! По случаю мне достали. Один, в прошлом КаГеэБэшный, Кот - ты его не знаешь, - сейчас вместе со мной в охране работает. Так он все свои бывшие связи сохранил и даже усилил! Чего хочешь достать может!..
      И в это мгновение с грохотом распахивается дверь и в подвал влетает Шура Плоткин - босиком, в старых латаных джинсах и голый по пояс. А на груди у него большая синяя наколка - "К Ы С Я"!..
      - Мартынчик!.. - кричит Шура и заливается слезами. - Мартышка, любимый мой! Дружочек мой единственный!..
      Рыдания ему мешают говорить связно, и он падает на пол, ползет ко мне, протягивает руки и плачет горючими слезами.
      - Мартынчик... - всхлипывает Шура. - Ну не раздолбай ли ты?! Ну, как же тебе могло ТАКОЕ ПРИСНИТЬСЯ?.. Может, ты перекушал на сон грядущий? Может, нанюхался какой-то гадости?!. Да как же тебе ЭТО в голову пришло?!! Разве можно позволять себе даже краем глаза ВИДЕТЪ ТАКИЕ СНЫ?!! Я же тут погибаю без тебя, Мартышка...
      А тебя все нет и нет. Где ты, Мартынчик? Где ты?..
      И Шура словно слепой начинает шарить вокруг руками, пытаясь меня найти...
      В открытую дверь подвала неожиданно врывается страшный ветер, подхватывает меня, Шуру, Бродягу, срывает со стен чучела крысиных голов, фотографии, все ломает, крушит о корявые бетонные стены подвала, и я вижу, как Бродягу в его пуленепробиваемом бронежилете (когда он его успел напялить?) с дикой силой бросает о стену! Бродяга замертво падает на пол и разбивается какими-то уродливыми глиняными осколками...
      Ослепший и окровавленный Шура еще пытается сопротивляться, но сила этого тайфуна так велика, что бедного Шуру впечатывает в бетонную стену, и он застывает в ней - плоский, распластанный, с мученической гримасой на совершенно непохожем на себя лице...
      Я как-то умудряюсь преодолеть силу этого невероятного ветра, подлетаю к Шуре, обламывая когти, пытаюсь выцарапать его из стены, но страшный вихрь с воем подхватывает меня, отрывает от Шуры и выносит из подвала в холодную черноту звездного неба...
      И я лечу, лечу, лечу, и все время вверх, а рядом со мной, оказывается, летит Таня Кох и спокойно говорит мне по-немецки:
      - Послушай, Кот... Может быть, тебе все-таки лучше вернуться ко мне? Проснись, проснись, Кот! А то очень трудно разговаривать со спящим Котом...
      И я просыпаюсь...
      Никакой Тани Кох. Никакой клетки.
      Уйма незнакомых запахов. Слегка кружится голова...
      Дико хочется пить!..
      Первое, что я вижу - склонившийся ко мне сильно улучшенный вариант физиономии Эриха Шредера в образе женщины.
      Она ставит передо мной миску с водой и говорит:
      - Пей. После этих дурацких транквилизаторов всегда ужасно хочется пить. По себе знаю.
      Я с трудом встаю на слабые еще ноги. С жадностью начинаю лакать воду. Пытаюсь припомнить детали своего сна...
      - Вот и прекрасно, - говорит женщина, похожая на Эриха Шредера. - Давай знакомиться. Я - Хельга Шредер. Я сестра вон того жулика - Эриха Шредера и подруга его бизнеспартнера - синьора Руджеро Манфреди. Вон они сидят за столом и, как обычно, пьют пиво без меня.
      - Не надо!.. Не надо прикидываться бедной овечкой! - кричит Манфреди из-за стола. - Тебя приглашали пить пиво вместе с нами, но ты предпочла кота!..
      - Не обращай внимания, Руджеро, - лениво говорит Эрих. - Это Хельга. Ты ее знаешь не хуже меня. Это ее стиль.
      - Пей, пей, кот. Не слушай их, - улыбается мне Хельга. - Я старше Эриха на три года и моложе Руджеро на семь лет. Зато я умнее их обоих вместе взятых, примерно, раз в десять.
      Тут Хельга хочет погладить меня, но я инстинктивно прижимаю уши к голове, поворачиваюсь к ней вполоборота и, на всякий случай, раззеваю рот и делаю это свое отработанное "Кх-х-ха!..", чем обычно предупреждаю, что не терплю чужих поглаживаний.
      - Осторожней!.. - кричит ей Эрих и они вместе с Руджеро бросаются к Хельге на помощь.
      И вот тут я исполняю свой коронный номер, который обычно использую в двух диаметрально противоположных случаях - или тогда, когда я хочу понравиться окружающим, или тогда, когда хочу их слегка пугнуть и таким образом поставить на место. Я уже как-то говорил об этом трюке - Неожиданный Прыжок Вверх из непредсказуемого положения Сидя или Лежа. Овчарки в обморок падают, а про Людей и говорить нечего...
      Вы хотели иметь НАСТОЯЩЕГО ДИКОГО РУССКОГО КОТА? Пожалуйста!
      Как говорится, извольте получить!
      Без малейшей подготовки, со всех четырех лап сразу, я взвиваюсь на двухметровую высоту и оказываюсь на верхотуре старинного резного шкафа.
      Манфреди и Шредер - потрясены, что и требовалось. Несчастная Хельга не на шутку испугана. Ее мне становится даже немножко жаль. Не переборщил ли я?
      - Боже, какой громадный... Я таких еще никогда не видела, - бормочет бедная Хельга и, пытаясь скрыть свой испуг, спрашивает у Эриха и Руджеро: - Ребята! Где вы сперли этого Кота? Не в Олимпияспортхалле? Там сейчас, как раз проходит чемпионат мира по бодибилдингу в тяжелом весе... Он, случайно, не из состава участников?
      У нас на границе Мюнхена свой собственный дом в Оттобрунне.
      После крушения Берлинской стены родители Хельги и Эриха за гроши купили в Германской бывшей демократической республике прекрасный и просторный дом под Эрфуртом, а домишко в Оттобрунне оставили своим детям.
      Домик был, прямо скажем, не бог весть что. Его построил дед Хельги и Эриха сразу же после войны, и тогда этот дом олицетворял верх обеспеченности и благополучия!
      Но сегодня, в сравнении с толпами новых роскошных и безумно дорогих домов, домишко Шредеров выглядел жалкой конурой. Да здравствует добрая память о дедушке, который догадался воздвигнуть вокруг дома и добротного садового участка такую высоченную и толщенную ограду из невероятно плотных растений, пахнущих мягкой хвоей, что со стороны улицы и боковых соседей жалкость домика Шредеров была никому не видна. Да и все происходящее около дома и на его участке было хорошо сокрыто от посторонних глаз. Для не всегда праведных занятий Эриха Шредера и Руджеро Манфреди это было очень и очень важно. Ибо при всепоглощающей любви немцев к порядку, любое доносительство о "непорядке" считалось проявлением доблести, честности и гражданственности.
      Дом естественным образом делился на две половины - одну из которых занимала Хельга, а вторую - Эрих. Так как Руджеро Манфреди ночью спал с Хельгой, а днем работал с Эрихом, то получалось так, что Руджеро, волей-неволей, круглые сутки занимал целиком весь дом. Всех троих это вполне устраивало, а мне было ровным счетом на это наплевать.
      Я ждал своего часа. Безотчетно и, по всей вероятности, безосновательно, я слепо верил в то, что наступит день, когда я вернусь в Петербург, разыщу Водилу, и снова обрету СВОЙ ДОМ и СВОЕГО Шуру Плоткина! Просто нужно запастись терпением. А как только представится малейшая возможность войти в Контакт с Человеком, достойным доверия - уж я его на эту поездочку уговорю в лучшем виде!..
      Тем более, что сейчас вокруг меня идет невероятная суетня: разыскан знаменитый старый русский мошенник - специалист по липовым документам, бланкам, штемпелям, печатям и изготовлению бумаг любой эпохи. Он, к счастью, не умер, слава Богу - на свободе, а не в тюрьме, и недавно даже женился на какой-то эмигрантке-молодухе шестидесяти шести лет, которой, как уверяет старик, никто больше шестидесяти не дает!..
      Уже вторую неделю старик корпит над изготовлением моей фантастической родословной, которая, оказывается, берет начало со времен исторической любви личного Боевого Кота русского царя Петра Первого к любимой Кошке короля Швеции - Карла Двенадцатого!
      Руджеро колет мне витамины и, по-моему, какие-то стимуляторы, потому что мне теперь снова постоянно хочется трахаться. Так как я сам чувствую, как здоровею от этих уколов, то разрешаю Руджеро делать мне инъекции без всякой клетки-фиксатора.
      Хельга ежедневно расчесывает меня и раз в три дня моет специальным составом, от которого шерсть блестит как полированная.
      Эрих точно проследил, что я жру с большим удовольствием, и теперь кормит меня только этим, не пытаясь даже впихнуть в меня то, что лопают все остальные наши Коты и Кошки - всякие разные "Вискас", "Китекат", "Пурина", "Кэт-Шоу", "Феликс" или "Имас"...
      Уже несколько дней весь дом от келлера (подвала) до чердака, включая всю прилегающую к дому территорию, чуть ли не круглосуточно оглашается нескончаемыми спорами - оперировать меня или нет?
      Существует четыре мнения. Честный Эрих считает, что продавать меня нужно в добротном отреставрированном виде - то есть, с зашитым ухом, которое было разорвано три года тому назад в Петербурге в драке с одним кретином-Ротвейлером. А шерсть перед продажей можно на шов и начесать. Хельга это делает обычно превосходно. Никто ничего и не заметит...
      Руджеро Манфреди день и ночь вопит о необходимости прооперировать мне другое ухо и сделать его точно таким же, как и разорванное. Тогда два разорванных уха у одного кота можно будет выдавать за специфический признак породы ДИКОГО КОТА, что резко поднимет ко мне интерес и цену при продаже!
      Хельга категорически возражает против какой-либо операции и требует, чтобы меня оставили в покое. Она считает, что шрам на морде и одно разорванное ухо - превосходный показатель несомненных бойцовских качеств и мужественности кота, ведущего свой двухсотлетний род от боевого окружения русского царя и скандинавской фаворитки короля Швеции.
      Четвертое мнение - мое. Оно полностью совпадает с мнением Хельги и поэтому не требует повторения.
      Как только Шредеры и Манфреди убедились в том, что я пока не собираюсь никуда смыливаться - мне предоставили ту степень свободы, которая меня вполне устраивала.
      Участок при доме был достаточно велик и в хорошую погоду на день сюда, на свежий воздух, выносились из подвала клетки с разной отловленной и ворованной живностью, предназначенной для перепродажи. Тут были и Кошки, и Кролики и даже одна клетка с молоденькой Лисичкой, на которую никак не находился покупатель и она целыми днями тоненько и тоскливо лаяла, словно обиженная собачонка...
      Кошек мыли специальными шампунями, расчесывали, делали им антивирусные и противолишайные прививки, иногда, для дела, подкрашивали. Тут Хельга достигла такого уровня мастерства, что ни одним даже очень сведущим кошатником такой подкрас ни разу не был замечен!
      Иногда Кошек выпускали из клеток на редкое теперь солнышко, и они, ошарашенные внезапной свободой, томно ползали по траве на брюхе и с перепугу передвигались медленнее черепахи.
      Вот тут наступал мой звездно-половой час!
      Не торопясь, вдумчиво и сосредоточенно, я перетрахивал в один присест четыре-пять элитных, высшего, так называемого "шоу-класса" Кошек, - от "Британских ориенталов" и "Шотландских вислоухих" до "Голубых длинношерстых Персианок", под восторженные крики Хельги:
      - Руджеро!.. Руджеро!!! Я умоляю тебя, иди скорее сюда!.. Посмотри, посмотри, КАК ЭТО НУЖНО ДЕЛАТЬ!
      Обычно Руджеро Манфреди вылетал из дому с криком:
      - Шайзе-Карамбо!.. Он нам всех кошек перепортит!.. - и рвался ко мне.
      Но Хельга перехватывала его за шиворот и ласково предупреждала:
      - Если ты хоть немножечко помешаешь ему, - я тебе тут же оторву яйца! Смотри, смотри, как это делает настоящий мужик!
      Под защитой Хельги я спокойненько дотрахивал последнюю Кошку, отваливался от нее и, уже приводя себя в порядок, видел, как Руджеро и Хельга чуть ли не бегом скрывались в доме на половине, принадлежащей Хельге.
      Ровно через пятнадцать секунд оттуда начинали доноситься нежные немецкие подвывания Хельги и страстно-итальянское рычание Манфреди...
      Тогда из своей половины дома в сад выходил Эрих с откупоренной пивной бутылкой, садился напротив меня прямо на траву и, пока я умывался и прилизывался, Эрих прихлебывал пиво из горлышка бутылки и укоризненно говорил мне:
      - Ну, что ты делаешь?.. Ты знаешь, сколько стоят такие кошки? От трех до пяти тысяч марок. А попадешь на лоха - еще больше можно взять. Ты же, мерзавец, начиняешь их своими, черт знает какими, генами, не имеющими никакого отношения к их редчайшим породам... А кроме всего, ты этой демонстративной порнографией срываешь с работы и Хельгу, и Руджеро. Слышишь, что они там вытворяют, насмотревшись на тебя? И это в двенадцать часов дня! А каждый час их работы стоит достаточно дорого... Тем более, что нам нужно менять в доме всю систему отопления. За полвека все сгнило к чертовой матери!.. Крышу нужно перекрывать... А сколько стоят ваши кошачьи медикаменты, ты думал?! За вас страховка не платит. Все из нашего собственного кармана. Можешь ты это понять или нет?!..
      Разговор со мной он почти всегда заканчивал этой фразой. И я, естественно, каждый раз молчал и даже не думал ему отвечать.
      Но однажды, когда мне его действительно стало очень жалко, и он в очередной раз спросил меня:
      - Можешь ты это понять или нет?!
      Я ответил:
      - Могу!
      Причем, ответил так, чтобы он понял, что Я ЕМУ ОТВЕТИЛ. Уж слишком хорошо в эту секунду Эрих был настроен на мою Волну.
      Ненароком, слишком вплотную приблизился к КОНТАКТУ! Вот я и не удержался...
      Он в это время как раз прихлебывал пиво из горлышка бутылки.
      Что с ним стало! Он захлебнулся, поперхнулся, закашлялся, и, выпучив на меня потрясенные глаза, хрипло спросил:
      - Что ты сказал?!
      Но тут же вскочил на ноги, попятился от меня, выронил бутылку и закричал благим матом на весь Оттобрунн:
      - Хельга-а-а-а!!! Руджеро!.. Хельга-а-а!!!
      Два визита к психиатру ничего не дали...
      Напичканный успокоительными лекарствами в количестве, способном повергнуть трех бегемотов в летаргический сон (ничего себе словечко я откопал?!), Эрих Шредер сутками шаркал заплетающимися ногами по дому и саду с остановившейся физиономией и земедленной речью.
      Когда он сталкивался со мной, он на несколько секунд столбенел, а потом искательно пытался заглянуть мне в глаза в поисках хотя бы одного ответа на сотни мучающих его вопросов.
      Я всеми своими печенками ощущал, что психически Эрих был раскрыт для Контакта на все сто процентов. Я, правда, понятия не имею, что такое "сто процентов", но все Люди - и немцы, и русские, когда хотят сказать "полностью" или "целиком", говорят - "на сто процентов". Мне просто понравилось это выражение своим хрустальным звучанием.
      Так вот, возвращаясь к бедному Эриху...
      Мне стоило только шевельнуть кончиком хвоста и он сразу же заговорил бы со мной на МОЕМ языке! Мне даже чудилось, что я зрительно вижу его обнаженный мозг, отчаянно рвущийся к общению со мной. Я понимал, что помимо сильного волевого излучения, исходящего от меня (это не похвальба, а элементарная констатация собственных ощущений), Эрих был достаточно неплохо подготовлен к возможному Телепатическому Контакту со всеми Животными, с которыми он общался за время недолгой учебы в ветеринарном институте - его выперли с третьего курса, - и всей последующей жуликоватой деятельностью в компании с Руджеро Манфреди.
      Вполне вероятно, что попадись Эриху в руки книга доктора Ричарда Шелдрейса, он нашел бы в ней ответы на все вопросы, сегодня раздирающие его бедный, как выяснилось, не очень подготовленный, мозг. Мало того, прочти он Конрада Лоренца, он и сам бы мог войти в Контакт с любым неглупым Котом или хотя бы мало-мальски мыслящей Кошкой.
      Но Эрих, как и Руджеро, никогда ничего нового по своей "специальности" не читал. Только объявления в газетах, отчеты о Кошачьих выставках и разные великосветские сплетни о Котах и Кошках Великих мира сего.
      Ну, вроде того, что "... восьмилетняя Кошка канцлера Германии Гельмута Коля по кличке "Киска Коль" (убить мало за такую кличку!) появилась у канцлера уже давно, семь лет тому назад. (Тогда откуда известно, что ей всего восемь лет?!. Это она ему сказала? Ручаюсь, что ей - все десять! Кошки только и делают, что врут и скрывают свой настоящий возраст). Канцлер Гельмут Коль когда-то подобрал ее у своего дома в Оггерсхайме. И с тех пор она живет в доме Коля". Очень трогательно!
      Я прошу прощения за собственные комментарии, но всему же есть предел! Предел и мера вкуса. А я все-таки вырос в приличном доме и был воспитан интеллигентным и талантливым Человеком - Шурой Плоткиным, и я обязан иметь собственное отношение к печатному слову. А не безоговорочное доверие ко всему, оттиснутому в типографии.
      Или такое: "Четырехлетний Кот Сокс принадлежит президенту Соединенных штатов Америки Биллу Клинтону. Сокс живет в Белом доме вместе с президентом. Несмотря на то, что у Билла Клинтона аллергия на кошачью шерсть, однако любовь к Соксу сильнее боязни недуга..."
      Ну и что? И все должны рыдать от умиления? Мне, например, гораздо симпатичнее в Клинтоне то, что он играет на саксофоне...
      Хотя, в то же время, Эрих иногда выуживает откуда-то сведения, под которыми я и сам подписался бы всеми четырьмя лапами.
      Недавно, кажется, в "Шпигеле", он вычитал, что у знаменитого модельера и самого дорогого законодателя мод Джорджио Армани живет шесть Котов и Кошек. Любимого Кота Армани зовут Аннибал.
      Так вот этот Джорджио говорит: "Я люблю Кошек больше, чем Собак, так как они имеют качества, которые я очень ценю в женщинах - элегантность, независимость и характер..."
      По-моему, прекрасно сказано! Вот тут я полностью согласен с Армани.
      Ну, а по поводу уже давно известного мне знаменитого изречения великого Леонардо да Винчи - "Даже самая маленькая Кошка - чудесное произведение", - остается только развести лапами! Вот когда, действительно, хочется верить печатному слову!
      И несмотря на то, что у этого Леонардо чего-то там не получилось с крыльями для Человека, - это мне Шура рассказывал, - про Кошек старик сказал гениально!
      Я не знаю, останется ли Гельмут Коль канцлером Германии, а Билл Клинтон президентом Америки к тому времени, когда выйдет эта книга. Вполне вероятно, что и нет. И если такое случится, то Люди уже через год забудут не только клички их Котов и Кошек, но и имена самих Хозяев. Мало ли у нас было подобных примеров?
      А вот Джорджио Армани и Леонардо да Винчи исключительно благодаря их отношению к Котам и Кошкам, - останутся в памяти Людей навсегда! В чем я совершенно уверен.
      Конечно, я мог бы пойти навстречу Эриху Шредеру и установить с ним Телепатический Контакт, взяв с него слово - не трепаться об этом вслух. Чтобы еще Хельга и Руджеро не стали привязываться ко мне с разной никчемушной болтовней.
      Но тут против Контакта с Эрихом во мне неожиданно восстало обычно несвойственное мне чувство скаредности. Этакой осторожной и расчетливой бережливости, о существовании которой я в себе и не подозревал. Неужели на меня так быстро и мощно подействовал Запад? Ну, надо же!
      Я вдруг подумал: а на кой черт мне растрачивать свою нервную энергию на этого Эриха?! Пройдет неделя-другая и он сам прекрасно оклемается. И перестанет заглядывать мне в глаза, ища в них подтверждения, что он не сошел с ума, а Кот, действительно, говорящий. Ну, дескать, извините, но вот такой странный Кот...
      Ведь любой Телепатический Контакт - с Человеком ли, с Животным ли другого вида, - поначалу, когда Связь начинает только устанавливаться, требует невероятных нервных затрат, дикого напряжения всех сил. До полного опустошения! Это уже потом, когда мы оба на одной волне, становится легче. Вспомним Водилу... Сколько раз мне казалось, что связующая нить вот-вот оборвется! Сколько сил и нервов стоило сберечь эту Связь... Но там на карту были поставлены Жизнь и Честь! Ради этого стоило, как говорит Шура, "ломать копья".
      Хотя Честь сберечь не удалось, - немецкая пресса и полиция все равно объявила Водилу "единственным оставшимся в живых гангстером...", ну а Жизнь...
      Если его не прооперируют как следует в Петербурге - так на кой ляд нужна такая Жизнь? С вечными трубками и проводами... А если его все-таки вернут из растительного существования к нормальному, так его и российское законодательство упечет.
      Кто там теперь докажет его невиновность? Бармен со своим ожиревшим Рудольфом? Так Бармен постарается утопить Водилу еще глубже, только бы самому выскрестись из этого дела. А Рудику замажут рот куском вестфальской ветчины или страсбургским паштетом, - он и не мявкнет.
      Помочь Водиле мог бы только я. Не знаю КАК, но я единственный свидетель его невиновности с этим проклятущим кокаином.
      Однако я здесь! А мне нужно быть там - в Ленинграде. В нынешнем, черт подери, Санкт-Петербурге. Уж там-то я что-нибудь придумаю, чтобы вызволить Водилу. Там, в конце концов, есть Шура Плоткин! А у Шуры голова дай Бог всем такую.
      Вот, когда я Контактирую с Шурой, - я не то что напрягаюсь, я отдыхаю, словно на курорте! Час трепотни с Шурой Плоткиным заряжают меня такой потрясающей энергией, что я могу сто Котов разметать и десять Кошек оттрахать! Так на кой леший мне тратить свои душевные и психофизические силы на Эриха Шредера? Как говорит наша ленинградская старуха-дворничиха Варвара - "На всех не напасешси..."
      Лучше я сберегу свою энергию на того Человека, который меня купит у Эриха и Руджеро. Потому что еще неизвестно, какой идиот захочет иметь в доме "ДИКОГО РУССКОГО КОТА - ГРОЗУ СИБИРИ"! Тем более, что Руджеро и Эрих собираются заломить за меня как за Леопарда.
      А уж если все-таки меня купят - вот когда мне понадобится с моим новым Хозяином такой могучий Контактище, который потребует от меня всех сил без остатка!
      Ибо я пойду на любые унижения - лишь бы заставить его совершить вместе со мной путешествие в Санкт-Петербург. А там посмотрим...
      ... Размышляя таким образом, я вылез из своей просторной клетки и пошел прошвырнуться по нашему подвалу. Клетку мою уже несколько дней не запирали. Поняли, что гадить я буду только по-нашему, по-российскому исключительно на воле, на свежем воздухе. Как обычно говорит Шура: "Иди, Мартын, пройдись до ветру..." Эти фольклоризмы у нас с Шурой от нашей дворничихи Варвары.
      Была глубокая ночь. Я шел мимо клеток со спящими Кошками и Кроликами, и голова моя буквально распухала от всех этих мыслей о Шуре, о Водиле, о Петербурге...
      И вдруг я понял, что в ночной тишине, в слабеньком Кроличьем похрустывании, в редких, но тяжких вздохах сонных Кошек мне недостает еще одного привычного звука - негромкого плачущего тявканья Лисички. Ночью она наиболее усердно поплакивала, а днем отсыпалась, стерва. Нет, чтобы наоборот!
      Я подошел к ее клетке и увидел большую дыру в полу, наспех замаскированную сеном и наполовину прикрытую миской с водой. Лисицы и след простыл!
      Умудриться прогрызть в полу клетки такую дырищу - это достойно уважения. Вот это зубы! Не дай Бог, они тебе в глотку вцепятся. А с виду такая стройненькая, рыжая, хорошенькая, изящная! И мордочка всю дорогу грустная...
      Я еще дня три тому назад смотрел на нее и думал, а не попробовать ли мне ее трахнуть? Была же Дженни - карликовый пинчер. Так пусть будет еще и Лисичка. В этом отношении я абсолютный интернационалист!
      Но теперь, когда я увидел дырку в полу клетки, прогрызенную зубами этой рыжей плаксы, я не на шутку перетрусил. С такой свяжись... Хорошо еще, если только без хвоста останешься.
      Я обежал весь подвал - Лисички не было. Принюхался - и точно! Лисица воспользовалась моим выходом: через гараж. А там в воротах Руджеро специально для меня внизу такое окошечко вырезал. Хочешь - входи, хочешь выходи. С территории сада все равно никуда не смылишься. Там такая плотная и толстая ограда из хвойного кустарника - ни за что не продерешься наружу. И ворота сверху специально загнуты внутрь - в сторону сада. При одном взгляде на эти ворота мечты о побеге можно отложить до лучших времен.
      Вылез я из гаража в сад и тихохонько пошел вдоль стеночки дома. Слышу, в углу сада какая-то ритмическая возня: раз-два- три, пауза... Раз-два-три, пауза...
      Я туда. Подползаю на полусогнутых, каждую веточку, каждую травинку сначала передней лапой пошевелю, чтобы не треснула, не наделала бы шума, и дальше чапаю таким манером. На звук ползу. На "раз-два-три" ползу, а на "паузу" - замираю.
      Подползаю и вижу, как эта рыжая курва подкоп под ограду делает! Да так ловко, что уже успела до половины своего туловища углубиться в землю. И торчат из этой норы лишь ее задние лапы, попка и хвост. А сама она с головой и передними лапами в норе.
      И роет там, и роет. Только земля из-под брюха летит: раз-два-три, пауза... И снова.
      Я как увидел эту позу - задние лапы расставлены, попка вверх торчит, все, что нужно для ЭТОГО ДЕЛА открыто, и запах от нее такой странный, непривычный, но жутко завлекушный. Чистая порнуха!
      Тут мне эту Лисицу так захотелось! Морда у нее в норе, передние лапы - там же, что она мне может сделать? А ни хрена! Я и потяжелее буду, и поздоровее. А морда ее с этими жуткими зубками в норе, как в наморднике. Как говорил Водила - "кто не рискует, тот шампанского не пьет"...
      Приподнялся я, встал на задние лапы, навалился на нее, передними лапами обхватил всю ее наружную заднюю часть фигуры, отодвинул в сторону ее хвост и...
      Это, я вам скажу, было нечто!!!
      Картинка маслом: пол-Лисицы в норе, пол-Лисицы снаружи. В саду. Я во всю трахаю ту половину, которая торчит снаружи, а из норы уже никакая земля не летит, а только слышен негромкий скулеж, но уже не с плачущими, а явно с восторженными интонациями. С таким сексуальным захлебом и подвыванием, что я благодаря Шредеровско-Манфредиевским стимуляторам и ежедневным инъекциям поливитаминов, действительно, начинаю себя чувствовать "ДИКИМ КОТОМ - ГРОЗОЙ СИБИРИ, ОТТОБРУННА И ВСЕЙ БАВАРИИ", черт меня побери!..
      Трахаю ее, а сам думаю - как только кончу, надо будет рвать когти и уносить ноги раньше, чем она свою морду из норы высунет. Она же дикая, дура! Загрызет же к чертям Собачьим!..
      Но не вышло мое дело... Все ЭТО завершилось так бурно, что я свалился у самой норы и лапой пошевелить не могу. Честно признаюсь - жду самого худшего. Ни сопротивляться, ни бороться за жизнь сил нету...
      А Лисица этак задом, задом выбирается из своего футляра - морда в земле, передние лапы грязнущие, рот раскрыт, язык наружу. И разглядывает меня, лежащего и обессиленного, и мне бы впору зажмуриться, попрощаться с жизнью и ждать скорого конца, а я вдруг чувствую - она облизывает меня! И тявкает так весело, так забавно... И катается по земле абсолютно как Кошка... Я прибалдел! Вот это да.
      Ну, я тоже лизнул ее раза два-три. Это мне еще Шура, помню, баечку рассказывал про вежливость. Вроде бы английские короли утверждали, что ничего, дескать, нам не стоит так дешево, и ничего не ценится нами так дорого, как вежливость.
      И точно! Она меня в ответ как давай лизать, чуть ли не взасос! Ну, я так поднапрягся, собрал остатки сил, и говорю ей по-нашему, по-Животному:
      - Ты, что, давно на просушке?
      Вижу, она на меня так смотрит и не понимает, о чем это я. Ну, я ей снова, в более доступной форме:
      - Я говорю, с тобой ЭТОГО давно не делали? А она мне и отвечает:
      - Со мной ЭТОГО вообще никто никогда не делал. Я даже и не знала, что ЭТО так прекрасно! Давай, еще разок, а?
      - Погоди, - говорю. - Дай хоть отдохнуть немного.
      - Зачем? - спрашивает она так наивно, что я даже рот раскрываю от удивления.
      - Ну, как тебе сказать... - мямлю я. - Мне, понимаешь, нужно немного передохнуть, чтобы ЭТО сделать тебе еще лучше.
      - ЭТО ты и так прекрасно делаешь! - убежденно говорит Лисица. - И "лучше" ЭТО делать не надо, а то я совсем с ума сойду...
      И улыбается во все свои страшненькие зубки. И спрашивает:
      - Мне, что, опять с головой в дырку лезть? Ты мне советуй, подсказывай, а то ведь я с ЭТИМ впервые сталкиваюсь!
      Я вспомнил дыру в полу клетки, поглядел на ее клыкастую мордашку и, на всякий случай, говорю:
      - Да, знаешь, пока лучше, как и в прошлый раз - передними лапами и мордой туда, а все остальное пусть будет снаружи.
      - Нет вопросов, любимый, - с готовностью отвечает Лисица и тут же на полтуловища сигает в свою нору.
      Я как увидел снова ее задранную вверх попку, расставленные, дрожащие от нетерпения рыжие задние лапы, ее роскошный хвост - уже отведенный в сторону, так в меня, откуда ни возьмись, стало вливаться такое неукротимое желание, что я в одно мгновение взлетел на эти оставшиеся снаружи пол-Лисицы и...
      И, как частенько кого-то цитировал Шура Плоткин - "Процесс пошел!.."
      Ну, потом, сами понимаете, - разные там облизывания, взвизгивания, мурлыканья. Всякие там шутливые покусывания, от которых у меня, честно говоря, кровь стыла в жилах. Заверения в вечной любви, клятвы...
      А под утро, после ее бессчетного ныряния мордой в нору, - совершенно конкретное предложение, поразившее меня своей прямотой: она, Лисица, прорывает эту нору под оградой насквозь к дороге, и мы уходим с ней вдвоем в лес и начинаем жить там вместе в счастье и дикости.
      И где бы мы потом ни поселились, она - Лисица, помимо подземного дома со множеством помещений и несколькими выходами на свет Божий, обязательно выроет рядом еще и вот такую короткую, всего на пол-Лисьей длины, "слепую" нору, - раз уж я только ТАК хочу ЭТО с ней ДЕЛАТЬ. И это у нас будет называться "Тупик любви".
      Но вот тут я был вынужден мягко и решительно отказаться от столь заманчивого предложения.
      - Почему? - искренне удивилась Лисица. - А мне мама когда-то говорила, что из всех домашних животных Коты - самые независимые и вольнолюбивые ребята!
      - Так-то оно так, - согласился я. - Но на мне лежит ответственность за жизнь двух очень хороших Людей, которым я просто обязан помочь! А для этого мне нужно как можно быстрее постараться попасть в Россию. В Петербург...
      - А что это такое? - простодушно спросила Лисица.
      И я, зацикленный совковостью мудак, позабыв о всякой ироничности, которую мы обычно напяливаем на себя, когда речь заходит о чем-то серьезном и возвышенном, сам стесняясь своего ответа, но не находящий никаких других слов, сказал Лисице:
      - Родина...
      А потом, устыдившись облезлой помпезности этого затертого и исшарканного слова, добавил:
      - Место, где я родился и вырос. Моя бедная и несчастная родина. Которую я очень люблю...
      Отоспаться после этой фантастической ночи мне так и не удалось. Уже часам к девяти я был разбужен криками, шумом автомобильного мотора, проклятиями и двумя незнакомыми мне голосами.
      Выяснилось, что пока я дрых без задних лап, моя жутковатая рыжая хахальница все-таки прорыла ход под оградой и навсегда покинула дом Шредеров, унося в своем сердце пламенную любовь ко мне, а в зубах самого большого и толстого Кролика, у которого с вечера забыли запереть клетку.
      Я понимал, что после ТАКОЙ ночи Лисица обязана была бы подкрепить свои силы, но Кролика было все равно очень жалко...
      Два чужих голоса принадлежали знаменитому русскому старику-мошеннику - специалисту по изготовлению любых документов, и его новой жене - симпатичной толстухе, бывшей в свое время секретарем партийной организации отдела народного образования города Кимры. Что за город, понятия не имею!..
      В разговоре она все время старалась напомнить обо всем этом, чтобы ее не приняли на ранг ниже, чем, как ей казалось, она того заслуживает.
      Бойко переводя эту чушь на немецкий язык для Хельги, Руджеро и Эриха, старик тоже не мог сдержать тщеславно-горделивых ноток в голосе. Ему льстило столь высокое бывшее положение его новой супруги, и он этого даже не пытался скрывать.
      Несмотря на холодный день, старик был разодет в национальный баварский костюм, который ему очень шел: короткие кожаные штанишки, высокие шерстяные чулки грубой вязки, толстые тяжелые башмаки, расшитая рубаха с тесемочкой-бантиком вместо галстука, какая-то жилетка-расписуха, и легкомысленная зеленая шляпчонка с короткими полями и веселым султанчиком.
      То ли европейские тюрьмы закалили старика, то ли он с рождения был такой двужильный, но - маленький, худенький, голенастый, - он был удивительно деятелен, подвижен, и безумно хотел казаться моложе своих верных семидесяти пяти лет. Что ему несомненно и удавалось!
      Так же задорно и щеголевато выглядел его старенький "Фольксваген". На таких древних "фольксах" даже у нас в России уже стесняются ездить. А этот - сверкал, изнутри был обвешан разными куколками и обезьянками, а снаружи обклеен яркими гербами других стран. Наверное, это были страны, в тюрьмах которых когда-то сидел старик. А так - чего бы это ему их клеить, подумал я...
      Старик увидел меня, по-детски всплеснул руками и воскликнул:
      - Какой прекрасный экземпляр!.. Какой экземпляр!
      И, весело разглядывая меня выцветшими от старости голубыми глазками, вдруг неожиданно добавил по-русски:
      - Ну, и Кыся!.. Ай да Кыся...
      Тут я жутко зауважал этого нелепого суетливого старого живчика в шляпке с султанчиком!
      Хельга вчера как раз много о нем рассказывала. Ведь больше пятидесяти лет человек не был в России. Онемечился вплоть до баварского костюмчика, который сидел на нем в десять раз лучше, чем на многих настоящих баварцах. Я их в "Биргартене" Английского парка навидался!
      За полжизни отсидок старик изучил пять иностранных языков в тюремных камерах чуть ли не всей Европы. По-немецки говорил, как доктор филологии Мюнхенского университета! И ходил старик не в немецкую кирху грехи свои замаливать, а в православную русскую церковь. И жены были все русские! И своей последней женой - толстухой из города Кимры (кто-нибудь помнит, где это?) гордился самым трогательным образом. Ее молодостью в сравнении с его возрастом, ее прошлой секретарской деятельностью в родной когда-то коммунистической партии, от которой он и улепетнул на Запад еще полстолетия тому назад...
      И за эти полвека не растерял русский язык. Не поднимал глазки к небу вроде наших Котов-эмигрантов, не спрашивал фальшивым голоском "как это называется по-русски?.." А, наоборот, назвал меня, как говорил Шура Плоткин, "самым что ни есть, исконно-посконным" российским словом - "КЫСЯ". Не "КИСА", а именно - "КЫСЯ", сознательно сделав в этом слове фонетическую ошибку! Очень мне это в старике понравилось!
      - Сейчас снимем три фото, - сказал старик. - Два, как в уголовной картотеке - в профиль и анфас, для русских документов, и еще одно фото для рекламы. Тут нужно, чтобы ваша Кыся выглядела посвирепее: с прижатыми ушами, раскрытой пастью, клыки - напоказ... Ну, и так далее!
      Он рысцой смотался к своей машине и приволок оттуда фотоаппарат. Я такой в жизни не видел. У нас с Шурой в Петербурге был совершенно другой.
      Старик подошел ко мне совсем близко, нацелился на меня аппаратом и нажал кнопку. Послышалось легкое жужжание и прямо на меня стал выползать бумажный квадратик.
      - Раз! - сказал старик, перехватил квадратик, передал его Хельге и спросил у Эриха: - Кто из вас с ним наиболее близко контактирует?
      Эрих растерянно посмотрел на меня, попытался открыть было рот, но его опередил Руджеро Манфреди:
      - В основном, конечно, фрау Шредер. А что?
      - Фрау Шредер, не могли бы вы попросить вашего котика сесть? - спросил старик. - А я бы его снял в профиль...
      "Надо же все так усложнить?!" - подумал я и тут же сел, повернувшись к старику в профиль.
      Мало меня Шура фотографировал!.. А то я не знаю, как себя вести перед камерой!
      Эрих Шредер разволновался и стал заглядывать всем в глаза, словно хотел сказать: "А я вам что говорил?!!" Хельга и Руджеро испуганно переглянулись.
      - Грандиозный кот! - по-русски пробормотал старик и сделал снимок моего профиля.
      Из аппарата снова полез темный бумажный квадрат. Я присмотрелся к первому квадрату в руке у Хельги и увидел очень хорошую цветную фотографию собственной морды.
      Вот это аппаратик! Нам бы с Шурой такой!.. Чтобы не мудохаться с проявкой пленки, увеличителем, сушкой, - словом, со всем тем, с чем обычно возится Шура, устраивая дикий бардак в ванной и кухне. Можно, конечно, отдавать пленку в лабораторию, но, как говорит мой Плоткин, - "тут никаких штанов не хватит..."
      - Ну, а теперь, главный снимок - для рекламы! - торжественно сказал старик. - Фрау Шредер, вы не могли бы попросить вашего Кысю оскалиться? Причем, пострашнее.
      - Как вы это себе представляете? - рассмеялась Хельга. - Я должна ему промяукать что-то оскорбительное? Или промурлыкать какую-нибудь гадость, чтобы он вышел из себя?
      - Надо в него просто ткнуть палкой! - тупо предложил Руджеро Манфреди.
      "Еще чего! Только попробуй, болван итальянский!"- подумал я и показал Манфреди, что может с ним произойти, если он ткнет в меня палкой.
      Причем, я не сделал ничего особенного. Я только раскрыл пасть, сказал это свое "Кх-х-хааа!!!", дал возможность этому идиоту взглянуть на мои клыки и припал к земле, словно собирался прыгнуть и вцепиться ему в глотку.
      Манфреди в испуге отпрянул. Старик же страшно обрадовался и завопил на весь сад:
      - Вот! Вот, именно так!.. Ах, если бы можно было это повторить еще разок... И в мою сторону!.. "Господи!.. Делов-то!" - внутренне усмехнулся я и повернулся к старику.
      Для этого старика я был готов сыграть даже Крокодила! Мы как-то с Шурой смотрели по телевизору передачу об этих жутких тварях, и мне показалось, что ничего страшнее и отвратительнее в Животном мире не существует...
      Как только я увидел, что старик принял стартовую позицию и направил аппарат прямо на меня, я резко встал на задние лапы, передние поднял врастопырку над головой, что было силы раззявил пасть, и скорчил такую страшную рожу, что встреть меня в такой позе и с таким выражением морды тот же самый Крокодил - он бы от страху обгадился!
      - Осторожней!.. - тревожно крикнула старику Хельга.
      Но старый жулик не испугался. Он все про меня понял! Он подмигнул мне и стал делать снимок за снимком, восторженно приговаривая:
      - Не волнуйтесь! Это гениальный кот!.. Он мне специально позирует!!!
      К счастью, старик успел сделать три снимка, потому что уже в следующее мгновение все внимание переключилось на Эриха Шредера. Выдрючиваясь перед старым мошенником, я краем глаза видел, что Эрих напряженно следит за мной с отвалившейся нижней челюстью и остекленевшим глазом. Я только упустил момент, когда он начал терять сознание и падать плашмя на землю...
      Ночью я сидел у него в комнате, прямо на его одеяле, в полуметре от его растерянной и поцарапанной физиономии, и успокаивал его, как мог!
      - Эрих, дорогой... Плюнь на всех врачей-психиатров. Не ходи больше к ним, - говорил я ему, как можно мягче. - Психически ты совершенно здоров!..
      - Тогда каким же образом мы с тобой разговариваем? - шептал Эрих. Или мне это снится?..
      - Мы не разговариваем с тобой, Эрих. Ты просто понимаешь, что бы я хотел тебе сказать. Это и называется Телепатический Контакт, - терпеливо пытался я ему объяснить.
      Я не мог оставаться верным своему решению - ни с кем не вступать в Контакт и накапливать психическую энергию для Человека, который купит меня. Чтобы впоследствии уговорить его на поездку в Россию.
      Но, когда Эрих упал в обморок только потому, что не мог найти объяснения происходящему - я не имел права молчать и заниматься расчетливой экономией собственных сил.
      Контакт с ним я установил за считанные минуты - так он был подготовлен ко всем "чудесам", так был нервно взвинчен, так раскрыт навстречу любому объяснению - сошел он с ума или нет?!
      Или этот огромный Кот с рваным ухом, со шрамом через всю морду, с яйцами, как у призового жеребца - выражение Шуры Плоткина, - действительно, все сечет с полуслова, и в присутствии этого Кота становится совершенно неясно, кого тут нужно считать "меньшим братом" - этого Кота или, к примеру, Руджеро Манфреди?
      - Эрих, - сказал я. - Все происходит из-за твоей, прости меня, элементарной неграмотности. Ну как же можно было, занимаясь подобным ремеслом, не почитать Конрада Лоренца - грандиозного специалиста по Котам и Собакам?! Как можно было не заглянуть в восхитительную книжку английского биолога доктора Ричарда Шелдрейса?! Ты, вообще, что-нибудь по своей профессии читаешь? Ну, хотя бы на сон грядущий?..
      - Да, читаю... - слабо сопротивлялся Эрих. - В прошлом году Хельга читала нам куски из книги Чарльза Платта "Как стать счастливым котом". И еще вторую книжку... Забыл фамилию... Называется "Кот без дураков"! Мы очень смеялись...
      - О Господи! - я почувствовал, что начинаю выходить из себя. - Эти книжки ты мог бы и не читать. Я прекрасно помню статью в "Литературке"... Это у нас в России газета такая...
      - Ты, что, действительно, из России?! - поразился Эрих.
      - Да. Но сейчас не в этом дело. Так вот, один мой друг иногда читает мне вслух эту "Литературную газету". Там и была статья об этих двух книжках. Кстати, второго автора звали... Дай Бог память!.. Терри Дретчер! И как мы поняли из этой статьи - книжки очень милые, смешные, но абсолютно ПРИДУМАННЫЕ! А я тебе пытаюсь толковать о серьезных научных иссследованиях в области Телепатического Контакта между Животным и Человеком...
      - Значит, ты считаешь, что я здоров? - с надеждой спросил у меня Эрих. - И мне не кажется, что ты все понимаешь?
      - Ты - здоров, и я - все понимаю, - ответил я. - Иногда, даже больше, чем мне хотелось бы.
      - И у тебя есть имя?
      - Да. Меня зовут Мартын.
      - Наверное, - МАРТИН? - поправил меня Эрих.
      - Нет. Мар-тын! Это нормальное русские имя. Но ты можешь называть меня просто "Кыся".
      - А в документах как записать?
      - Пиши "Мартын-Кыся". Или наоборот... Все равно. У вас же есть двойные имена - Ханна-Лори, Мария-Луиза, Отто-Вильгельм...
      - Да, да, конечно!.. - благодарно прошептал Эрих. - Я вот, например, - Эрих-Готфрид...
      - Ну, вот видишь!
      - Значит, ты считаешь, что я психически здоров? - переспросил меня Эрих. - Ты в этом уверен?
      - Естественно!
      - Боже мой... Как я тебе признателен!.. У меня просто нет слов... - в глазах у Эриха блеснули благодарные слезы, и он двумя руками осторожно пожал мне правую переднюю лапу.
      Надо сказать, что я тоже не вынес благостности этой сцены, не удержался и лизнул его в щеку. Что-то я стал излишне сентиментален
      - Не знаю, как ты отнесешься к моему предложению, - робко и растроганно произнес Эрих и приподнялся на подушках. - Но я хотел бы выпить с тобой по рюмочке...
      Тэк-с... "Ты меня уважаешь, и я тебя уважаю..." Начинаются эти Человеческие заморочки! Мало я их насмотрелся на нашей кухне в Ленинграде, когда Шура после развода с женой пил вмертвую с кем ни попадя! Мало я попереворачивал наполовину недопитых бутылок с разной алкогольной дрянью, делая вид, что нечаянно хвостом смахнул бутылку со стола... Неужто и здесь я влипаю в ту же историю? Да, нет, пожалуй... Что ни говори, а Шура Плоткин был настоящий РУССКИЙ человек! И "русскости" в Шуре было больше, чем в разных там Пилипенках, которые обзывают Шуру жидом и евреем. Помню, что бы Шура ни начинал делать - пить ли, сочинять ли, трахаться ли, - так все без меры! Как пел его любимый Розенбаум - "... Гулять - так гулять, стрелять - так стрелять!.."
      А Эрих все-таки - немец. Существо, как я посмотрел, более дисциплинированное во всем. Начиная от трат, и кончая половухой. Нету в нем той российской Шуро-Плоткинской широты и безудержности, которая кого-то, наверное, пугает, а для меня чрезвычайно притягательна!
      Я вот уже две недели здесь в Оттобрунне, а ведь Эрих всего один-единственный раз куда-то смылился вечерком на пару часов, а когда вернулся - от него ЭТИМ самым ТРАХАТЕЛЬНЫМ ДЕЛОМ пахло.
      как сказал бы Водила. Да, и сам бы Водила тоже...
      Так что, вряд ли Эрих-Готфрид Шредер с одной рюмки запьет на неделю. Тут, наверное, я могу быть абсолютно спокоен.
      - Ну, что ж, - сказал я ему. - Если у тебя есть немножко валерьянки...
      Не скажу, что этой ночью мы с Эрихом так уж сильно надрались, но утром, когда Хельга растолкала и вытащила нас обоих из-под одного одеяла, наши головы - и у меня, и у Эриха, - были очень даже бо-бо!
      Как обычно в таких случаях философски заметит Шура Плоткин: "Чем лучше с вечера, тем хуже утром..."
      А с вечера было, действительно, симпатично. Эрих принес для себя начатую бутылку дешевого виски, лед и минеральную воду. Для меня пузырек валерьянки, а на закуску целое блюдце сырого мясного фарша - уже размороженного и приготовленного Хельгой на завтра для обеденных котлет. Кончилось тем, что, выкушав полбутылки виски под одну минеральную воду, Эрих посреди ночи дико захотел жрать! Что меня лишний раз убедило, что алкоголизм ему не грозит.
      Тогда я решил научить Эриха делать настоящий "татарский бифштекс", о котором он даже понятия не имел! Хотя, чего тут удивительного? Я, например, всю жизнь прожил в Ленинграде и Санкт-Петербурге, и тоже ни разу не был в "Эрмитаже".
      Короче, в половине четвертого утра я послал Эриха на кухню за солью, соевым соусом, одним сырым куриным яйцом, половинкой соленого огурчика и четвертушкой луковки. Сардинки, которая была бы очень даже хороша в "татарском бифштексе", как говорил Водила, в доме не оказалось, но зато Эрих притащил в постель весь остальной фарш, предназначенный для завтрашних котлет.
      К пяти часам утра мы этот фарш и прикончили. Эрих - с приправами, а я - без. Эрих - с остатками виски, но уже без минеральной воды, а я докушал валерьянку из пузырька. И чего, спрашивается, завелись?
      Я понимаю, иногда, после длительного нервного или физического напряга - расслабуха просто необходима! Что Котам, что - Людям. Тут никакой разницы.
      Но неплохо бы начинать расслабляться, когда дело, на которое ушли все силы, - уже завершено. Удачно или неудачно - не имеет значения. Важна строгая поэтапность: Напряженка, Дело, Ралаксуха! Вот тут - "гуляй, Вася!.." Кто тебе чего скажет?
      Мы же с Эрихом наподдавались малость преждевременно. В пике нашего обоюдного напряжения. Практически, даже не приступив к основному делу поиску клиента для "SIBIERISCHEWILDKATZE", - потомка древнейшего рода, полученного от скрещения "Сторожевой Кошки шведского короля Карла Двенадцатого и Боевого Кота Государя Всея Руси Петра Великого", как было написано псевдославянским шрифтом на "старинной" бумаге, кстати, собственноручно изготовленной старым русским жуликом в баварском костюмчике.
      Честно говоря, я даже не представлял себе, на кого рассчитана вся эта "липа". Неужели никто не обратит внимания, что в документе почти трехсотлетней давности вклеены совершенно современные цветные фотографии, сделанные, как мне ночью объяснил Эрих, фотоаппаратом "Поляроид"?
      А может быть я чего-то не понял? Или чего-то не знал!? Вполне вероятно, что раз царь Петр был "Великим", он запросто мог быть и первооткрывателем русской цветной фотографии.
      Однако наша ночная поддача с Эрихом имела и свои положительные стороны. Не говоря уже об очевидном - возвращении Эриху полной уверенности в психической полноценности, - мы с ним успели этой ночью договориться и еще кое о чем.
      Ну, во-первых, я взял с него слово держать язык за зубами! Ни Хельга, ни Руджеро Манфреди о нашем с Эрихом Контакте знать не должны. Если же между ними возникнут какие-то споры в отношении решения моей судьбы - я всегда буду рядом и мысленно смогу помочь Эриху, и сделать так, как это нужно ему и мне.
      А мне, как известно, было необходимо лишь одно - как можно быстрее попасть в Петербург. Для этого был нужен состоятельный, независимый и решительный Клиент, со склонностью к перемене мест, любовью к разным женщинам, грехам и непредсказуемым поступкам.
      Эрих заявил, что в ОДНОМ НЕМЦЕ такого созвездия черт характера нам никогда не найти! Пара таких черточек сидит буквально в каждом, но девяносто девять процентов сами успешно подавляют в себе эти черты, а если и проявляют их изредка, то лишь по пьянке или во время отпуска вне родной Германии. Тут нужен очень, очень, очень богатый... Эрих долго не мог найти подходящего слова, а такого определения, как "распиздяй", которым зачастую пользуется Шура Плоткин, в немецком языке отродясь не было.
      Поэтому Эрих сказал: "... Очень, очень богатый несерьезный, свободный человек". Желательно с родовыми аристократическими корнями. Тогда ему сам черт не брат! Ибо в Германии это жутко ценится.
      Но у него, у Эриха-Готфрида Шредера, на таких людей "выхода" нет. У него, конечно, есть парочка интеллигентных знакомых, которые время от времени совершают разные необдуманные поступки, но это совсем не то, что мне нужно.
      Люди, о которых говорил я, - это совершенно другой слой общества! Это - небожители, и рядовой немец никогда с ними не соприкасается.
      - А вероятность случая равна... ноль, ноль, ноль... черт знает какой... доли процента... - заплетающимся языком с трудом выговорил Эрих. - Тут ты, Мартин, должен сам понять...
      С нашей разгульной ночи в доме Шредеров стали происходить кое-какие изменения. Внешне не очень заметные, но достаточно ощутимые внутренне.
      Наиболее ярким внешним нарушением привычного домашнего уклада было мое переселение из подвальной клетки в гостиную и комнату Эриха.
      Сам Эрих, обретя во мне союзника и партнера, неожиданно почувствовал себя Хозяином дома и Главой предприятия. Он недвусмысленно дал это понять Хельге и Руджеро Манфреди, тем самым естественным образом проложив между собой и ими некий барьер, четко разделяющий их положения.
      Растерянные и потрясенные таким крутым поворотом, Хельга и Руджеро нашли единственно верный выход из создавшейся ситуации - они еще теснее сплотили свои ряды и сблизились настолько, что их женитьба, откладывавшаяся уже несколько лет по целому ряду социально-экономических причин, стала вполне осязаемым ближайшим будущим.
      Трахаться они стали не только днем, насмотревшись на мою "предпродажную подготовку" их Кошек, но и ночью, когда я уже к этому не имел никакого отношения. Что лишний раз говорило об их возросшей близости и неотвратимости ремонта не только отопительной системы, но и всего ветхого дома. Ибо слышимость была - фантастической!
      Кстати, именно эта слышимость, помноженная на вновь обретенную уверенность в себе, плюс моя всесторонняя поддержка и возможность поделиться со мной всем тем, что должно было бы быть сокрыто от глаз и ушей Людских, подвигнули Эриха-Готфрида Шредера - доброго и скромного жулика-Кошколова с незаконченным высшим ветеринарным образованием, - на целый ряд житейских открытий.
      Во-первых, Эрих понял, что трахаться минимум пять раз в неделю гораздо лучше, чем максимум один раз в две недели.
      Во-вторых, я привел ему на память любимую цитату Шуры Плоткина из Публилия Сира, одного жутко древнеримского поэта - "Где нет разнообразия - нет и удовольствия".
      Эриху это так понравилось, что кроме своей постоянной дамы сердца, дочки владельца магазина поддержанных автомобилей "Хонда", он тут ж завел себе кельнершу из "Виндервальда" - это такая куриная закусочная, и кассиршу из Оттобрунновского плавательного бассейна "Халленбад".
      К открытиям чисто экономического характера вконец расковавшийся Эрих пришел уже своим умом. Путем простейших логических сопоставлений и при некоторой помощи теории какого-то очень пожилого немца, в которой все время повторялась заворожившее Эриха словосочетание - "товар-деньги-товар".
      Поэтому все ворованные Кошки, лишенные возможности бороться за призовые места и титулы на Кошачьих выставках в силу того, что там, на выставках, запросто могут столкнуться нос к носу со своими бывшими владельцами, должны быть немедленно распроданы по сниженным для скорости ценам!
      Согласно теории того старого чудака - "товар-деньги-товар", средства, вырученные от продажи этих Кошек, нужно немедленно бросить на нашего уважаемого "Вальдвильдкатце" (это, значит, на меня!), которого он решил назвать старинным русским именем - МАРТЫН. Не "Мбртин", а именно "Мартын".
      Нужно срочно дать объявления в газетах, напечатать рекламные листовки и через специальное бюро распространить их по всему городу. Непременно поместить сообщение о Мартыне в еженедельнике "Курц унд Фундиг", при помощи которого можно не только продать Кота, но и даже приобрести подержанного Слона в приличном состоянии!
      И, конечно же, всенепременнейше засадить мощнейшую рекламу по Мюнхенскому телевизионному каналу "Байерн-Бильд"! С фотографией "дикого" Мартына, с его легендарной родословной, за изготовление которой старый русский мошенник уже получил двести марок.
      И тогда он, Эрих-Готфрид Шредер, гарантирует своим уважаемым компаньонам - сестре Хельге Шредер и почти родственнику, ближайшему другу, Руджеро Манфреди такие дивиденды, которые смогут покрыть не только ремонт отопительной системы дома, но и позволят усилить межкомнатные перегородки. Ибо еженощные завывания Хельги и рычания Руджеро теперь очень мешают ему, Эриху Шредеру, размышлять об укреплении и дальнейшем процветании их общего предприятия.
      Не скрою, к одному из предложений Эриха я довольно серьезно приложил собственную лапу. Это я подсказал Эриху смену Кошачьего парка, как одну из статей быстрого дохода - продать срочно этих и натырить других.
      Однако теперь я могу признаться, что, предлагая Эриху эту комбинацию, я преследовал еще и личные, как сказал бы Шура Плоткин, - шкурнические цели. За последние три недели мне так надоело трахать одних и тех же Кошек, что когда Эрих нашел моему предложению и экономическое обоснование, я был ему чрезвычайно признателен.
      Поразительная страна! Есть деньги - никаких заморочек. Платите и обрящете.
      Через два дня моя морда красовалась чуть ли не на всех углах Мюнхена, а листовки с моими "дикими позитурами" и номерами телефона и факса герра Э. Шредера торчали из всех домашних почтовых ящиков трех самых богатых районов города - Богенхаузена, Харлахинга и, конечно же, Грюнвальда! Ау, Дженни, где ты там?
      Текстик, сопровождавший плакатики и листовки был, по выражению Шуры Плоткина, - "я тебе дам!" Автором текста был Руджеро Манфреди. Редактировала текст Хельга.
      - Это текст для идиотов? - возмущалась Хельга.
      - Правильно, - соглашался с ней Руджеро. - Любая реклама рассчитана на идиотов.
      - Но мы же хотим, чтобы Мартина (Хельга не выговаривала нашу букву "Ы") купил бы богатый человек!
      - А ты считаешь, что в вашей стране нет богатых идиотов?! По-моему, у вас их гораздо больше, чем бедных!
      - Ну, да! Конечно! - взвивалась Хельга. - У вас же в Италии каждый крикливый итальянец, от мойщика окон до вашего проворовавшегося президента, по меньшей мере Спиноза!
      Ни я, ни Руджеро Манфреди и понятия не имели, кто такой Спиноза, но мне было наплевать, а Руджеро обиделся за всю нацию:
      - Ты не имеешь права оскорблять народ, давший миру автомобиль "Феррари" и папу римского!
      - Это все, что ты знаешь про свою Италию?! - презрительно хохотала Хельга. - Так вот папу римского вам экспортировали поляки, а в разработке "Феррари" принимали участие, в основном, наши немецкие евреи, бежавшие от нацизма! Слышишь ты, неуч?!
      - Эрих! Я убью ее! - орал благим матом Руджеро Манфреди и осторожно бился головой об стенку. На стук выходил Эрих и спокойно говорил Хельге и Руджеро:
      - Мне абсолютно все равно, что вы сделаете друг с другом, но текст должен быть у меня на столе через тридцать минут. Я уезжаю в редакции газет и на телевидение.
      В такие минуты я смотрел на Эриха с умилением и гордостью. Как Пигмалион на Галатею. Помню, Шура при мне рассказывал одной девице эту сказочку, и она мне жутко понравилась! Сказочка. Девица как раз оказалась полная дура! Ни хрена не поняла...
      ... Еще через день мы все четверо - Хельга, Эрих, Руджеро и я, уселись вечером в гостиной у телевизора и где-то, как говорил Шура Плоткин, когда хотел подчеркнуть дальность расстояния, - "у Муньки в заднице", на двадцать девятом канале нашли рекламную программу "Байерн-Бильд".
      Через минуту, сразу же после объявления о продаже автомобиля "Ауди-100" выпуска тысяча девятьсот семьдесят второго года - "ви нойе!" дескать, "как новый!", всего за восемьсот пятьдесят марок, однако "ферхандлунгбазис", как говорится, цена ориентировочная, можно и торговаться, на экране появилась новая рубрика - "Антик-Тиере". В слове "Тиере" - ударение на букву "и". То есть, "Антикварные животные".
      Эрих горделиво улыбнулся и все трое замерли, с уважением посмотрев на меня.
      А затем на экране телевизора возникла цветная фотография какого-то кошмарного Кота-психопата, стоящего на задних лапах, нелепо растопыря над головой передние, с одним торчащим рваным ухом, второе прижато к башке, с раззявленной по-идиотски пастью и искаженной мордой злобного дебила. Это и был Я!!!
      Голос диктора нес какую-то несусветную бредятину про диких сибирских хищных Котов, которых отлавливают в зауральской тайге с ужасной опасностью для жизни отважных Котоловов, с невероятным трудом приручают их и делают в таежных сибирских домах СТОРОЖЕВЫМИ КОТАМИ вместо самых больших и свирепых Собак, которые этим Котам и в подметки не годятся!
      Потом, слава Богу, фотография уменьшилась вполовину, освободив место для творения рук старого симпатяги, русского мошенника.
      На экране возник "мой" документ на собственноручно изготовленной стариком "древней" бумаге, и пошел неслабый текстик из этого документа - и про шведского короля Карла и про Петра Первого...
      Внизу справа на экране светились номера нашего телефона и факса в Оттобрунне, и уж совсем по-российски, всего два слова: "Цена договорная".
      После меня на экране телевизора кто-то пытался толкнуть гигантского попугая двухсот лет от роду и говорящего на семи языках, но Эрих был вынужден выключить телевизор, так как вдруг зазвонил телефон.
      Эрих взял трубку и стал с кем-то тихо разговаривать, поглядывая на меня. Не скрою, у меня сердце екнуло...
      Счастливый автор чудовищного телетекста Руджеро Манфреди, в полном восторге от самого себя, размахивал руками и кричал мне и Хельге:
      - Ну, что я говорил?! А если бы я занимался литературой с детства?! Гениальный текст! Фантастика!.. Вот вам и первый результат!..
      И Манфреди потыкал пальцем в сторону Эриха, который уже кому-то диктовал наш адрес.
      - По-моему, реклама омерзительная, - горько сказала Хельга и попыталась меня погладить.
      Но я увернулся. От странного и смутного предчувствия я так разнервничался, что чуть было не цапнул за ногу этого восхищенного собой дурака Руджеро! Тем более, что мне, как и Хельге, реклама показалась отвратительной.
      - Нет, нет, - сказал Эрих в трубку. - Сейчас уже слишком поздно. Зверь уже отдыхает. А вот завтра, начиная с десяти часов...
      Но Эриха явно перебили, потому что он замолчал, будто наткнулся на стену, и мы с Хельгой и Руджеро увидели, как Эриха округлились глаза, приоткрылся рот, и он еле-еле выдавил из себя:
      - Да... Да, конечно. Пожалуйста...
      Трясущейся рукой перепуганный Эрих протянул мне телефонную трубку и потрясенно прошептал:
      - Мартын... Тебя к телефону...
      Я так и знал! Я так и знал!.. Ну, кто может в Мюнхене позвать меня к телефону?!!
      На мгновение в башке мелькнула шальная мысль - мой Плоткин откуда-то все узнал, прилетел за мной в Германию, тут его сведения пополнились полицейскими и газетчиками, а теперь он еще и мою фотографию увидел по телевизору... И вот, наконец!..
      Но, как бы ни была заманчива и прекрасна эта мысль, - правде нужно смотреть в глаза: у моего Шуры никогда не будет таких сумасшедших денег на билет Петербург-Мюнхен и обратно. И он никогда ничего и ни от кого не узнает, пока я сам не доберусь до Петербурга и не расскажу ему всю эту историю...
      Значит, кто это может быть? Правильно! Это может быть только Таня Кох!
      А вот это мне уже совершенно ни к чему. Я от нее и тогда-то еле-еле ушел, - так она мне пришлась по сердцу. И если теперь я дам слабинку и расклеюсь - мне уже никогда не видать Петербурга, Водилу, Шуру Плоткина... Я тоже не каменный! Черт меня дернул войти тогда с нею в Контакт!.. Теперь вот хлебай то, что сам сварил!
      Телефонная трубка лежала на журнальном столике, и я ВИДЕЛ, как там, на другом конце провода, в хорошо знакомой мне маленькой однокомнатной квартирке, называющейся здесь почему-то "апартаменты", сидит в домашнем халатике Таня, и, всхлипывая, кричит мне в трубку:
      - Кот, родной мой?.. Не бойся, я приеду за тобой завтра!.. Я тебя выкуплю у этих людей! Я освобожу тебя... Я как раз получила "вайнахтсгельд" четыреста марок! Это такие праздничные деньги к зарплате перед Рождеством... Так что я теперь богатенький Буратино! Не волнуйся, Кот, я завтра у тебя буду! Я тебя обязательно выкуплю. Мне без тебя так плохо... Скажи мне что-нибудь, Кот...
      Я почувствовал, что еще две-три секунды и я разревусь навзрыд - так мне стало жалко ее, жалко себя, Водилу, Шуру, Кота-Бродягу, недоучившегося Эриха, его милую и умную сестру Хельгу, доброго, глуповатого Руджеро Манфреди, русского старика-мошенника, и по сей день постоянно рискующего свободой. Мне даже его новую жену стало жалко - потому, что самые яркие страницы ее жизни приходились на тот период, когда она была секретарем партийной организации отдела народного образования города Кимры...
      Но я взял себя в лапы, пристально посмотрел Эриху в глаза и мысленно попросил его: "ЭРИХ, ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕДАЙ ФРАУ КОХ, ЧТО Я ПРОШУ ПРОЩЕНИЯ, НО СЕЙЧАС РАЗГОВАРИВАТЬ С НЕЮ НЕ В СИЛАХ. А ЗАВТРА Я ОХОТНО С НЕЙ ПОВИДАЮСЬ..."
      Эрих взял трубку, дождался паузы в Таниных всхлипах, и сказал мягко и вежливо: - Дорогая Фрау Кох, он просил извиниться и передать вам, что сейчас он не может с вами поговорить. Но охотно повидается с вами завтра.
      Полагая, что это шутка Эриха, у меня за спиной в голос заржал Руджеро. Но я мгновенно повернулся к нему и показал ему свои клыки так, что он тут же заткнулся. А Хельга вдобавок дала ему еще и подзатыльник.
      - Спокойной ночи, Фрау Кох, - так же мягко попрощался с Таней Эрих. Мы ждем вас завтра с утра. Нет, нет, не волнуйтесь. До вас мы его никому не отдадим. Спокойной ночи...
      Все-таки, телевидение - великая сила! Как Человечество когда-то обходилось без ТВ - ума не приложу.
      Весь последующий вечер наш телефон трещал не умолкая. Если бы он был железным - он раскалился бы до малинового цвета. Но он был белый, пластмассовый, хрупкий, и совершенно непонятно, за счет каких скрытых сил он в этот вечер выдержал по меньшей мере тысячи полторы идиотских вопросов? Таких, например, как...
      ... - Не ест ли этот "Руссишезибириенвальдвильдкатце" маленьких детей?
      Я должен на секунду прервать перечень вопросов и кое что объяснить. Дело в том, что в немецком языке встречаются слова почти метровой длины и килограммов пяти весом. Причем все они состоят из различных коротких слов, соединенных между собой, но вместе, обозначающих один предмет или одно явление. По-русски мы бы сказали: "Кот живет вместе с Шурой Плоткиным в Петербурге в двухкомнатной квартире". По-немецки это прозвучало бы так: "Петербургскоживущийдвухкомнатноквартирныйсовместносшуроплоткиновыйкот". Простенько и со вкусом - в одно слово! А как экономично?!
      Поэтому сразу поясню - "Руссишезибириенвальдвильдкатце" - "Русский Сибирский Лесной Дикий Кот". Во как!
      Итак, вернемся к вопросам лиц заинтересованных в приобретении "Руссише... и так далее ... катце" в личную собственность.
      ... - Обязателен ли металлический намордник и ошейник с острыми шипами внутрь при прогулке с этим "Руссишекатцем"?
      ... - Возможно ли скрестить этого русского "курцхааркатцен" (короткошерстного Кота) с "лангхаархунде" (длинношерстной Собакой) молодой сучкой "Колли", с тем чтобы получить от них потомство, способное выполнять и сторожевые функции, и экономические - шерсть, очес, мохер...
      Одна одинокая дама, мать двух дочерей - тринадцати и пятнадцати лет, очень волновалась, не станет ли этот русский Кот проявлять сексуальную заинтересованность к ее девочкам?
      А другая дама - наоборот - хотела бы иметь в доме такого Русского дикаря, чтобы он помимо всех своих Котовых обязанностей, еще бы три раза в неделю удовлетворял ее эротические потребности! Еще до недавнего времени у нее для этой цели был один молодой югославский массажист, но сейчас в Югославии стало потише и он вернулся к себе на родину. А она от своей соседки слышала, что Коты это делают очень квалифицированно...
      От обилия непрерывных звонков, от нескончаемых ответов на гигантское количество кретинских вопросов Эрих и Хельга от усталости были буквально без чувств. Поэтому, на вопрос - "сумеет ли он еще три раза в неделю трахать Хозяйку дома", отвечал полный сил Руджеро Манфреди. Первый час его не подпускали к телефону, чтобы он по запарке чего-нибудь не сморозил.
      Но тут трубку поднял Руджеро, внимательно выслушал даму и спросил сколько ей лет. Та честно ответила, что возраст ее, к сожалению, уже даже не бальзаковский. На что Руджеро мгновенно отреагировал резким скачком моей изначальной цены вверх, заверив даму, что этот русский Кот "гиперсексуален" и неутомим, как паровая машина Джеймса Уатта! Что, в общем-то, было недалеко от истины... Но от подобной перспективы меня чуть не вытошнило. Эрих это понял, и заставил Руджеро прекратить с этой дамой какой-либо дальнейший разговор.
      Вечер закончился тем, что Эрих переключил телефон на автоответчик и мы разошлись спать. Как стало понятно из всего произошедшего за последние три часа, день завтра предстоял быть нелегким...
      От вздрюченности и нервотрепки последних дней, а особенно сегодняшнего вечера - Танин голос в трубке, ожидание ее завтрашнего визита, да еще постоянные мысли о Шуре, о Водиле, о Петербурге, - не давали мне уснуть, сколько я ни ворочался на своей подстилке.
      Я пошел на кухню, попил холодной воды из своей миски и решил прошвырнуться по дому.
      Можно было бы, конечно, почти убрав звук, посмотреть телевизор в гостиной. Я наловчился пользоваться телевизионным ручным пультом и мог включать и выключать телевизор совершенно самостоятельно. Мало того, я мог усилить и уменьшить звук, запросто переключать программы... Главное было повернуть нужным концом к экрану лежащий на столе пульт. А там только нажимай кнопки! Их всего-то, раз-два и обчелся... Препростейшая штука! Любая дура-Собака может освоить этот нехитрый процесс. А про нас, Котов, и говорить не приходится!
      Но телевизор смотреть не хотелось. И вдруг я понял, что ноги сами меня несут к комнате Эриха. Какого черта?! В конце концов, я тоже ОДИНОКОЕ СУЩЕСТВО, и мне тоже необходимо нормальное обычное общение. А то все только дела, дела, дела! Противно просто.
      Из-под двери комнаты Эриха, слава Богу, пробивалась узенькая полоска света. Тоже, видать, не до сна...
      Я тихонько приоткрыл дверь и заглянул в комнату. Мало ли?.. А вдруг у него кто-нибудь из его трех девиц? Последние дни они здесь частенько пасутся.
      Но Эрих-Готфрид Шредер мирно лежал один под своей пуховой периной, под которой задохнуться можно, и читал книжку! Вот это да! Вот это уже прогресс...
      Я негромко мявнул. Не "мяукнул" - этого я просто не умею, - именно "мявнул".
      Эрих отложил книжку, устало потер непривычные к чтению глаза, и сказал негромко:
      - Заходи, Мартын-Кыся... Я рад тебе... Еще с вечера хотел поговорить с тобой, но увидел, какой ты взволнованный и усталый, и решил перенести разговор на утро. Руджеро не забыл сделать тебе укол с витаминами?
      - Нет, не забыл, - ответил я, - А что ты читаешь?
      - Конрада Лоренца, - гордо и скромно ответил Эрих. - "Человек находит друга".
      - Батюшки! - сказал я. - Где же ты взял?
      - В нашей Оттобрунновской библиотеке.
      - Ну, и как?
      - Потрясающе!.. Выпить хочешь?
      "У-у-у!.. Вот это уже наше - российское!" - подумал я и сказал:
      - Нет. Не хочу. У меня завтра день трудный. А чего это тебе вдруг выпивать приспичило?
      - Мне казалось, что так будет легче разговаривать...
      - Ничего, со мной можешь разговаривать и без выпивки, - сказал я и вспрыгнул к нему на перину. - Ну, что еще случилось?
      - Видишь ли... - Эрих аккуратненько вложил красивую кожаную закладку в книгу, закрыл ее и отложил на прикроватную тумбочку. - С тех пор, как мы начали эту операцию - твои фото, изготовление документов, газеты, телевидение, меня все время не покидает мысль: не делаем ли мы все вместе какую-то ошибку? Ну, истратили мы на все это где-то порядка восьмисот марок. Продать тебя можно тысяч за пять. Не меньше. Это я понял по количеству сегодняшних звонков. Остается - четыре двести. Минус витамины, стимуляторы, кормежку я не считаю. Еще марок двести... Чистого заработка - четыре тысячи. На замену отопительной системы все равно не хватит. Там счетик будет тысяч на семь...
      От могучего храпа Руджеро Манфреди, спящего с Хельгой через две комнаты отсюда, над головой у Эриха задребезжало неплотно укрепленное стекло в раме с большой фотографией мамы и папы Шредер.
      - Да еще стенки надо обесшумливать, черепицу на крыше менять, - добавил я.
      - Конечно! - подхватил Эрих. - Ты же сам видишь - дом в отвратительном состоянии. В него надо вкладывать тысяч пятнадцать - минимум! Вот я и подумал... Прости, пожалуйста...
      Эрих бережно отодвинул меня в сторону, свесился с кровати, открыл тумбочку и вытащил оттуда бутылку виски. Достал широкий квадратный стакан, налил себе четверть стакана, залпом выпил и все сложил обратно в тумбочку. И закрыл дверцу. И закурил сигарету. И сказал:
      - Вот я и подумал - а на кой черт все это нам нужно?! Почему мы должны продавать тебя, если этих денег все равно ни на что не хватает! А на те восемьсот марок, которые мы уже потратили - наплевать и забыть. Тем более, что у меня есть к тебе совершенно деловое предложение... Прости, пожалуйста!
      Он снова попытался отодвинуть меня в сторону, чтобы достать из тумбочки виски, но я решительно положил лапу на его руку и немножечко придавил когтями. Самую малость.
      - Сначала предложение, - сказал я. - А потом уже все остальное. И без меня. Мне от одного запаха твоего виски худо становится.
      - Нет проблем! - легко согласился со мной Эрих. - Предложение такое: ты остаешься жить с нами, как наш партнер по бизнесу!
      - Ты в своем уме? - спросил я.
      - Более чем. Я уже почти все просчитал. Во-первых, ты будешь нести рекламные функции. Дом, в котором запросто живет настоящий Дикий Сибирский Русский Таежный Кот, - уже любопытен! Резко увеличивается клиентура, резко повышается интерес к тому, что же продается в этом доме?! А продаются здесь замечательные Кошечки шоу-класса! Во-вторых, ты будешь обязан...
      Я убрал когти и снял свою лапу с руки Эриха:
      - Можешь не продолжать и пить свое вонючее виски. Я принимаю любое предложение, только связанное с возвращением в Петербург. По-моему, я тебе достаточно толково объяснил ситуацию в прошлый раз. Повторить?
      - Нет, не нужно... - упавшим голосом проговорил Эрих.
      - Я крайне сожалею, что ты не можешь получить за меня больше денег... Но я здесь уже достаточно времени и успел заметить, что у вас тут халявы ждать не приходится.
      - Как ты сказал? - не понял меня Эрих.
      - Это не я сказал. Это мой приятель Водила так говорил. В смысле, что заработать у вас в Германии не так уж легко. И даже те четыре тысячи, которые останутся у тебя после покрытия всех расходов, - это тоже большие деньги за такого дворнягу, как я! Потому что я никогда не был ни Диким, ни Сибирским, а Тайгу я только по телевизору видел. Единственное, что вы про меня не соврали, это то, что я Русский. Поэтому я и рвусь туда, к своему пустырю, к своему дому, к своим приятелям-Котам, к своим близким - Шуре Плоткину и Водиле... Ты, Эрих, не обижайся. Я им там гораздо больше нужен, чем вам здесь...
      - Шайзе!.. - вздохнул Эрих и снова достал бутылку из тумбочки. - Ни черта-то ты не понял, Кыся! Я ж про бизнес - так... Чтобы не говорить вслух всего, что надо бы...
      Он не стал наливать виски в стакан, а просто выпил из горлышка. Утерся рукавом пижамы и сказал:
      - С тех пор, как ты появился в нашем доме... Вон и Хельга с Руджеро уже помолвку назначили, родителям в Эрфурт звонили. А ведь до тебя просто так лет пять жили... Я стал себя по-новому чувствовать... Вот я о чем. А про бизнес я просто так, чтобы тебя хоть чем-то заинтересовать.
      Он еще отхлебнул из бутылки и сказал мне негромко:
      - Ладно, иди спать. Завтра у тебя будет еще тяжелый разговор с фрау Кох...
      Сна не было ни в одном глазу. То ли я передергался так за последнее время, то ли Руджеро мне стимуляторов передозировал...
      В каком-то непонятном, взвешенном состоянии я продолжал шататься по ночному дому, пока не очутился в подвале, где стояли клетки с нашими Кошками и Крольчихой.
      На Кошек, честно говоря, и смотреть не хотелось. После того, как я за последние три недели перетрахал их всех по множеству раз, они для меня были уже не вожделенные особы для сладостно-половых упражнений, а обычные, я бы сказал, "боевые подруги". Соседки по казарме. Не больше.
      Поэтому мимо клеток с Кошками я прошлепал более чем равнодушно, несмотря на их призывные потягивания и очень выразительные мурлыканья. А вот у клетки с Крольчихой я почему-то остановился... Кролик, которого уволокла моя Лисица, по-моему, сутками не слезал с этой Крольчихи! Они только и делали, что напропалую трахались и что-то жевали, что-то жевали и трахались!
      Теперь, потеряв своего Кролика, Крольчиха только жевала. Трахаться ей пока было не с кем. И тогда я вдруг от тоски подумал: "А почему бы и не Крольчиха?.."
      Пораженные Кошки широко открытыми от удивления глазами смотрели из всех своих шести клеток за тем, как я открываю клетку Крольчихи, вхожу туда, ставлю безропотную, но жующую Крольчиху так, как это нужно мне, и...
      Так вот нужно мне это было, "как рыбе - зонтик", - сказал бы Шура Плоткин, а Водила бы добавил: "И на хрена Козе баян?"
      Я же не Котенок-онанист, я же взрослый, умудренный огромным половым опытом Кот - в самом прямом смысле этого слова. Я же точно знаю, что ЭТИМ я доставляю наслаждение не только себе, но и партнерше по ЭТОМУ ДЕЛУ - будь то любая Кошка, или собачка Дженни, или та же Лисица, черт подери!
      Но с Крольчихой я, по выражению киевской Кошки Цили, "пролетел, как фанера над Парижем"!..
      Да, конечно, у нас с покойным Кроликом совершенно разная частота фрикций (это слово я от Шуры знаю...). Кролик ЭТО делает, как известно, раз во сто быстрее. Но я никогда не подозревал, что скорость движений вперед и назад во время ЭТОГО будет иметь такое решающее значение...
      Она ведь, эта длинноухая тупица, даже не обернулась, даже не посмотрела, кто это ее трахает! Она же, кретинка короткохвостая, даже ЖЕВАТЬ НЕ ПЕРЕСТАЛА В ЭТО ВРЕМЯ - так я ей был безразличен!
      Ну, что может быть оскорбительнее?! Тут меня любой Мужик поймет! Эдак на нервной почве недолго и импотентом стать... Не боюсь повториться прав был Шура, когда говорил: "Не доведут нас с тобой яйца до добра, Мартын!"
      И точно. Я ведь, когда открывал Крольчихину клетку, не просто хотел ее трахнуть. Я хотел хоть немножко приподнять свое настроение, слегка повысить общий тонус своего организма. А потом отоспаться как следует, и встретить завтрашний день бодрым, полным сил и обостренного внимания. Мало ли, КТО меня захочет купить? А может быть ОН мне не подойдет! Тут надо тоже держать ушки на макушке...
      Оттрахал бы по быстрому парочку Кошек, и все было бы нормально. А то Крольчиху ему подавай! Растленный тип... Тьфу! Будто по морде надавали... Нет, честно, за шесть лет моей сознательной сексуально-половой жизни, клянусь, такое - впервые!
      Проклиная себя последними словами, я доплелся до гостиной и, раздавленный стыдом и униженностью, рухнул на свою подстилку.
      Я еще долго ворочался без сна, приводил себя в порядок - злобно скребся, чистился, умывался. И все мне мерещилось, что я от кончиков усов до крайней точки моего хвоста пропитался запахами этой жвачной курвы-Крольчихи, вместо которой для быстрого совокупления можно было бы с равным успехом воспользоваться дверной замочной скважиной. Эффект - тот же, только менее унизительный.
      ... А потом на меня навалился тяжелый и душный сон. Чудилось мне, что эта гадина-Крольчиха жует меня ТАМ, между моих задних ног!.. А я лежу на спине и в ужасе пытаюсь от нее вырваться, отбросить ее задними лапами, но лапы у меня какие-то ватные, слабые... Я хочу извернуться и вцепиться в Крольчиху клыками, но тело у меня какое-то деревянное - оно не подчиняется мне, и вдруг, ко всему, я обнаруживаю, что во рту у меня нет ни единого зуба!..
      Чувствуя мою беспомощность, Крольчиха уже начинает ТАМ отгрызать это все МОЕ, чем я гордился всю свою жизнь... То, что без устали служило мне в любых, даже в самых неподходящих ситуациях, то, что приносило радость и мне, и такому количеству Кошек, которое обычному Коту и во сне не приснится! И теперь эта сволочь Крольчиха мне все ЭТО отгрызет?! О Боже...
      Красные яростные глаза Крольчихи высверливали меня насквозь, длинные, желтые, отвратительные зубы уже смыкались в последней хватке над моим дорогим и любимым...
      И тут я заставил себя проснуться! Мокрый, со слипшейся шерстью, сердце колотится так же часто, как трахался, наверное, покойный Кролик, передние лапы дрожат, задние непроизвольно дергаются, и между ними боль!.. Я в панике перевернулся на спину и взглянул ТУДА... Неужели сон в лапу?!!
      Нет, нет, нет!.. К счастью, кажется, все на месте, все в порядке. Я попытался обнажить ЕГО, понять - откуда боль. И увидел свой несчастный, бедный, униженный, покрасневший и припухший...
      Зная, насколько воинственно щепетильно-ханжеское отношение читающих Людей к напечатанным словам, которыми они с легкостью пользуются в обыденной речи, я воспроизведу сухой и неточный медицинский термин.
      Итак: я увидел свой несчастный, бедный, униженный, покрасневший и припухший Член.
      Первой мыслью было: а не подхватил ли я что-нибудь от этой падлы-Крольчихи? Ей же все равно, КТО ее трахает, так что все может быть...
      Но потом я вспомнил, как Шура Плоткин, когда переживал период серьезной увлеченности изучения Животного мира, как-то с радостью сообщил мне две странные и очень занятные подробности. Во-первых, у Животных женского пола, в отличии от Людей, не бывает девственной плевры, и любая Кошка-Потаскуха может запросто задвинуть любому доверчивому Коту, что он у нее самый-самый ПЕРВЫЙ! А во-вторых, - ни одно Животное никогда не страдает венерическими заболеваниями!
      Именно это, помню, Шура сообщил мне с изрядной долей зависти. Он только-только избавился от триппера, который привез с собой как сувенир с Великой Комсомольской стройки, куда летал писать очерк о героических тружениках Байкало-Амурской магистрали.
      Вспомнив Шуру, его триппер, и его широчайшие знания Животного мира, я успокоился - скорее всего, я просто натер свой бедный Член в непривычных для него условиях и формах Крольчихости. Отсюда и боль, и припухлость. Не беда! Залижем в лучшем виде...
      С восьми утра начался дикий телефонный трезвон! Первым позвонил полицейский овчар Рэкс - тот, который сначала нахамил мне тогда на автобане, а потом, после тех жутких разборок со стрельбой и трупами, так искренне извинялся передо мной, да еще и облаял одного из врачей, пытавшегося наорать на меня.
      То есть, естественно, позвонил не сам Рэкс, а его Хозяин - полицейский водитель Рэкса. Тот пожилой - он еще упросил тогда врачей не отгонять меня от бесчувственного Водилы, за что я и ему, и Рэксу по сей день благодарен.
      Правда, я печенками чувствовал, что этот звонок - дело лап Рэкса! Это явно он настоял на том, чтобы позвонить по телефону, объявленному на телепрограмме "Байерн-Бильд". И это тоже прекрасно! Значит, наконец-то у них с тем пожилым полицаем образовался Контакт по доктору Шелдрейсу...
      Не скрою, полицейский звонок сильно напугал Эриха и Руджеро. Разговаривая с полицией, они все время передавали трубку друг другу и говорили с такими медовыми интонациями, что каждый звук их голоса хотелось залить холодной водой.
      В своей бурной деятельности они не слишком тщательно соблюдали кое-какие положения Германского законодательства, а посему у них были все основания опасаться звонков из полиции.
      Но Хозяин Рэкса почувствовал явный перепуг, идущий с нашего конца провода, и поспешил заверить "уважаемых герров", что его звонок совершенно частный, что он просто был когда-то знаком с этим Котом. Правда, он не знал, что этот Кот, ко всем его достоинствам - еще и Дикий, и Таежный, и Сибирский! Он знал, что это Кот одного покойного русского гангстера, который восстал против своей же русской наркомафии и погиб, уничтожая одного из самых страшных наемных убийц в Европе. И вообще, когда было бы удобно навестить этого замечательного Кота? Его песик Рэкс - тоже сотрудник полиции, вместе с ним смотрел телевизор, и также очень хотел бы повидать этого Кота...
      Эрих и Руджеро еще больше перепугались, но марципаново-пряничными голосами заверили герра полицейского и его сотрудника Рэкса, что те могут приехать в любое удобное для них время. Адрес...
      - Адрес не нужен, спасибо, - любезно прервал их пожилой полицейский. - Ваш адрес у нас уже есть.
      Руджеро и Эрих тут окончательно перетрусили и пугливо разглядывали меня, пока мы с Хельгой готовились к приему посетителей и потенциальных покупателей.
      Начала Хельга с того, что выкупала меня в теплой душистой воде с каким-то роскошным особо-Кошачьим противоблошным шампунем, протерла меня огромным махровым полотенцем и высушила электрическим феном с поразительно теплой и ласковой струей воздуха. Я под этим феном разомлел и стал даже подремывать. Но тут Хельга взялась меня расчесывать пятью типами разных щеток и гребешков. Для лап - один тип, для живота - другой, для спины - третий... Короче, как говорил Водила - красиво жить не запретишь!..
      Она даже хотела чуточку подстричь мне когти специальной для этого машинкой. Оказывается, в Германии это входит в обязательный перечень условий по уходу за Котами и Кошками!
      Но уж тут я воспротивился самым решительным образом. Я дал понять Хельге, что мои когти - не для красоты, а для устрашения и боя! Иногда не на жизнь, а на смерть. И поэтому позвольте иметь мне те когти, которые я считаю для себя необходимыми... И Хельга меня отлично поняла.
      Только мы закончили туалет, раздался звонок из вертолетной службы "Скорой помощи". Вообще-то, здесь эта служба называется совсем иначе, но суть - та же. Звонили "оранжевые" ребята доктора, с которыми я тогда летел на вертолете с автобана в больницу. Они тоже узнали меня по вчерашней телевизионной передаче, а один из них, живущий в Харлахинге, притащил на службу даже листовку с моей фотомордой.
      Они долго спорили - тот это Кот или не тот, и решили позвонить. Дело в том, что если это тот Кот, который был у них в спасательном вертолете после катастрофы на автобане, то тогда именно этот Кот обладает мощной и пока неразгаданной способностью помогать существовать на этом свете любому живому существу, к которому Он хорошо относится. Проверить это можно простейшим способом: если у кого-нибудь из членов семьи нынешних владельцев этого Кота резко повышенное или так же резко пониженное кровяное артериальное давление, нужно положить на этого Кота руку, и давление, каким бы оно ни было, - стабилизируется.
      - Пожалуйста, проверьте это, не кладя трубку телефона и не занимая линию. Мы подождем, - сказали оранжевые доктора.
      Руджеро тут же измерил давление у Хельги, сильно взволнованной всеми этими звонками, и получил неутешительный результат - сто шестьдесят пять на сто пять! О чем и сообщил докторам по телефону.
      - Сколько лет вашей жене?
      - Тридцать три, - ответил Руджеро.
      - Очень хорошо! Пусть положит левую руку на этого Кота. Манжет тонометра с руки не снимайте! Да! Самое главное!.. Кот к ней хорошо относится?
      - Настолько, что я даже начинаю ревновать! - рассмеялся Руджеро.
      Доктора тоже посмеялись и сказали:
      - Прекрасно! Тогда - руку на Кота...
      Хельга положила на меня свою теплую руку и осторожно спросила:
      - Ты, действительно, ко мне хорошо относишься?
      И я, дурак, чуть не ответил "Да...". Но во время сдержался. И просто МЫСЛЕННО пожелал ей спокойствия и, пока не поздно, ребенка.
      - Сколько секунд рука вашей жены лежит на спине Кота? - спросили оранжевые вертолетчики.
      - Секунд пять, семь...
      - Измеряйте!
      Руджеро накачал воздух в манжетку, отвернул какой-то винтик, посмотрел на круглый прибор со стрелкой, и завопил:
      - Сто двадцать пять на восемьдесят!!!
      - Все ясно. Это ТОТ самый Кот!.. Сколько вы за него хотите?
      Я мгновенно подскочил к Эриху и, делая вид, что трусь о его ногу, неслышно сказал ему:
      - Пусть Руджеро спросит - не бывают ли у них командировки в Россию? Конкретно - в Санкт-Петербург...
      Эрих тут же повторил мой вопрос Руджеро. Тот задал его докторам. Доктора посовещались и ответили:
      - Нет, это исключено.
      - Тогда пошли их подальше! - посоветовал я Эриху, а тот не замедлил передать это Руджеро.
      Но Руджеро Манфреди вежливо распрощался с врачами, обещая обсудить их предложение на семейном совете.
      Не успел он положить телефонную трубку, как раздался звонок из Генерального консульства России в Мюнхене.
      Я чуть было не сказал - "звонила Нюся...". Нет, конечно! Звонил наш русский вице-консул - Хозяин той самой московско-дипломатической Кошки Нюси. В период моего мюнхенского БОМЖизма Нюся частенько заглядывала ко мне в Английский парк на пятый ярус моей нелепой "Хинезише Турм", где я обитал вплоть до того момента, когда меня, обожравшегося форелью, отловили Руджеро и Эрих.
      Точно так же, как в случае со звонком из полиции, я понял, что без участия Нюси этот телефонный разговор никогда бы не состоялся. Неужто и Нюся сумела преодолеть барьер, разделяющий наши Миры?! Тогда остается только воскликнуть: "Люди и Животные всех стран - соединяйтесь!".
      Естественно, это не моя, а Шурина хохмочка.
      Значит, все, что я пытался втолковать Нюське о Телепатических Контактах между Людьми и Животными - легло на благодатную почву. Слава Богу! Хотя, особенно тут удивляться нечему. Кошки всегда были умнее Котов (в общей своей массе), они тоньше чувствовали, легче и артистичнее лгали, и были всегда более восприимчивы в связях Животное-Человек-Животное.
      Не мудрено, что Нюся - умница, хитрюга и прохиндейка, зная о Конраде Лоренце и Ричарде Шелдрейсе только по моим рассказам в перерывах между сексуальными упражнениями, все-таки сумела наладить прочную Телепатическую связь со своим Хозяином - вице-консулом Генерального консульства России. Результатом чего и явился его звонок к нам в Оттобрунн!
      Как только я услышал, КТО к нам звонит, так сразу же взял этот разговор в свои лапы. Я немедленно заставил Эриха отобрать трубку у Руджеро, и с этой секунды с вице-консулом России практически разговаривал Я.
      В то же время, меня не покидало ощущение, что вице-консул тоже разговаривает не слишком самостоятельно. Не с голоса своей Кошки Нюси, но, во всяком случае, под очень сильным Нюськиным влиянием. Понял я это потому, что на мой вопрос, заданный Эрихом вице-консулу, - не смог бы Российский консулат взять на себя заботу и материальную ответственность за отправку этого уникального русского Кота, гражданина России, по месту его постоянного проживания в Санкт-Петербург, Нюськин вице-консул ответил с откровенностью, совершенно не свойственной дипломатам любых стран:
      - О чем вы говорите, герр Шредер! Откуда у нас деньги на перевозки Котов?! У нас, русских дипломатов, даже медицинских страховок нет! Случись что-нибудь со мной, с женой, не дай Бог, с детьми, - мы же сдохнем или по миру пойдем! У нас же месячная заработная плата здесь - самая низкая среди всех дипломатических представительств других государств...
      Тут я впрямую услышал чисто Нюсины интонации:
      - Наше министерство иностранных дел удавится, если мы попробуем отправить этого Кота за наш счет! Да и нас отсюда попрут вслед за этим Котом, как миленьких!..
      - Но этот же Кот - подданный России! - демагогически воскликнул я голосом Эриха, а Эрих уже от себя добавил: - В конце концов, господин вице-консул, такой Кот - достояние государства!
      На что вице-консул горько сказал - то ли с подачи Нюси, то ли сам по себе:
      - Сегодня, уважаемый герр Шредер, в России так все неясно и смутно, что думать о своих подданных, живущих за рубежом, нет просто ни у кого ни сил, ни желания...
      - Жаль, - жестко сказал Эрих-Готфрид Шредер без малейшего моего участия. - И вас жаль, и ваших поданных.
      - Погодите, погодите!.. - разволновалась Нюся голосом русского вице-консула. - А если мы сделаем так? Вы отдаете мне этого Кота за какую-то небольшую разумную сумму, он переезжает к нам в дом - у нас вполне приличная двухкомнатная квартирка в Нимфенбурге. Нас в ней всего четверо - жена, я и двое детишек... Ну, еще кошечка Нюся. Надеюсь, они подружатся... А когда подойдет срок нашего возврата в Москву, мы его, конечно, заберем с собой. А там я через кого-нибудь из друзей отправлю его в Петербург, по тому адресу, который вы назовете... Идет?
      - А когда кончается срок вашего пребывания в Германии? - самостоятельно спросил Эрих.
      - Скоро, - с грустью, и тоже без нюсиной подсказки, проговорил вице-консул. - Через год и три месяца.
      - К сожалению, я вынужден вам отказать, - опять-таки сам сказал Эрих. - Нашему Коту нужно попасть в Петербург в ближайшее время. Наш Кот столько ждать не может.
      Так заканчивать разговор с Нюсей и ее вице-консулом было бы свинством. И я, устами Эриха Шредера, добавил:
      - Но если этот Кот еще у нас немного задержится, то милости просим к нам в гости с детьми и вашей Кошечкой Нюсей. Запишите, пожалуйста адрес...
      И Эрих продиктовал наш адрес русскому вице-консулу и его Нюсе. Когда Эрих положил телефонную трубку, Хельга соскользнула с дивана на ковер, улеглась на живот, взяла меня за передние лапы, притянула к себе и звонко поцеловала в нос. И заявила:
      - Если следующий звонок последует от английской королевы Елизаветы или, на худой конец, от принца Чарльза, и к телефону попросят нашего Котика, - я уже ничему не удивлюсь!..
      Я был бы совсем не против, чтобы Хельга поцеловала меня еще раз - тут я очень хорошо понимаю Руджеро Манфреди, но в это мгновение я вдруг почувствовал, как к дому на автомобиле подъезжает Таня Кох!
      Не УСЛЫШАЛ, а именно ПОЧУВСТВОВАЛ. Как в Петербурге, лежа в кресле, я чувствовал, когда Шура входит в лифт, когда нажимает кнопку нашего этажа, когда роется в карманах в поисках ключей от квартиры...
      Последние годы я это так явственно ЧУВСТВОВАЛ, что даже ВИДЕЛ сквозь двери, лестничные пролеты, толщенные стены, и даже через очень большие расстояния! Это то, о чем я уже как-то говорил - НЕОБЪЯСНИМОЕ, присущее только нам - Котам. ОНО в нас совершенствуется и обостряется под воздействием взаимной ЛЮБВИ. Я вырвался от Хельги и помчался в сад к калитке. На бегу промелькнула мысль - "А почему я так реагирую на Таню Кох?.. При чем тут Таня?! Я понимаю - Шура Плоткин... Водила, наконец! Люди, с которыми меня связывает черт знает как много!"
      Доскакал до калитки и сообразил: Таня Кох была единственным и последним звеном между мной и Водилой... А кем для меня теперь стал Водила, стоит ли объяснять? Вот я и цепляюсь за это "звено", как утопающий за соломинку. Вот почему, не отдавая себе в этом отчета, я стал воспринимать Таню, также как и моего Плоткина, как Водилу. Как близкого мне Человека...
      Сел у калитки, сижу. Жду. Слышу - подкатывает автомобиль. Ни хрена не видно. Калитка - одно название. На самом деле - глухая высокая дверь с улицы в сад. Чтобы никто не любопытствовал.
      Остановилась машина, слышу - открылись дверцы и... Сразу же Танин запах! У меня вдруг дыхание перехватило, сердце как застучит!.. Тут, слышу, мужской голос по-немецки спрашивает:
      - Вы не перепутали адрес, Таня?
      - Нет, нет, что вы! - отвечает Таня и, наверное, нажимает на кнопку звонка, потому что в доме заблямкали колокольчики. Это у Шредеров такой звонок пижонский.
      Вижу, Эрих идет открывать калитку. А я сижу и думаю: "Откуда я знаю этот мужской голос?".
      Калитка распахивается и здрасте-пожалуйста, как говорил Водила, стоит "Ягуар" профессора фон Дейна, сам профессор и Таня Кох.
      - Герр Шредер? - спрашивает Таня у Эриха, не замечая меня.
      - Фрау Кох? - улыбается Эрих.
      - Да, - Таня нервно крутит головой, смотрит через плечо Эриха, сразу же хочет отыскать меня взглядом. Потом спохватывается и представляет Эриху профессора:
      - Мой шеф, профессор фон Дейн.
      - Здравствуйте, проходите, пожалуйста, - говорит Эрих и пропускает Таню и профессора вперед, закрывая за ними дверь.
      А Таня все ищет и ищет меня глазами... Вот тут-то я и совершаю свой коронный номер! С места, со всех четырех моих лап, я взвиваюсь вверх, выше Таниной головы, и сверху, будто с неба, с облака, мягко опускаюсь к ней на плечо! "Мягко опускаюсь" - это мягко сказано... Весу во мне все-таки - ого-го, и поэтому Таня от неожиданности оступается и вынуждена ухватиться одной рукой за профессора фон Дейна, а другой - за Эриха.
      А на меня неожиданно накатывает такая волна нежности, что я, не помня себя от радости, начинаю тереться мордой о Танину щеку, шею, нос, и урчу, урчу, урчу до хрипоты, до стона!..
      И Таня, дурочка, плачет чуть не в голос, путает русские слова с немецкими, обнимает меня, гладит, зарывается лицом в мою шерсть, и все что-то шепчет мне и шепчет на двух языках...
      Спустя некоторое время, когда страсти улеглись, когда все волнения были отодвинуты в сторону...
      Секунду! Я должен кое-что пояснить. Когда я говорю, что "волнения были отодвинуты в сторону", это совершенно не значит, что они исчезли насовсем. Волновались все без исключения:
      Таня, от того, что, наконец-то, встретив меня, была напрочь лишена возможности купить "Дикого, Таежного, Русского, Сторожевого...". Как там еще? Забыл... Короче, "Кота...". Я строго-настрого запретил ей это делать! Я повторил ей то, что уже однажды сказал, уходя от нее в конце первой книги: "Ты приехала сюда, чтобы остаться здесь, я - для того, чтобы уехать!". И добавил: "Да, и не с твоими деньгами лезть в подобную авантюру. Лучше попытайся сейчас помочь мне с Клиентом. Мои условия ты знаешь лучше всех - Петербург! Может быть, у твоего профессора есть кто-нибудь из постоянно путешествующих приятелей? Я смотрю, он к тебе очень даже не ровно дышит...".
      Хельга была тоже взволнована. Она явно приревновала меня к Тане, и все ее волнения были продиктованы именно этим состоянием. Из-за чего она почти не обращала внимания на своего Руджеро, который пытался строить свои итальянские глазки Тане Кох. Не потому что Хельга этого не видела, а лишь оттого, что в это время Хельге гораздо важнее был я!.. Да, простит меня Руджеро Манфреди.
      Недоучившийся Зверячий доктор Эрих-Готфрид Шредер был искрение взволнован присутствием в своем доме одного из известнейших светил Германской медицины - знаменитого профессора Фолькмара фон Дейна, о котором Эрих был наслышан со студенческих времен...
      Руджеро Манфреди раздирал целый комплекс совершенно разных волнений. Он несомненно ощущал некую таинственную связь между мной и Таней, так же, между Эрихом и мною, и никак не мог понять, в чем она заключена! Кроме всего, он волновался - не видит ли Хельга того, что ему очень понравилась фрау Кох? На профессора фон Дейна ему было бы совсем наплевать, он о нем и слыхом не слыхивал, если бы Руджеро не видел, что статный, спортивный, судя по "Ягуару", наверняка, состоятельный профессор оказывает Тане Кох знаки внимания, далеко выходящие за пределы рядовых отношений шефа и подчиненной.
      Но, в основном, Руджеро волновался из-за неясности, которая заслоняла от него все - просить за меня пять тысяч марок или семь? И если семь, то до какого предела снижать цену при возможной торговле, чтобы не прогадать самому и не потерять покупателя?
      Профессор фон Дейн был одновременно и счастлив, и взволнован. Взволнован нескромными волоокими взглядами этого смазливого и потертого итальянца на Таню, и счастлив тем, что Таня не обращала на эти взгляды ни малейшего внимания! А еще он волновался - согласится ли, наконец, Таня Кох сегодня поужинать с ним в одном очаровательном испанском ресторанчике в Швабинге? Она уже столько раз отказывалась от подобных предложений без каких-либо видимых причин...
      Я тоже был взволнован. Так же, как Руджеро - совершенно различными обстоятельствами.
      От того, что снова вижу Таню...
      От того, что в случае моей покупки кем-нибудь, и последующего естественного переезда черт знает куда, из моей жизни уйдут и Хельга, и Эрих, и Руджеро, к которым я ничего, кроме благодарности и дружбы не испытывал.
      А это очень-очень важно в наше сегодняшнее жестокое время - время "Пилипенков и Васек" разных мастей и сословий нашего Российского розлива...
      Да и Германия - самая сытая, самая богатенькая, как говорил Водила, только из-за бугра раем кажется. То и дело, особенно в бывшей "демократической", вспыхивает погромная ненависть к "посторонним", "ненемцам", и это каждый раз честно показывают по телевизору. И я - посторонний Германии Кот, случайно оказавшийся здесь, вижу на экране полыхающие общежития иностранцев, убежавших сюда, в Германию, в поисках спасения от своих домашних "Пилипенков", вижу обгоревшие трупы детей и женщин... Вот почему я так благодарен этому дому в Оттобрунне. А еще я был взволнован тем, что не знал - как относиться к тому, что профессор фон Дейн, вне всякого сомнения, со страшной, прекрасной и запоздалой силой влюбленности - ну просто в открытую клеит нашу фрау Таню Кох!
      Как вы понимаете, в этой ситуации меня волновала только судьба Тани...
      ... Так вот, когда я говорил, "волнения были отодвинуты в сторону...", я имел в виду то, что они в каждом из нас остались, просто разговор принял общее деловое направление. Мы сидели в гостиной, обставленной стандартным немецким способом: низкий стол с кафельной столешницей, с одной стороны стола - диван на троих, с другой - диванчик для двух человек, а с третьей стороны - кресло. Все в одном цвете, в одном стиле.
      С четвертой стороны обычно ни черта не ставят. Чтобы не заслонять ничем и никем стоящий в дальнем углу гостиной телевизор.
      Почему я упомянул о немецком стандарте? Хельга регулярно получает на халяву каталоги торговых домов "Отто", "Неккерманн", "Квелле", "Бадер", рассчитанные, прямо скажем, на небогатых людей. А в этих каталогах все! И шмотки, и игрушки, и причиндалы для Котов и Кошек, о которых я даже никогда не слышал, и люстры, и мебель.
      Когда почтальон приносит новый каталог, мы с Хельгой садимся и внимательно его разглядываем. Так вот наша мебель в нашей гостиной стоит именно так, как она стоит во всех каталогах без исключения...
      Таня, Хельга и я сидели на большом диване. Таня слева, я в середине, Хельга справа от меня.
      Напротив нас, на двухместном диванчике, словно школьники за партой, уместились Эрих и Руджеро. В кресло, во главе стола был, конечно же, усажен профессор фон Дейн!
      На столике был кофе и фантастической, невиданной (мною) красоты пирожные, которые мы с Хельгой купили в соседнем "ПЛЮСе". Это был мой первый и единственный "выход в свет" из нашего дома.
      "ПЛЮС" оказался недорогим продуктовым магазинчиком. Название его состояло из первых букв четырех слов. Вроде - "СССР". Или - "КПСС". Или "ЛДПР".
      Хельга расшифровала мне этот "ПЛЮС" и получилось "Прима Лебен унд Шпарен". Что в переводе на русский означает - "Прекрасно жить и экономить".
      Я сразу же представил себе реакцию Шуры Плоткина на это названьице. Шура, наверняка, сказал бы: "Мать-перемать, так и разэтак! Как можно, "ЭКОНОМЯ - ПРЕКРАСНО ЖИТЬ"?! Что за херня собачья?!"
      Тем не менее, пирожные были превосходные. Нежирные, в меру сладкие, с минимумом теста, и очень красиво придуманные. Нет, что ни говори, а пирожные - одна из многих сильных сторон Германии!
      Итак - Таня как покупатель отпала сразу же. Я еще заранее по-тихому объяснил Эриху - почему, а он, уже в своей интерпретации, постарался втолковать это Хельге и Руджеро.
      Оставался профессор фон Дейн. Сочтя его основным возможным покупателем, Эрих и Руджеро, перечислив все мои достоинства, наперебой стали рассказывать ему о телефонных звонках из вертолетной службы "Скорой помощи", из Российского консульства. Дескать, чуть ли не весь Мюнхен хочет иметь этого Кота!.. Но у Кота, видите ли, герр профессор, ностальгия по родине, и если бы будущий владелец этого уникального животного, просто так путешествуя по миру, смог бы свозить Кота хоть на недельку в Петербург, то в лице этого Кота он приобрел бы такого верного друга и защитника, что под опекой этого Дикого, Русского, Таежного и так далее, Кота - владелец мог бы дожить до глубокой и счастливой старости!..
      Для ироничной Хельги, интеллигентной Тани, и несомненно умного и честного профессора (я же отлично помню его разговор с усатым толстяком на автомобильной стоянке у больницы, когда решалась судьба моего Водилы!..) - все эти Эрихо-Руджерские рекламные заклинания и завлекухи-песнопения звучали наивно и уж очень отдавали провинциальным базаром!
      Таня и Хельга впервые сочувственно и понимающе переглянулись надо мной, и Хельга начала было демонстартивно подкашливать, выразительно глядя на брата Эриха и друга Руджеро, давая понять им, чтобы они заткнулись. Но профессор сам мягко прервал этот предпродажный дуэт.
      - Дорогие друзья, - негромко сказал он. - Я чуточку знаком с этим Котом. Несколько раз я видел его у нашей клиники и знал, чей это Кот. Многое о нем мне уже рассказала фрау Кох... - и профессор нежно и благодарно погладил Танину руку. - К моему искреннему огорчению, я не могу приобрести этого действительно замечательного Кота. В своем доме я живу совершенно один. Фрау Шмидт, моя экономка - приезжает ко мне ежедневно на два-три часа, привозит продукты, что-то готовит, что-то убирает. За те двадцать лет, которые она у меня работает, я видел ее считанные разы. С восьми утра и минимум до восьми вечера - я в клинике. И это может подтвердить мой ассистент - фрау Кох...
      Батюшки!!! Я чуть не свалился с дивана... Таня уже ассистент профессора?!. Вот это да!..
      Я ткнулся носом в ее локоть и мысленно спросил: "Они, наконец, признали твой диплом?!" Она мне тут же так же ответила: "Молитвами фон Дейна. Но если бы ты знал, сколько крови это стоило!..".
      - Почти ежедневно я оперирую, стоя у операционного стола по нескольку часов без секундного перерыва. Нейрохирургия... - продолжал профессор и повернулся к Эриху: - Вам, коллега, это должно быть хорошо известно.
      Эрих покраснел и польщенно мелко-мелко закивал головой - дескать, как же, как же!..
      - Я почти не бываю дома, - добавил профессор и вдруг неожиданно рассмеялся: - Может быть, поэтому десять лет назад моя жена затосковала, забрала нашего сына и уехала с ним в Калифорнию к человеку, у которого оказалось гораздо больше свободного времени. А теперь, представьте себе, я приобретаю живое существо, рассчитывая на его дружбу, и не могу с ним общаться! Что происходит с этим мудрым и прекрасном Котом? Он впадает в черную меланхолию и укатывает куда-нибудь в Австралию, предположим... И я его очень хорошо понимаю. На его месте я бы сделал то же самое. Могу я попросить еще чашечку кофе?
      Честно говоря, вот так, за общим столом с Людьми, на равных, я сидел впервые в жизни. Да еще за границей!
      Обычно, если у нас в Петербурге собиралась какая-то компаха Шуриных приятелей с девушками и без, я - или уходил из дому, чтобы никому не пришло в голову погладить меня и потискать в угоду Хозяину дома, или валялся на недосягаемой для гостей высоте. Под самым потолком. На предпоследней полке книжного стеллажа между разрозненными томами Еврейской энциклопедии, в которую Шура никогда не заглядывал, и тридцатитомным собранием сочинений Максима Горького. Стихи его Шура не переваривал, а прозу, прочтя однажды в юношестве, больше не брал в руки.
      Там Шура выделил мне место для наблюдательного пункта и отдыха, и с приходом гостей я или дремал там, или, наоборот, с интересом наблюдал за происходящим, о чем мы потом, с моим Плоткиным, после ухода гостей с удовольствием сплетничали.
      Когда я говорю, что впервые сейчас сижу с Людьми за одним столом, я, конечно же, совершенно не учитываю рядовую, повседневную совместную жрачку с Шурой, когда мы вдвоем лопаем и треплемся о том о сем. И то, в Петербурге для таких трапез у меня было свое место - у плиты, а у Шуры свое - за кухонным столом.
      С Водилой было еще проще. Кабина грузовика есть кабина грузовика, и от этого никуда не денешься. Тут, хочешь-не хочешь, а все будет на равных!..
      Или, к примеру, та самая ночная пьянка с Эрихом у него на перине, когда - "Гуляй, Степа!..", и фарш из одной тарелки...
      Короче говоря, богатый, распектабельный и известный профессор, тепло, мило и элегантно объяснил, почему не собирается меня покупать. Роскошная фальшивка с именами короля Карла Двенадцатого и царя Петра Первого, якобы являющихся крестными отцами всего "моего" рода, тоже не произвела должного впечатления.
      И от этого мои замечательные торговцы - Руджеро и Эрих - заметно приуныли. Я даже просек мелковатую мыслишку, промелькнувшую в голове импульсивного Руджеро - не торопится ли он с женитьбой на Хельге? Ну, не свинья ли?!
      Но в то же время я неотрывно и внимательно следил за профессором фон Дейном и ЧУВСТВОВАЛ, что это еще далеко не конец разговора!..
      Почти три месяца тому назад профессор Фолькмар фон Дейн проиграл каким-то смутным силам России ЗДОРОВЬЕ, а может быть, и ЖИЗНЬ СВОЕГО ПАЦИЕНТА - моего Водилы.
      Кто-то там, в Петербурге или Москве, по неясным, но дурно пахнущим причинам не дал профессору фон Дейну прооперировать Водилу и постараться целиком вернуть его к СОЗНАТЕЛЬНОЙ жизни. Кто-то посчитал это для себя опасным...
      Профессор же, как и любой хороший и удачливый целитель, окруженный аурой внимательного почтения и венками легенд, причисляющих его чуть ли не к лику святых - был натурой безусловно артистичной. Причем, несомненно талантливо артистичной! И второй раз уйти со сцены под звук собственных шагов он не имел права...
      Ни Хельга, ни Руджеро с Эрихом, ни даже я, вокруг которого вертелась вся эта свистопляска, для него сейчас не имели ни малейшего значения.
      В "зрительном зале" Фолькмара фон Дейна сидел один-единственный зритель - Таня Кох. И для нее он был готов сделать все, что угодно!
      Это я ощутил своим КОТОВО-НЕОБЪЯСНИМЫМ ПРЕДВИДЕНИЕМ, и ждал следующего хода профессора. И дождался...
      После того, как Хельга налила в чашку фон Дейна еще кофе, тот откинулся в кресле и, задумчиво помешивая ложечкой сахар в чашке, негромко соврал:
      - Вот что пришло мне сейчас в голову...
      То, что э т о (?) пришло ему в голову гораздо раньше - я хвост кладу на плаху!
      - Неподалеку от моего дома, на самой окраине Грюнвальда, - продолжил профессор, и я увидел, как вытянулись рожи у Эриха и Руджеро, а Хельга иронически подняла брови. Грюнвальд - самый, что ни есть, миллионерский район Мюнхена! - живет один мой старинный приятель и, в некотором роде, пациент... Несмотря на ощутимую разницу в возрасте - он старше меня лет на двадцать, нам никогда не бывает скучно друг с другом. В те редкие часы, когда я бываю свободен. Он-то свободен круглосуточно. Он человек одинокий, с очень серьезными средствами и может содержать целый штат прислуги - и шофера, и садовника, и кухарку, и еще кого-то... Друзей у него, практически кроме меня, нету. Он человек резкий, эксцентричный, высоко и разносторонне образованный, и общение с ним, прямо скажем, несколько затруднительно для посторонних. Так как у него уже многолетние и, с моей точки зрения, почти непоправимые возрастные проблемы со здоровьем - без угрозы жизни, но достаточно неприятные, - то у меня с ним отношения налажены. Хотя его проблемы не совсем в моей компетенции... Так вот, он с наслаждением мотается по всему свету, а совсем недавно говорил мне, что безумно хочет посетить Россию в период стыка времен распада и возрождения! Я знаю, что он не переваривает собак. А вот как он относится к Котам - я не имею понятия. Может быть, попробуем ему позвонить?..
      Наш диван - Таня, Хельга и я, в отличие от двухместного диванчика с Эрихом и Руджеро, прекрасно понял, что это был монолог только для одного зрителя - для фрау Тани Кох.
      Таня это поняла понятно почему - помимо того, что она была Главным и Единственным зрителем, она была еще и Героиней этого небольшого спектакля...
      Я - потому, что это - Я! Я про Людей иногда столько понимаю, что половину этого ПОНИМАНИЯ хотелось бы зачеркнуть...
      А Хельга все поняла про профессора и Таню своим Женско-Кошачьим чутьем, которое намного выше любых Мужских деловых достоинств, и отчасти сродни ПОНИМАНИЮ и ПРЕДВИДЕНИЮ среднего неглупого Кота...
      Эрих и Руджеро выслушали весь этот монолог профессора с трепетным волнением, восприняли все за звонкую монету, в масштабе один к одному, и были совершенно очарованы готовностью профессора "помочь немецко-итальянской фирме Шредер и Манфреди в ее коммерческих проблемах".
      - Я могу воспользоваться вашим телефоном? - спросил профессор.
      Эрих и Руджеро в четыре руки молниеносно подали профессору телефон и снова замерли на своем двухместном диванчике.
      - Этот телефон рассчитан на "громкую связь"? - спросил фон Дейн, разглядывая аппарат.
      - Да, герр профессор! Нужно нажать вот здесь... - и Эрих показал на корпусе аппарата нужную кнопку.
      - Я не хочу делать секрета из разговора с моим приятелем. Еще меньше мне хотелось бы потом вспоминать, что он мне ответил и пересказывать это вам своими словами, - продолжая спектакль, сказал профессор. - Поэтому я сейчас нажму кнопочку и вы будете все сами слышать. Все, что ответит мой старый друг на наше предложение...
      Мы все замерли. В том числе и я. Согласитесь, что оставаться в позе стороннего, иронического и бесстрастного наблюдателя в то время, когда решается твоя судьба, - сложно до чертиков!
      Профессор набрал номер телефона и нажал ту специальную кнопочку. Секунда, другая, третья, и наша гостиная огласилась длинными гудками, которые обычно слышит лишь тот, кто прижимает трубку к уху. Вот что такое, оказывается, "громкая связь"!..
      Затем последовал щелчок, и негромкий хрипловатый голос на весь наш дом произнес:
      - Фон Тифенбах!
      Профессор оглядел всех нас победным глазом, будто его соединили с самим Господом Богом, а я вдруг заметил, что не только у Эриха и Руджеро, но и у мудрой и насмешливой Хельги округлились глаза и вытянулись физиономии.
      Я быстро взглянул на Таню, но она почти незаметно сделала мне успокоительный жест рукой, давая понять, что фон Тифенбах - это очень и очень неплохо!..
      - Здравствуйте, Фридрих, - сказал профессор. - Это фон Дейн.
      - Фолькмар! Рад, что вы мне позвонили! - рассмеялся хрипловатый голос в нашей гостиной. - Приезжайте ко мне.
      - Что случилось?! - не на шутку испугался профессор. - Вам плохо?
      - Нет, пока мне как раз хорошо. Но чтобы было еще лучше - я выписал через фирму Терезы Орловских двух молоденьких филиппинок, которые, говорят, делают чудеса!..
      - Фридрих, простите меня, но я оперирующий хирург и не верю ни в какие филиппинские чудеса, - очень серьезно сказал фон Дейн. - Вся их мануальная, проще сказать ручная хирургия - по-моему, чистой воды надувательство и шарлатанство. Ради Бога, не доверяйтесь этим филиппинкам! И вообще, что это за лечебная фирма?! Как вы сказали - Тереза? А дальше?
      - Вы святой человек, Фолькмар. Тереза Орловских - глава самой крупной в Европе фирмы по производству порнографичесих фильмов, эротических журналов и аксессории! И эти филиппинки - не хирурги, а, судя по цене, какие-то фантастические проститутки, которые из любого старого, дряблого члена, способного лишь на слабенькое мочеиспускание, делают Вандомскую колонну!
      Таня рассмеялась, Хельга растерянно посмотрела по сторонам, Руджеро оживился, а Эрих помрачнел.
      Мне все было бы до лампочки, если бы мы с Шурой Плоткиным, как раз перед его отъездом в Москву, не смотрели по телевизору целый документальный фильм об этих филиппинских врачах. И мы с Шурой пришли к тому же мнению, что и профессор фон Дейн. Так что я был в курсе дела. Что такое "член" и "мочеиспускание" я тоже знал. А вот, что такое "Вандомская колонна" - понятия не имел. И вообще, нам с профессором показалось, что разговор с этим фон... Как его?!. ...принял нежелательное направление.
      Я-то промолчал, а фон Дейн, испуганно глянув на Таню и Хельгу, поспешил изменить русло беседы:
      - Секунду, Фридрих... Мы это еще с вами обязательно обсудим! Дело в том, что я сейчас не один, и не из дома. И звоню по совершенно иному, не менее забавному, поводу. Как вы относитесь к Котам?
      - Отвратительно! - заорал этот Фридрих на весь наш бедный дом, так ждущий замены отопительной системы в подвале и черепицы на крыше. - Вторые сутки все кому не лень пытаются мне сообщить про какого-то русского невиданного Кота! Кухарка видела его в одной из программ нашего кретинского телевидения, мой шофер читал объявление о его продаже в этом желтом листке - "Абендцайтунг", а какой-то идиот наплевал на приклеенное к почтовому ящику запрещение опускать туда какую-нибудь рекламу, и запихнул мне все-таки листовку с изображением этого омерзительного чудовища!..
      Я знал, что, прямо скажем, не блещу красотой. Если я внешне и отличаюсь от остальных Котов, то только шрамом через всю морду, рваным ухом, ростом и весом. Я имею в виду чисто внешние данные. На фотографиях, сделанных старым жуликом, я выгляжу не Бог весть как. Типографии только ухудшили фото. На этот счет у меня не было никаких заблуждений. Внешняя привлекательность - не будем кривить душой, - не самая сильная моя сторона...
      Но слышать о себе "ОМЕРЗИТЕЛЬНОЕ ЧУДОВИЩЕ" из уст Человека, никогда не встречавшегося со мной, никогда не видевшего меня воочию - было ужжжасно обидно и неприятно! Так бы и вцепился в его жирную задницу! Или в ляжку! Или по его пухлому пузу всеми когтями сразу! Надо же, сволочь какая?! Я для него, видите ли, "омерзительное чудовище"!
      Да я... Да вы все - со своими шоферами и кухарками - одного моего Водилы не стоите! Не говоря уже о Шуре Плоткине!!! Бездарности!.. Буржуины проклятые! Устроить бы вам, гадам, наш семнадцатый год, чтобы вы потом лет семьдесят кровью харкали и сами себя истребляли!.. Мне мой Шура Плоткин порассказал про то времечко...
      Почему-то я представлял себе этого Фридриха фон... - толстым, трясущимся, задыхающимся от жира, который в окружении целой своры холуев отвратительно и неопрятно обгладывает огромную кость, с жадным хрипом отрывая от нее куски жил и мяса.
      Понимал ведь, что я все это себе нафантазировал, насмотревшись в свое время по нашему совковому телевидению разных детских мультяшек про "Мистера Твистера" и "Мальчиша-Кибальчиша"! Но избавиться от ощущения незаслуженной обиды не мог никак!
      Женским тонким чутьем... Ах, это прелестное качество! Хельга и Таня поняли мое состояние и одновременно ласково погладили меня - Таня слева, Хельга - справа.
      А Таня еще и сказала мысленно:
      - Смири гордыню, Кот. Фон Тифенбах - далеко не худший вариант. Со своими тараканами, но... Сам увидишь.
      Эрих тоже очень за меня обиделся. И уже на СВОЕЙ ВОЛНЕ, совершенно отличной от Таниной волны, неслышно сказал мне:
      - Спокойно, Кыся! Это обойдется ему в пару лишних тысяч марок. А я тебе к вечеру достану такую Кошечку, рядом с которой принцесса Диана покажется беспородной дворнягой!
      Руджеро, обозванный "идиотом" (это он обеспечивал рекламными листовками районы Харлахинга и Грюнвальда), совсем осатанел и уже собирался было вскочить и что-то заявить, как Хельга рывком за джинсы вернула его на диванчик и негромко прошептала:
      - Заткнись!
      Профессор фон Дейн ощутил напряженку, повисшую над остывшим кофе и остатками пирожных, и быстро проговорил в трубку:
      - Послушайте меня внимательно, Фридрих! Я звоню сейчас из дома, в котором живут люди, продающие этого Кота. Мало того, этот Кот сидит сейчас рядом со мной между двух очаровательных женщин. Одна - мой друг и ассистент, вторая - существо очень близкое этому Коту. Я знаю про этого Кота значительно больше, чем может сказать о нем любая реклама. Пока я сообщу вам всего лишь одну подробность. Помните, я рассказывал вам о том, как Санкт-Петербург не дал мне прооперировать одного русского гангстера из международной наркомафии?
      - Помню. И отлично помню весь этот скандал по газетам и телевидению... - хрипло ответил этот Фридрих.
      - Так вот этот кот принадлежал именно этому умирающему гангстеру. Этот Кот участвовал в схватке на автобане, а потом, неясно каким способом, сохранял жизнь своему Хозяину тогда, когда тот уже раз пятнадцать должен был побывать на том свете! Вот, что это за Кот, - жестко сказал профессор, и я услышал в его голосе те металлические интонации, с которыми он разговаривал тогда на больничной автомобильной стоянке.
      - Вы меня слышите, Фридрих?! - через паузу раздраженно спросил профессор.
      - Слышу.
      - Так какого черта вы молчите?!. - разозлился фон Дейн.
      - Я не молчу. Я думаю.
      - О чем?! О филиппинских проститутках? - заорал фон Дейн.
      - Нет, - совершенно спокойно ответил хриплый голос. - Я думаю - что мне взять с собой: чековую книжку или наличные? И есть ли в доме достаточная сумма?.. Ладно. Это уже мои проблемы. Фолькмар, пожалуйста, будте любезны, извинитесь за меня перед Котом и дамами и продиктуйте мне адрес этого Кота.
      Профессор фон Дейн облегченно вздохнул и стал диктовать наш адрес этому... Вспомнил! Стал диктовать этому фон Тифенбаху наш Оттобрунновский адрес, который ему подсказывали Таня и Хельга.
      - Еду, - коротко сказал Фридрих фон Тифенбах.
      ____________
      "Еду" - это он сказал месяц тому назад.
      Теперь, спустя четыре недели, я могу очень четко оценить и осмыслить все произошедшие тогда события.
      ...Через двадцать минут после того телефонного разговора к нашему дому в Оттобрунне подкатил громоздкий старообразный, не идущий ни в какое сравнение с роскошным профессорским "Ягуаром" белый автомобиль под названием "Роллс-Ройс".
      То, что он называется "Роллс-Ройс", и то , что он стоит дороже фон-Дейновского "Ягуара" раз в пять-шесть, - я узнал значительно позже. Но если мне тогда на это было плевать, то теперь, когда я чуть ли не ежедневно езжу на этом баснословно дорогом рыдване - плевать и подавно.
      Когда-то мы с Шурой мечтали хотя бы о "Запорожце", но Шурины заработки все никак не могли угнаться за несущейся рысью инфляцией. Шура мне сто раз объяснял, что это такое, но я так ни черта и не понял. Сообразил только тогда, когда он перешел на наш нормальный, домашний язык.
      - Система поставила весь российский народ и нас с тобой, Мартын, в том числе, раком, - сказал тогда Шура. - И употребила... Или, если хочешь, оттрахала всех нас по первое число, как хотела!
      - Наплевать, - ответил я ему тогда. - Нам с тобой и без автомобиля не так уж плохо.
      - Верно, Мартышка... - помню, улыбнулся Шура. - Но с автомобилем нам было бы еще лучше.
      И ласково почесал меня за ухом. Люди почему-то считают, что нам, Котам, это доставляет неописуемое наслаждение! Ничего похожего. Почесать себя за ухом я могу и сам. И сделаю это гораздо лучше. Но Шуре я прощал это заблуждение. Как впрочем, и многое другое.
      Теперь, когда я в автомобилях разбираюсь лучше любого российского Кота - здесь их (не Котов, а автомобилей!) такое количество, что порой бывает по часу торчишь в пробках на Миттлерер-ринге, или на Леопольдштрассе, на Эффнер-плац, на Принцрегентенштрассе, я все равно считаю, что нет лучше автомобиля, чем огромный грузовой "Вольво" с длиннющим прицепом, с широкой кабиной, в которой мог бы поместиться и Шура Плоткин, и я, и конечно же, Водила за рулем!
      Но это, так сказать, мое, личное, и я свои вкусы никому не навязываю. Вам нравится ездить на "Роллс-Ройсах" - нет проблем. Будьте любезны!..
      После этого своего - "Еду...", Фридрих фон Тифенбах еще попросил встретить его на улице у дома, так как едет один, без шофера, а сам он страдает топографическим идиотизмом и может заблудиться в ста метрах от собственного дома.
      Вот мы все и выкатили на улицу. Я, честно говоря, упирался и не хотел ни в какую! С какой стати?! Он меня будет обзывать, а я его, видите ли, встречать должен...
      Но тут за меня взялись Таня и Эрих, каждый на своей волне, и я сломался. В конце концов, пока этот блядский Фридрих был единственной призрачной возможностью попасть мне в Петербург, и почти реальной вероятностью заработать Эриху, Хельге и Руджеро на ремонт дома. А их я "заложить" не мог. Как бы ни был обижен.
      Я вспрыгнул на стойку ворот двухметровой высоты и уселся там наверху, демонстрируя, как мне казалось, полное пренебрежение к Человеку, которого все, даже Хельга, ждали с таким трепетом и почтением! Кроме Тани Кох, к слову сказать.
      До того, как выйти из дома, только и разговоров было, что "фон Тифенбахи" - знаменитый старейший германский род, - потомки королей, принцев, баронов и еще черт знает кого!
      И что этот самый Фридрих, страдающий, как сказал профессор фон Дейн, "некоторыми возрастными необратимыми недомоганиями", обладает какими-то несметными сокровищами и неисчислимым наследственным состоянием.
      Что такое "несметные сокровища" и "наследственное состояние" - я ни хрена не понял. Наверное, тоже что-то вроде старческих заморочек: там болит, здесь болит, погадил - цвет не тот, пописал - струя кривая...
      А вот, что значат "необратимые возрастные недомогания" - я просек сразу же! Если по-нашему, по-простому, так это - "ПИПИСЬКА У НЕГО НЕ СТОИТ"! Трахаться ему нечем.
      Кстати, это и с Котами случается. Какое-нибудь нервное потрясение, или, опять-таки, возраст... Жалкое зрелище. И смех и грех.
      А этому жирному борову - так и надо! Не будет обзывать незнакомых Котов "омерзительными чудовищами". И все его последующие извинения - мне до фонаря. До лампочки, как говорил Водила.
      Короче, подваливает этот белый катафалк с ангелом на капоте к нашему дому, останавливается впритык к профессорскому "Ягуару", и из-за руля выскакивает...
      Я не оговорился. Именно, "выскакивает" этаким козликом - худенький седенький мальчик среднего роста. Старая короткая потертая кожаная куртка на белом меху, красная клетчатая байковая рубаха, сильно выношенные белесые джинсы, пижонски заправленные в коротенькие ковбойские остроносые сапожки. Только без шпор.
      Так, думаю. Все-таки захватил Он своего шофера! Не понадеялся на собственную сообразительность, тупица толстая. Сейчас из задней двери и Сам вылезать будет, аристократ херов...
      А оттуда никто не вылезает. Мало того, этот худенький пожилой мальчик в джинсиках хлопает профессора по спине, галантно целует руку сначала Тане, потом - Хельге (хотя Хельга как-то говорила, что у немцев это не принято!), и по очереди представляется Эриху и Руджеро:
      - Фон Тифенбах... Фон Тифенбах!
      Елки-моталки! Неужели это и есть тот самый "фон Тифенбах", о котором, по рассказам фон Дейна, чуть ли не вся Германия судачит?!
      Гляжу со своей верхотуры - и глазам своим не верю! А где же "Мистер-Твистер", мать его за ногу?! Я и раньше подозревал, что кое-что лишнее я себе от злости нафантазировал, но чтобы до такой степени?! Полный отпад...
      И шестидесяти пяти ему не дашь. Максимум - пятьдесят. Ну, пятьдесят с хвостиком...
      М-да... Как выражалась киевская Кошка Циля - "тут я пролетел, как фанера над Парижем"!
      А этот фон Тифенбах размахивает рекламной листовкой с моим, действительно, ужасным изображением, и спрашивает всех так весело:
      - Ну-с, и где же этот ваш "Дикий, Сибирский, Русский, Таежный, Сторожевой" - он же Гангстер, он же Крестный отец наркомафии?
      Таня Кох берет его за руку, подводит к воротному столбу, на котором сижу я, показывает на меня пальцем, и говорит ему:
      - Знакомьтесь, - а мне мысленно добавляет: - Умоляю, веди себя пристойно!
      А меня уже и умолять не надо. Смотрим мы с этим фон Тифенбахом друг на друга, и я вдруг неожиданно понимаю, что вижу перед собой безумно ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА!
      ЧЕТВЕРТОГО ОДИНОКОГО ЧЕЛОВЕКА В МОЕЙ ЖИЗНИ, поразительно раскрытого и готового к КОНТАКТУ с самым глубоким проникновением в сознание реципиента. Или "перцепиента"?.. Эти слова из книги доктора Шелдрейса я всегда путаю!
      Короче. Я такого еще не встречал!..
      И пусть никогда не обидятся на меня три близких мне Человека, с разной степенью привязанности, но с одинаковым градусом ОДИНОЧЕСТВА - Шура Плоткин, Водила, Таня Кох...
      Для того, чтобы "приручить" каждого из них, для того, чтобы открыть перед ними замечательные возможности Телепатического Контакта со мной мне пришлось потрудиться. Правда, нам с Шурой очень помогли доктор Ричард Шелдрейс и Конрад Лоренц, Водиле очень помог я, Тане Кох помогла ее врожденная интеллигентность и поразительное женское чутье! Эриха Шредера я просто насильно заставил себя ПОНИМАТЬ...
      Это была прекрасная, благодарная, но все-таки очень тяжелая работа.
      А тут, в этом стареньком пареньке в джинсиках, я неожиданно открыл мгновенную готовность к безграничному КОНТАКТУ! Как Человек с Человеком, как Животное с Животным, - если, конечно, они не заражены видовой или расовой ненавистью.
      В потертой кожаной курточке, в этих стираных-перестираных джинсах и нелепых ковбойских полусапожках я увидел не старческое желание казаться моложе своих лет, а сопротивление чему-то, - некий вызов, протест. Словно он постоянно ведет какую-то небольшую, но очень важную для него войну за право быть таким, каким он хочет быть, а не таким, каким его хотят видеть!..
      Мне это в нем так понравилось, что я без малейшей подготовки, на ВОЛНЕ, недоступной для Тани и Эриха, сказал этому Тифенбаху:
      - Слушайте! Я вас представлял себе совершенно другим!
      - Вы разочарованы? - моментально входя в Контакт, спросил он.
      - Нет, нет, что вы!.. Наоборот! - искренне заверил его я и мягко спрыгнул со столба на крышу его "Роллс-Ройса".
      Надо было видеть, как он по-детски обрадовался! У него даже глаза увлажнились...
      Он с трудом отвел от меня взгляд и повернулся ко всем, стоящим вокруг:
      - Ну, как же можно было его так невыгодно фотографировать?! - фон Тифенбах огорченно потряс рекламной листовкой с моим идиотским оскалом. Посмотрите внимательней - ведь этот Кот поразительно и мужественно красив! Как удивительно идет ему его рваное ухо, как украшает его этот шрам через всю физиономию, и как много говорит о его бойцовских качествах... Да такому шраму позавидует любой бурш-дуэлянт!
      Вот этого я о себе никогда не слышал! Остается только узнать, что такое "бурш-дуэлянт" и будем считать, что до Петербурга мы с Фридрихом фон Тифенбахом обрели друг друга.
      Но, что?.. Что я мог поделать?! Там Шура Плоткин, а с ним - вся моя жизнь! Там беспомощный, оклеветанный и неподвижный Водила... Там, в конце концов, мой единственный и верный друг - бесхвостый Кот-Бродяга!
      Там, перед Моим Собственным Домом - Мой Собственный Пустырь, населенный Моими Собственными Приятелями и Собственными Врагами - Кошками, Котами, Собаками...
      Словно прося прощения за будущее предательство, я перепрыгнул с крыши "Роллс-Ройса" на его теплый капот, и уселся рядом с Фридрихом фон Тифенбахом, который продолжал вещать:
      - И потом, фотография же совершенно не передает его потрясающие размеры! Вы бы для сравнения хоть какую-нибудь кошку посадили бы рядом...
      - Рядом с ним кошек лучше не сажать, - пробормотал Руджеро.
      - Ах, даже так?! - воскликнул фон Тифенбах и уставился на меня с таким нескрываемым завистливым любопытством, что я даже почувствовал себя неловко за свои круглогодичные неограниченные сексуально-половые возможности, далеко выходящие за рамки пресловутых мартовских нормативов.
      Куплен я был самым роскошным образом! За столом - с остатками пирожных, свежим кофе и каким-то фантастическим шампанским, которое оказалось у фон Тифенбаха в его "Роллс-Ройсе".
      Он вручил Эриху конверт с десятью тысячемарковыми бумажками и сказал, что в доме, к сожалению, не было больше денег, а в его банке - обеденный перерыв. Было всего девять тысяч, и ему пришлось взять у кухарки тысячу из продуктовых денег. Но он посчитал, что лучше ему заплатить герру Шредеру "кэш" - то есть наличными. Ибо, если он, фон Тифенбах, выпишет герру Шредеру чек даже на большую сумму, то Шредеру придется уплатить государству пятьдесят процентов налога! В итоге в руках уважаемого герра Шредера останется значительно меньше десяти тысяч марок...
      Он, фон Тифенбах, отлично понимает, что за такого Кота десять тысяч цена, прямо скажем, невысокая. Поэтому он хотел бы что-нибудь сделать для всей столь симпатичной ему семьи Шредеров. При этом он так посмотрел на Хельгу, что Руджеро чуть не прокусил ему сонную артерию.
      Ошалевший от такой неожиданно большой суммы и от непосредственного присутствия в его доме самого Фридриха фон Тифенбаха, Эрих пролепетал, что он очень благодарен герру фон Тифенбаху, но больше им ничего не нужно. К этим десяти тысячам они с сестрой и компаньоном постараются за зиму приработать еще немного и тогда смогут весной начать ремонт дома сменить отопительную систему и перестелить черепицу на крыше.
      Когда фон Тифенбах это услышал, он буквально просиял!
      Он метнулся в прихожую, выхватил из своей старенькой меховой курточки небольшую телефонную трубку без шнура и вернулся за стол.
      - С тех пор, как появились вот эти спутниковые "сотовые" телефоны не могу запомнить ни одного номера наизусть! - рассмеялся он. - Я сразу же их кодирую в память телефона и запоминаю всего одну цифру. Для старых маразматиков вроде меня - неоценимая штука! Сейчас мы позвоним одному мому знакомому - он владелец крупнейшей в Германии строительной фирмы, и если мы его разыщем, я попробую вам все-таки чем-нибудь помочь...
      Фон Тифенбах нажал кнопку в своей маленькой трубочке, подождал соединения и сказал:
      - Говорит фон Тифенбах. Пригласите к телефону герра Крюгера, не откажите в любезности. Ах, он в Гамбурге? Превосходно! В таком случае, разыщите его и скажите, что с ним хочет говорить Фридрих фон Тифенбах. Я подожду у телефона...
      Он разлил всем шампанское и спросил профессора фон Дейна:
      - Как вы посмотрите, Фолькмар, если я выпью еще немного шампанского?
      - Я - положительно, - ответил профессор. - А вот как посмотрит на это полиция...
      - Честно говоря, Фолькмар, в Мюнхене полиция меня вообще не останавливает. По всей вероятности они знают все мои автомобили, и, кроме всего, - у меня очень дисциплинированный шофер! А вот однажды, лет двадцать тому назад, когда я сам сидел за рулем, во Франкфурте... Прошу прощения, я потом доскажу эту забавную историю... Алло! Гюнтер? Здравствуйте, Гюнтер. Это фон Тифенбах. У меня к вам маленькое поручение...
      Фон Тифенбах порылся в карманах джинсов и вытащил скомканный листок бумаги с адресом дома Шредеров и рекламную листовку с моей рожей и номерами телефона и факса в Оттобрунне.
      - Какого черта вы торчите в Гамбурге? Ах, вы проводите совет директоров!.. Достойное и уважаемое занятие. Записывайте, Гюнтер.
      Фон Тифенбах продиктовал в Гамбург адрес и телефон Шредеров, и сказал:
      - Пожалуйста, Гюнтер, завтра пришлите своих экспертов по этому адресу, предварительно согласовав с хозяевами дома удобное для них время. Составьте проект и калькуляцию реконструкции всей отопительной системы, замены крыши и... всего, что найдут необходимым ваши специалисты. И сразу же начинайте работы. Все счета ко мне. И, пожалуйста, извинитесь за меня перед всеми своими директорами... Вернетесь в Мюнхен - приходите ко мне ужинать. Я вас кое-кому представлю. Чу-у-ус!..
      Таня посмотрела на меня, усмехнулась и вдруг произнесла любимую поговорку Водилы:
      - Здравствуй Жопа-Новый-Год, приходи на елку!
      Фридрих фон Тифенбах услышал русскую речь и моментально повернулся к нам:
      - Что вы сказали?
      Таня рассмеялась и по-немецки пояснила фон Тифенбаху:
      - Это шутливо перефразированная русская пословица - "Здравствуй, Дедушка Мороз, приходи на елку!". Так у нас в России дети приглашают Санта-Клауса на Рождественские праздники. А тот приносит им мешок с подарками. Вроде вас, Фридрих.
      Черт меня побери! Я даже и не подозревал, что Таня знакома с ним настолько, что может называть его просто "Фридрих". Кажется, его друг-приятель профессор фон Дейн прочно занял место, когда-то принадлежавшее нейрохирургическому казаху со странноватой фамилией - "Левинсон"...
      Фон Тифенбах внимательно выслушал Танино вольное толкование пословицы, и, недобро ухмыльнувшись, жестко произнес:
      - Вы ошибаетесь, Таня. Мне далеко не всем детям хочется делать подарки к Рождеству.
      Тогда, в тот последний день в Оттобрунновском доме Шредеров, я буквально кончиком хвоста ощущал, как Фридриху фон Тифенбаху не терпится послать всех, включая мою дорогую подругу Таню Кох, к чертям собачьим и, наконец, остаться со мной вдвоем!
      Уже тогда, когда при знакомстве мы обменялись с ним всего одной-двумя ничего не значащими фразами, я сумел по достоинству оценить его подлинно интеллигентную сдержанность.
      Узнав, что мы можем с ним КОНТАКТИРОВАТЬ, - он не впал в мистический восторг, как Таня Кох, не устроил паническую истерику, как Эрих Шредер, - Фридрих фон Тифенбах воспринял КОНТАКТ как подарок судьбы, хвастать которым перед посторонними людьми было бы элементарно неприлично.
      Он внимательно и терпеливо выслушал все наставления Хельги по "содержанию Кота в доме", кое-что даже записал и попросил разрешения изредка звонить, если у него возникнут кое-какие вопросы. И мы стали прощаться.
      Эриху и Руджеро я, при всех своих иногда возникавших претензиях, был все-таки безмерно признателен и поэтому разрешил им слегка потискать меня и потереться носами о мою морду. А плачущую Хельгу, к которой у меня не было никаких претензий, я даже несколько раз лизнул в щеку, успев перехватить ревнивый взгляд Тани Кох.
      - Вы тоже в Грюнвальд, Фолькмар? - спросил фон Тифенбах уже у машины.
      - Нет, Фридрих, - ответил профессор. - Мы с фрау Кох должны обязательно быть в клинике. У нас вчера был тяжелый операционный день, и сегодня мне нужно посмотреть парочку наших больных.
      - Не занимайте вечер, - сказал фон Тифенбах и раскрыл передо мной дверцу своего "Роллс-Ройса". - И не отпускайте фрау Кох. Вполне вероятно, что у меня возникнет одно забавное предложение на вечер. Где вас искать?
      - Клиника, автомобиль, дом... Все три мои номера есть в вашей волшебной трубочке.
      Профессор помахал мне рукой, а с Таней мы просто расцеловались. Я даже успел спросить ее на ухо:
      - У тебя так все серьезно с фон Дейном?
      - А черт его знает... - ответила она. - Пока, вроде, да. Ты наворожил, что ли?
      - Нет. Этого я не умею. Тут я абсолютно ни при чем, - сказал я и прыгнул на кожаное переднее сидение "Роллс-Ройса".
      Интересно, можно ли от Мюнхена до Санкт-Петербурга доехать на "Роллс-Ройсе" без парохода? Просто по суше...
      - Я могу обращаться к вам на "ты"? - спросил меня фон Тифенбах, как только мы отъехали от Шредеровских ворот.
      - Да, конечно! - сказал я. - Только на "ты". А мне как быть?
      - То есть?.. - не понял он.
      - Ну, как я должен к вам обращаться?
      - Ну, если я тебе говорю "ты", то, как ты должен обращаться ко мне? Естественно, тоже на "ты" и по имени. "Фридрих" - и все! Да, кстати... В этом умилительно фальшивом документе, который мне передал синьор Манфреди, стоят два твоих имени - "Мартин" и "Кися". А на самом деле?
      - Это единственные два слова правды, напечатанные в этой бумаге. И то с ошибками. Не "Мартин" и "Киса", а "МартЫн" и "КЫся".
      - Мар-тЫ-иин... с трудом попробовал выговорить Фридрих и тут же отказался от дальнейших усилий. - Нет! Это мне просто не по возрасту. А нельзя ли мне называть тебя "Мбртин"?
      - Нет, - решительно сказал я. - Тогда попробуй - "КЫ-ся"... Это такое простонародное имя. И, пожалуйста, смотри на дорогу. Мы сейчас чуть не врезались в стоящий автобус...
      - Ах, прости меня, ради Бога! Как ты сказал? Повтори еще раз.
      - КЫ-ся.
      - КЫ-ися... Так?
      - Ну, почти так, - пожалел я его. - Попробуй еще раз. Без "и".
      - Кы-ся... Кы-ся... Кы-ся!..
      - Гениально! - сказал я. - А теперь не делай паузу между "Кы" и "ся". Попробуй сказать слитно - "Кыся"...
      - КЫСЯ! - превосходно выговорил Фридрих фон Тифенбах.
      - Блеск! - восхитился я. - В качестве комплимента могу сообщить тебе, что даже в России трудно найти образованного и интеллигентного Человека, который с легкостью произносил бы русские слова или названия на полуграмотном общенародном диалекте. Матерными ругательствами все овладели в совершенстве, а вот подлинное просторечие - не дается! Все какая-то анекдотичная стилизация. Порой это так раздражает...
      - Как у нас в Баварии! - подхватил Фридрих.
      - Возможно, - согласился я. - Я не так много сталкивался с баварцами.
      - А, вообще, откуда ты так знаешь языки?
      - Я их не знаю, - признался я.
      - То есть как это?! - поразился фон Тифенбах. - А как же мы с тобой разговариваем?! Я же не говорю по-русски!
      - Телепатия, - сказал я. - Мы с тобой случайно и счастливо оказались настренными на одну ВОЛНУ. Отсюда и телепатический КОНТАКТ. Большинство Людей и Животных об этом понятия не имеет!
      Вот тут-то я ему и поведал о теории английского доктора биологии Ричарда Шелдрейса, о замечательном ученом Конраде Лоренце, и взял с него слово завтра же достать эти книги и прочитать их самым внимательным образом! Попутно, конечно, рассказал о Шуре Плоткине...
      И почти до самого Грюнвальда мы занимались тем, что Фридрих говорил мне что-нибудь по-английски, а я ему толково отвечал по-своему. Потом он вдруг начинал говорить на французском языке, на итальянском, на испанском - мне это было все до фени! Я чесал ему в ответ по-нашему, по-Шелдрейсовски, и он был в таком восторге, что мы несколько раз чуть не влипли в серьезные аварии...
      Последнее время у нас в России почти по всем телевизионным каналам стали шпарить "зарубежку". Американские, английские, итальянские фильмы. В основном, американские.
      Так вот, если раньше, еще года два тому назад, Шура почти каждый вечер куда-нибудь смыливался - то в Дом журналистов, то в Дом кино, то на какую-нибудь тусовку или презентацию чего угодно, то теперь ему, бедняге, было просто НЕ НА ЧТО выйти из дому! Мы с ним переживали длительное, с каждым днем обостряющееся безденежье, и Шуре волей-неволей приходилось вечерами торчать дома. Со мной.
      Или он вызванивал кого-то из очень верных бывших подруг, и спрашивал: "Не согласится ли Анечка... (или Лиза, или Катя, или Света...) в перерыве между двумя "Новыми Русскими" заехать к одному не очень "Старому Еврею" по фамилии Плоткин?"
      Так как моему Шуре почти никто никогда из его бывших девах не отказывал, то Шура спешно наскребал на бутылку, варил готовые мясокомбинатовские пельмени для себя и подруги, оттаивал кусок мороженого хека для меня, и мы втроем усаживались у телевизора.
      Смотрели только "боевики" - где все все время пуляют друг в друга, или фильмы, как говорил Шура, - "из изящной жизни богатых людей за бугром, которые иногда... тоже плачут". Обычно эти фильмы были желанием гостьи перед тем, как нырнуть с Шурой в койку. И пересмотрели мы их великое множество!
      К чему я это вспомнил? А вот - к чему.
      Когда мы с Фридрихом фон Тифенбахом въехали на его "Роллс-Ройсе" в Грюнвальд, медленно пропетляли по узеньким вылизанным проездам между домиками, домами и домищами за высокими заборами из плотного кустарника, а потом, уже где-то совсем на окраине Грюнвальда, у самого леса, остановились у таких высоких ворот и такого забора, что за ними даже дома не было видно, и Фридрих достал маленький пультик дистанционного управления, вроде телевизионного (который я так ловко освоил у Шредеров), направил на ворота и нажал кнопку, а ворота стали перед нами автоматически открываться - вот когда я вспомнил все те фильмы "из изящной жизни"!..
      Я не собираюсь захлебываться от нищенского восторга и обильного завистливого слюнотечения, и описывать состояние среднерусского Кота, выросшего, как ему казалось, в достаточно благополучных условиях, и внезапно осознавшего всю мизерность своего прошлого существования и самых смелых представлений о счастье из нашей постоянной и веселой игры с Шурой Плоткиным, которая называлась: "Что бы ты сделал, если бы у тебя был миллион?".
      Всегда имелся в виду какой-то, как говорил Шура, "дореформенный миллион", во времена которого один килограмм мороженого хека для меня, якобы, стоил сорок восемь копеек, а автомобиль "Запорожец" для Шуры - четыре тысячи двести рублей.
      Когда за нами почти бесшумно, даже без применения дистанционного пульта сами по себе закрылись ворота, и в глубине огромного, попросту необозримого сада я увидел широкий приземистый распластанный на невысоком холме дом, я понял - вот только что, буквально пять секунд тому назад, я въехал на "Роллс-Ройсе" в совершенно ДРУГУЮ ЖИЗНЬ...
      Не доезжая метров пятидесяти до дома, Фридрих остановил машину и сказал мне:
      - В моем доме постоянно работают несколько человек, с которыми тебе волей-неволей придется общаться. Это герр Франц Мозер - мой шофер и, в некотором роде, - секретарь. Милый, недалекий, но очень исполнительный человек. Бывший чемпион Европы по авторалли. Кухарка - фрау Ингрид Розенмайер. Поразительной доброты зануда и консерватор. Отсюда - несколько раздражающее однообразие пищи. Хотя и превосходно приготовленной... Герр Эгон Лемке - садовник и замечательный специалист по устранению всех мелких технических неполадок в доме. И польская девушка Барбара Ковальска. Как ты говоришь, в просторечьи - Бася. Она следит за чистотой в доме...
      Фридрих невесело усмехнулся и добавил:
      - Иногда, за отдельную плату, она выполняет мои некоторые стариковские прихоти. Делает она все это достаточно старательно и умело, но... Но это уже отдельный разговор. Так вот, у меня к тебе просьба, - пожалуйста, не вступай с ними ни в какие Телепатические Контакты. Я им плачу настолько больше, чем они могли бы получить в любом другом месте, что я вправе хотеть от них полного незнания того, НА ЧТО ТЫ СПОСОБЕН. И, ради Бога, не посвящай фрау Кох в подробности моего быта. Насколько я понял, с нею у тебя Контакт налажен уже давно. Да?
      Ну и молодчик! Такая проницательность сделала бы честь любому Коту. То-то он так лихо, без малейшей запинки пошел на КОНТАКТ! Ай да Фридрих... В шестьдесят пять лет так с ходу врубиться в ситуацию?! Нет, он мне определенно все больше и больше нравился!
      - Да, - подтвердил я. - Но абсолютно на другой волне. Все будет в порядке, Фридрих. У нас в России на этот счет есть два выражения: "Там, где живут - не гадят" и "Своих не закладывают".
      - Первое выражение я понял. А что такое - "не закладывают"?
      - "Не закладывают", значит, "не предают". Для нас с Шурой всю жизнь это было принципиальной позицией.
      - Превосходная позиция! - с уважением проговорил Фридрих. - Поехали знакомиться?
      - Поехали, - сказал я.
      Дом... Я, пожалуй, даже в кино таких домов не видел! Такой красивый внутри, такой просторный, такой уютный и удобный - без малейшего выпендрежа, и очень в то же время элегантный. Книг - больше, чем у нас с Шурой Плоткиным раза в три.
      А уж у нас с Шурой все стенки от пола до потолка в стеллажах с книгами! И в каждом свободном простенке - книги, книги, книги... Правда, у нас потолки не очень высокие.
      Мы с Шурой однажды были у одного жутко богатого мужика в его собственном доме, в Репино. Шура был с ним знаком давным-давно. Они еще студентами на практике в "Ленинградской правде" месяца три ошивались. А потом этот мужик - не будь дурак - ушел в какой-то сначала нелегальный бизнес, а потом в открытый. Времена поменялись. Мы с Шурой все только играли в "Если бы у тебя был миллион...", а этот мужик эти самые миллионы пек как блины! И, как говорил Шура, не в рублях, а в долларах.
      И у этого мужика была какая-то особая Кошка, вывезенная из Египта. Наступила весна - Кошке приспичило. Она уже все персидские ковры в доме на заднице изъездила, орет - житья нету, а приведут ей Кота - не дает, и все! Ну, не сволочь ли?! Отшила она Котов семь-восемь, а сама вопит, дорогие ковры пачкает, мебель красного дерева и карельской березы исцарапала, шелковую французскую обивку в клочья измочалила...
      Этот мужик моего Шуру случайно где-то встретил, пожаловался. "Я бы, говорит, эту кошку выбросил на хер, но боюсь - жена на меня так наедет, что меня потом по чертежам не соберут...". Шура ему и говорит - "Есть у меня кот Мартын, он любую Кошку в три минуты "развязывает". А мужик отвечает: "Куда там! Знаешь, какие ухари за мою брались?! Всем отскечь дала...". А Шура был поддавший. И говорит этому мужику: "Спорим на сто баксов, что мой Мартын твою "египтянку" за раз оприходует?" А мужик говорит - "Спорим!". Он же не знал, что у моего Плоткина отродясь ста баксов не было...
      Шура наутро проспался, рассказывает мне об этом споре, кается, просит прощения.
      - Да ладно тебе убиваться, - говорю. - Не боись!
      Звонит этот мужик. Присылает за нами машину с охраной - два таких бычка в кожаных курточках. Оружием от них за версту разит. Едем в Репино по Приморскому шоссе. Бычки всю дорогу молчат, словно говна в рот набрали. А может, служба у них такая...
      Приехали. Стоит в лесу домина в три этажа за каменным забором и просто лопается от денег! Уж на что я ни хрена в этом не понимаю, а вижу, что все тут шелковое, плюшевое и золотое. И мебель вся старинная, но разная. По запахам - только-только отреставрированная. Богатство невиданное прет из каждого уголка. На столиках журналы иностранные, бутылки с яркими наклейками. А книжки - ни одной! Зачем ему был университет, думаю?.. И все пропахло этой Кошкой. Ну все, стерва, изгадила. В самом прямом смысле этого слова.
      Приводят ее. Вот, говорят, знакомьтесь - Египетская Миу. Бешеных бабок, говорят, стоила!.. Но я вам скажу - ничего особенного. Рядовой вариантик. Только уши гораздо больше, чем у наших. И вся пышет злобой.
      Короче, прихватил я ее за шкирятник, придавил ее египетскую морду к персидскому ковру и оттрахал за милую душу по самое некуда!.. Она, правда, лезла потом лизаться и всякое такое, но мне это уже все было "до фени", как обычно говорит Шура Плоткин.
      Мужик с Шурой на радостях треснули по несколько рюмашей чего-то заграничного, получили мы сотню долларов, и нас уже без охраны, только с одним шофером, повезли домой в Петербург. Мы с Шурой потом так смеялись!..
      Так вот я вам скажу - тот трехэтажный домина нашего русского миллионера, упиханный хрусталем, старинной мебелью, картинами в золотых рамах, обоссаными персидскими коврами, воняющий Кошачьим дерьмом, тот дом и в подметки не годился удивительному дому Фридриха фон Тифенбаха!
      Подкатили мы к дому, но в гараж заезжать не стали. Остановились у самой веранды.
      Тут нас, ну точно как в одном кино, все выскочили встречать! И шофер-секретарь, и садовник - за все про все, и кухарка-консерватор, и польская девушка для домашней чистоты и половых упражнений.
      - Вылезай, Кыся, - прекрасно произнося мое имя, говорит фон Тифенбах. - Сейчас я тебе всех представлю.
      - Да не надо, Фридрих, - говорю. - Не трудись. Я и сам допер - кто есть кто.
      Но тут Фридрих очень твердо говорит:
      - Я тоже, вроде вас с Шурой, проповедую некоторые принципы. Я спокойно могу наплевать в физиономию равного себе или стоящего выше. В чем меня постоянно и упрекает так называемая "элита". Я для них - некий "Enfant terrible" - позор высокородной фамилии. Однако в отношении людей, стоящих ниже или по каким-либо причинам зависящих от меня - я обязан соблюдать все правила приличия. Поэтому, Кыся, будь любезен вылезти из машины и принять участие в маленькой торжественной церемонии.
      - Нет проблем, - сказал я и выпрыгнул из машины.
      Фридрих остался у дверцы "Роллс-Ройса", стоит, улыбается. Я вспрыгнул на капот, уселся, грею хвост и задницу, разглядываю стоящих передо мной.
      - Боже! - восклицает кухарка. - Это же он!!! Тот котик из телевизора!..
      - Точно!.. Это я о нем читал в "Абендцайтунг"... - удивился шофер-секретарь.
      - Дорогие друзья! - гордо и торжественно произносит фон Тифенбах. - Я хочу представить вам нового обитателя этого дома - русского Кота с удивительной биографией. Имя его - КЫСЯ. Я знаю, что для нас, немцев, это достаточно сложнопроизносимое имя. Однако я надеюсь, что со временем вы научитесь называть его правильно. А теперь, с вашего разрешения, я представлю вас Коту Кысе. Фрау Ингрид Розенмайер - шеф кухни и страж здоровья наших желудков...
      Фрау Розенмайер - тетка лет сорока пяти, совершенно серьезно сделала передо мной книксен и поклонилась мне. Я чуть не поклонился ей в ответ, да во время спохватился. А про "книксен" я от Шуры слышал. Он одной нашей девке показывал, а я был рядом...
      - Фрау Барбара Ковальска, - слегка иронично представил мне Фридрих молоденькую и жутко фигуристую польку. - Надеюсь, она не очень огорчится, когда узнает, что за тобой ничего не надо будет убирать! Как у меня записано, - фон Тифенбах вынул из кармана куртки блокнот и заглянул в него: - Кыся все свои дела совершает только на свежем воздухе. Даже в петербургские морозы! Фрау Ковальска сегодня же сочинит для Кыси хорошую временную постель, а завтра мы поедем в одну из лучших фирм Кошачье-Собачьей атрибутики и закажем там все, что нужно. Самого высшего качества.
      Посмотрел я на эту гиперсексапильную (по Человеческим параметрам) польку и вдруг увидел, как она мне нахально, по-блядски подмигнула. А вслух сказала:
      - Ничего!.. Мы сним оба славяне - договоримся. Да, Кыся?..
      Надо отдать этой Баське должное: "Кыся" она произнесла безошибочно. Очень симпатичная девка! Была бы она Кошкой, я б ее... Тьфу, черт!.. Что за бредятина в голову лезет?!
      Фон Тифенбах вдруг удивленно посмотрел на меня и даже головой помотал, будто хотел стряхнуть с себя какое-то наваждение.
      Неужели он понял, что я подумал о Баське?! Вот это да... Мамочки родные! Тут надо держать ушки на макушке! Такой восприимчивости я еще никогда не встречал. Это доступно только Коту, и только с очень высоко развитой нервной организацией!
      А может быть, Фридрих фон Тифенбах в ПРОШЛОЙ ЖИЗНИ был Котом? Шура же говорил, что существует такая теория - любое Живое Существо когда-то, до своего рождения, уже имело ПРОШЛУЮ ЖИЗНЬ, в которой было совсем другим Живым Существом. Но время от времени во ВТОРОЙ ЖИЗНИ этого Существа проявляются признаки его ПЕРВОЙ ЖИЗНИ...
      К счастью, Фридрих не поверил в то, что ему померещилось, и продолжил представление:
      - Герр Эгон Лемке - человек с золотыми руками, Кыся! Именно он сделает для тебя маленькие окошечки внизу всех выходных дверей, включая гаражные ворота, чтобы ты мог входить в дом и выходить из дому тогда, когда это будет тебе необходимо.
      - Сегодня же и займусь, - улыбнулся мне этот Лемке и я, не скрою, сразу же почувствовал к нему тепло и расположение. На что Фридрих, черт его побери, мгновенно отреагировал:
      - Убежден, что вы подружитесь, - сказал он слегка тревожно, будто чувствовал, что насильно вторгается в чье-то сознание. Но взял себя в руки и широким жестом указал на хорошо одетого человека лет пятидесяти:
      - Ну, и герр Франц Мозер - мой секретарь, шофер, мой добрый поверенный и спутник во всех поездках. За редким исключением, вроде моего сегодняшнего выезда. Герр Мозер очень не любит, когда я сам сажусь за руль. Он служит в этом доме уже двадцать лет...
      - Двадцать один год, - негромко уточнил герр Мозер.
      - Прошу прощения! - улыбнулся Фридрих. - Двадцать один год, и считает себя целиком ответственным за мою жизнь и мое благополучие.
      А вот тут...
      Тут я был вынужден изо всех сил удержать себя, чтобы не напугать Фридриха!..
      Ибо, глядя на Франца Мозера, я всей Котовой сущностью, всем Богом данным мне ощущением ПРЕДВИДЕНИЯ и четким восприятием БУДУЩЕГО, увидел перед собой улыбающегося, с мягкими и добрыми слегка стертыми округлыми чертами лица, страшного Человека - неукротимо жаждущего смерти Фридриха фон Тифенбаха!..
      Но Фридрих все-таки что-то почувствовал, вдруг занервничал и МЫСЛЕННО спросил меня:
      "Что с тобой, Кыся? Тебе плохо?.."
      "Неважненько, - ответил я как можно спокойнее. - Наверное, не нужно мне было есть то пирожное с кремом..."
      "Ах, только-то? - успокоился Фридрих. - А мне уже черт знает что померещилось".
      И сказал всем вслух:
      - Итак, дипломатические церемонии закончены. Все остальное - в ходе совместного существования. А сейчас - Бася делает Кысе славянскую постель, герр Лемке - маленькие окошечки в дверях для свободного перемещения Кыси в пространстве...
      - Маленькими не обойдешься, - рассмеялся Лемке. - Вон какой здоровый Котяра! Я таких не встречал.
      - Я тоже, - сказал Фридрих. - Фрау Розенмайер занимается обедом, а вы, Франц, идите за мной и Кысей в кабинет. Машину в гараж поставите позже.
      И мы все пошли в дом. Каждый, куда ему было велено.
      В кабинете, от величины которого у меня просто крыша поехала, Фридрих негромко приказал Мозеру:
      - Свяжитесь с представителем фирмы Терезы Орловских и перенесите приезд тех двух филиппинок на следующую неделю. Это раз. Затем созвонитесь с администрацией "Тантриса" и от моего имени закажите на сегодняшний вечер стол для шести персон.
      - На который час? - спросил Мозер.
      - Часов на восемь, - ответил Фридрих.
      Фридрих еще отдавал какие-то распоряжения по дому, но я уже ни во что не врубался, а только смотрел на доброе расплывчатое лицо Франца Мозера и видел перед собой убийцу Фридриха фон Тифенбаха!..
      А за Францем Мозером... Но мне это уже наверняка причудилось на нервной почве... стояла чья-то неразличимая тень - то ли Человека, то ли Явления, то ли - сгустка еще не произошедших событий... Но как же так?.. Черт побери!.. Да, что же это?!. Ну, как же Фридрих - такой умный, с такой потрясающей Контактной способностью, ничего не чувствует? Неужели двадцать один год ежедневного общения с Мозером напрочь притупили в нем все инстинкты самосохранения? И он по привычке скользит по поверхности сознания своего "шоферского секретаря", не давая себе труда заглянуть туда хотя бы немного поглубже...
      Ведь почувствовал же Фридрих, когда я на мгновение нечаянно представил себе эту польскую Баську Кошкой, которую я мог бы... А это куда более тонкий и сложный процесс, чем проникновение в сознание Человека, с которым общаешься двадцать один год. Вот ведь поразительное несоответствие - чем дольше общаешься, тем меньше чувствуешь! Я всегда считал - наоборот...
      Но что это за тень позади Мозера?..
      Нет, братцы, пока я таким путем попаду в Петербург, я определенно свихнусь в этом чудесном доме.
      По старой домашней привычке я прыгнул в кресло, покрутился там, перепрыгнул на подоконник, а затем снова вернулся в кресло.
      - Ты что нервничаешь? - спросил меня Фридрих, когда Мозер, записав все поручения, вышел из кабинета.
      Я промолчал. Улегся в кресле и даже слегка прикрыл глаза, - дескать, "ни хрена я не нервничаю, думаю, как бы подремать..."
      - Кстати! - тут же откликнулся на мое вранье Фридрих. - Где бы ты хотел спать?
      Я моментально насторожился:
      - А где обычно спишь ты?
      - В своей спальне, на втором этаже. Рядом с ванной. Ты там еще не был?
      - Нет.
      - Пойдем, покажу.
      - Не нужно. Потом. Просто скажи Басе, чтобы она постелила мне там же, - сказал я и подумал: "На всякий случай..."
      - У меня в спальне? - удивился Фридрих.
      Он даже обрадовался этому, а я подумал - вот ведь странная штука наша жизнь: сколько бы ни было вокруг тебя живых существ - Собак, Кошек, Котов, но если нет настоящей привязанности, я не говорю уже о любви, ты ОДИНОК!..
      Я подраскинул умишком и сообразил, что если я соглашусь спать в его комнате, и если, не дай Бог, что-то начнет происходить, я могу не успеть... Что "происходить" и чего "не успеть", я себе пока не представлял.
      - Нет, - сказал. - Спать я буду по другую сторону двери.
      Не желая объяснять истинных причин моего отказа спать с ним в его спальне, я прибавил, не солгав ни слова:
      - Мы так всегда в Петербурге жили. Плоткин в одной комнате, а я в другой - у его дверей.
      Фридрих рассмеялся. Я даже и не думал, что в таком возрасте можно хохотать так самозабвенно!
      - Потрясающая идея пришла мне в голову! - еле выговорил Фридрих. Как только в моей постели окажется кто-то из дам, и я, как обычно, к сожалению, буду вынужден признать себя несостоятельным, я же всегда смогу призвать тебя на помощь! А, Кыся? По-моему, замечательная идея!
      Я вежливо похихикал в ответ, а сам подумал: "Господи! Как говорится, "Сохрани и помилуй!.." Как было бы прекрасно, если бы моя помощь понадобилась только в этом случае!.."
      Для того, чтобы скрыть свое смятение, я сделал вид, что разглядываю висящую на стене небольшую картинку, кстати, действительно оказавшуюся мне знакомой.
      - Нравится? - продолжая улыбаться, спросил меня Фридрих.
      - Очень! - искренне сказал я. - Это Матисс...
      Фридрих фон Тифенбах покачнулся и чуть не рухнул на пол!
      Он ухватился за спинку высокого кожаного кресла, стоявшего у письменного стола, и неловко упал в него, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла.
      - Что ты сказал?!! - прошептал он, и я испугался, что его сейчас хватит кондрашка.
      Вот таких резких перепадов настроения у пожилых - что Котов, что Людей - я очень боюсь. Это просто невероятно опасно.
      - Я сказал, что это картина Матисса. Был такой французский художник... - попытался я его успокоить.
      - Я-то это знаю!.. - негромко, и почему-то очень тонким голосом прокричал фон Тифенбах. - А вот откуда это знаешь ТЫ?!.
      Наверное, с того момента, как я что-то понял про Франца Мозера, я тоже находился на таком нервном вздрюче, что как только посмотрел на эту картинку, так в башке у меня открылась какая-то створка, и в памяти неожиданно всплыла и картинка, и имя художника. У Шуры Плоткина было ужасно много очень красивых цветных альбомов, и мы с ним иногда рассматривали в них любимые Шурой картинки.
      Я поспешил объяснить это Фридриху, и он понемногу стал приходить в себя.
      - Это подлинник, - слабым голосом проговорил он, и я почувствовал, что он очень гордится этим словом.
      Я понятия не имел, что такое "подлинник", но переспрашивать не стал. "Подлинник" и "подлинник"... Подумаешь, невидаль! У нас с Шурой таких подлинников в альбомах было несколько сотен...
      Почему я, спустя месяц после моего вселения в дом Фридриха фон Тифенбаха, так подробно рассказываю о первом... вернее, - о первых днях своего пребывания в Грюнвальде?
      Наверное, потому, что новизна увиденного, еще не притупленная привычной будничностью, всегда требует некоего выплеска на аудиторию. Начинаешь чувствовать свою исключительность. Вспомните то время, когда поездка нашего Человека за границу была явлением редкостным и выдающимся. Этот же Человек, нашедший в себе силы вернуться домой, рта же не закрывал минимум в течение трех месяцев, рассказывая о своем пребывании ТАМ! От него же деваться было некуда!..
      А некоторые не умолкали до глубокой старости и самым естественным образом уходили в мир иной со словами: "...помню, когда мы в шестьдесят девятом году были в Варшаве..." И привет!
      Ну, а во-вторых, потому, что все мои последующие открытия и ожидание грядущих событий, захватили меня целиком и круглосуточно заставляли быть в таком нервном напряжении, что я вокруг себя практически ничего, кроме ЭТОГО - ГРЯДУЩЕГО, не видел и не слышал.
      Признаюсь, как на духу - я даже про Шуру Плоткина, даже про Водилу стал меньше думать... Тут я неверно выразился. Не меньше - реже. Но с такой же тоской, с тем же беспокойством.
      Вечером Фридрих переоделся в какой-то невзрачный костюмчик со свитерком, сверху натянул старую спортивную куртку весьма и весьма поношенного вида, сказал, что он эту куртку носит уже восемь лет и не представляет себе жизни зимой без этой куртки.
      Я вспомнил, как Шура истово отпаривал брюки, как тщательно завязывал галстук, как бережно доставал из шкафа свой единственный "выходной" пиджак в клеточку, когда собирался, по его выражению, "в люди". Эти сборы всегда носили характер маленького торжественного и веселого ритуала.
      Поэтому я спросил у Фридриха фон Тифенбаха - уверен ли он, что это та самая одежда, в которой нужно ходить вечерами по ресторанам. На что он легко ответил, что эта одежда ему максимально удобна, а на так называемое "светски-общественное мнение" ему наплевать. Он не собирается уподобляться мужу своей дочери - Хельмуту Краузе, который зимой ходит в норковой шубе мехом наружу, чтобы все видели, как он богат!
      - Более пошлого зрелища, чем мужик в норковой шубе - придумать нельзя, - сказал Фридрих. - Увидишь - обхохочешься! Но если ты настаиваешь, я могу надеть что-нибудь другое...
      - Нет, нет! - поспешил я. - Мне лично ты во всем этом очень нравишься. И куртка тебе удивительно идет...
      Потом со второго этажа мы спустились на лифте(!) в широченный гараж, где, кроме "Роллс-Ройса", стояли еще две машины - американский джип "Гранд-Чероки" и черный "Мерседес-500". Хорошо, что Шура когда-то выучил меня всем маркам автомобилей!..
      За рулем "Роллс-Ройса" нас уже ждал герр Мозер.
      Дом профессора фон Дейна действительно оказался совсем рядом. Очень красивая, прекрасно одетая Таня и профессор в строгом черном пальто и с "бабочкой" вместо галстука - уже ждали нас на улице.
      Профессорский дом я увидел только из машины. В отличие от забора фон Тифенбаха, профессорский заборчик был чисто символической оградой, а небольшой участок перед домом ярко освещен.
      Дом был, прямо скажем, - не слабый. Раз в десять лучше дома Шредеров, но зато на несколько порядков пожиже Тифенбаховского!
      Затянутый на зиму голубым прорезиненным брезентом бассейнчик, конечно, не шел ни в какое сравнение с фантастическим бассейном фон Тифенбаха. Я сегодня бегал пару раз гадить в сад (мне герр Лемке любезно показал, где это лучше всего делать) и видел этот бассейн. Подогретая вода парит в морозном воздухе и вплывать в этот бассейн можно прямо из домашнего бассейна величиной во всю нашу с Шурой петербургскую квартиру. В саду же бассейн такой, что в нем можно спокойно проводить Олимпийские игры по плаванию!
      Когда Таня и профессор сели к нам в машину, Фридрих воскликнул:
      - Таня, вы просто ослепительны! Интересно, Фолькмар понимает, какая женщина согласилась считать его своим другом?
      - Я еще не в полной мере осознал это, но уже беспредельно счастлив, сказал профессор.
      - Прелестный ответ, - улыбнулся фон Тифенбах. - Да! Я позволил себе пригласить на ужин еще и свою дочь с ее мужем. Надеюсь, вы не против? Тем более, что Таня до сих пор с ними незнакома. Они приедут прямо в "Тантрис". Им очень полезно изредка общаться с интеллигентными людьми.
      Таня и профессор поспешили заверить Фридриха в том, что они этому очень рады, а я, безоговорочно поверив в Танину искренность, сильно усомнился в правдивости профессора. Что-то в интонациях фон Дейна дало мне право заподозрить его в легкой и вежливой нечестности.
      И еще одно немаловажное и случайное наблюдение! При упоминании о приглашении дочери Фридриха и ее мужа затылок герра Франца Мозера сказал мне гораздо больше, чем если бы я сейчас смотрел ему в глаза. Но в глаза я ему посмотреть не мог, так как сидел сзади, между Таней и Фридрихом. Да мне это и не нужно было...
      Глядя в затылок Мозера, уверенно ведущего машину по сверкающему огнями вечернему Мюнхену, я вдруг почувствовал странную, неясную, недобрую связь между Мозером и мужем дочери Фридриха, которого я никогда не видел...
      - Фолькмар, вы еще не были с Таней в "Тантрисе"? - спросил Фридрих фон Тифенбах.
      - Нет, туда мы еще не добрались...
      - Какое счастье! Значит, для Тани и Кыси я буду первооткрывателем этого роскошно-мещанского чуда света, этого парадиза нуворишей, заезжих голливудских гастролеров и членов королевских фамилий карликовых государств третьего сорта. Во всем мире ресторанов "Тантрис", кажется, всего четыре... Не помните, Фолькмар?
      - По-моему, пять.
      - Небольшая разница. Так вот, эти рестораны сами выращивают для себя продукты, скот, сами добывают в морях рыбу, лангустов, сами возделывают поля... Все для себя делают сами! Поэтому цены у них невообразимые, а тарелки такие огромные, что каждая из них могла бы служить взлетно-посадочной площадкой для среднего вертолета. Так что, Таня и Кыся, приготовьтесь к ресторанному аттракциону. Это такой "Диснейленд" для богатых взрослых идиотов. Но вкусный "Диснейленд" ... Франц!
      - Слушаю вас, герр фон Тифенберг, - откликнулся Мозер.
      - Вы предупредили администрацию "Тантриса", что если в зале будет хоть один репортер - я подам на них в суд?
      - Предупредил.
      - Превосходно, - сказал Фридрих и добавил, обращаясь к Тане и фон Дейну: - А то стало противно выходить из дому! Мне абсолютно все равно, что обо мне напишут в очередной раз, и как я буду выглядеть на фотографии, напечатанной, предположим, в "Бильде". Но сегодня со мной вы - Таня, и вы - Фолькмар, и мне совсем не хотелось бы, чтобы эти жалкие людишки трепали ваши имена в своих косноязычных репортажах.
      - Не думайте об этом, Фридрих, - очень серьезно сказала Таня. - Мое знакомство с вами, как и ваша дружба с Фолькмаром - делают нам честь, которой мы рады гордиться.
      Фон Тифенберг всплеснул руками и спросил меня:
      - Кыся! В России все такие женщины, как Таня?
      Я предусмотрительно промолчал. Фон Тифенбах благодарно поцеловал Тане руку, и на этой благостной ноте мы подъехали к "Тантрису"...
      В ресторане я не был никогда в жизни. Наша шашлычная на проспекте Науки с ее хозяином и шеф-поваром Суреном Гургеновичем, где я частенько промышлял жратву для себя и для случайных приятельниц-Кошек, конечно, ни в какое сравнение с таким рестораном идти не могла! Как бы там Сурен Гургенович ни тужился...
      Один подъезд к "Тантрису" чего стоил! В маленьком дохлом закутке, рядом с широченной и прекрасной Леопольдштрассе - главной улицей Швабинга - одного из самых престижных районов Мюнхена, стояло специально выстроенное здание ресторана "Тантрис" со своей автомобильной стоянкой.
      Въезд на стоянку и вход в "Тантрис" был "украшен" группой огромных, величиной в человеческий рост, уродливых цементных чудовищ с крыльями.
      Спустя несколько дней, когда мы с Фридрихом вспоминали этот поход в "Тантрис", Фридрих объяснил мне, что это сильно уменьшенные и очень плохо исполненные копии с парижских химер и пифий, стоящих там на соборе Парижской богоматери. И даже показал фотографии этих отвратительных рыл в одной большой книге про Францию.
      ...То ли полная смена обстановки, то ли неожиданный и резкий переход в другой жизненный ранг, то ли мое неподтвержденное и подозрительное "открытие" Франца Мозера и Явление неясной Тени за его спиной, причудившееся мне сегодня в кабинете фон Тифенбаха, то ли все вместе взятое, помноженное на дикую нервную усталость от напряженно прожитого дня, но к "Тантрису" я уже подъехал в таком взвинченном состоянии, что задние лапы мелко дрожали, уши невольно прижимались к затылку, по спине волнами пробегал холодок, а клыки обнажались сами собой ...
      А тут эти мерзкие и страшные чудища с крыльями!
      В тот момент, когда мы все вышли из машины, из-за этих жутких французских крылатых гадов навстречу нам выскакивает какой-то тип и сдавленным голосом вопит:
      - Фон Тифенбах!..
      Краем глаза я вижу, как этот тип двумя руками поднимает на уровень своего лица какое-то оружие, что-то сверкает молнией, и я , ослепленный вспышкой и яростью, наугад взвиваюсь навстречу выстрелу, как тогда на автобане - на Алика и его бесшумный пистолет!..
      Я лечу вперед всеми четырьмя лапами, с когтями, выпущенными на всю длину, с одной мыслью в воспаленном мозгу: "Не промахнуться!.. И сразу задними лапами - по горлу!.. По горлу!!!"
      Но уже в воздухе я натыкаюсь на что-то металлическо-стеклянно-пластмассовое, успеваю передней лапой располосовать этому типу шею, а правой намертво цепляюсь за его одежду...
      Эта хреновина, пахнущая не оружием, а чем-то вроде этого, падает на камни, и я одновременно слышу звук разбивающегося стекла, хруст пластмассы, панический визг этого типа, и Танин истошный крик по русски:
      - Кыся!!! Отпусти этого идиота!.. Кыся, родненький, не трогай его!..
      А у меня в глазах автобан, Водила с пулей в животе, залитый кровью Алик, и его пистолет с глушителем, из которого продолжают сверкать смертоносные вспышки...
      Я чувствую, как Таня двумя руками отрывает меня от этого визжащего болвана, и в ту же секунду понимаю, что принял вспышку фотоаппарата за выстрел из пистолета...
      Силы меня покидают, и я бессильно повисаю в Таниных руках как мокрая тряпка.
      С разных сторон одна за другой следуют еще несколько таких вспышек, но я уже ни на что не реагирую. Даже на то, что фон Тифенбах забирает меня у Тани, гладит меня, прижимает к себе, успокаивает.
      А в это время разражается скандал с репортерами, профессор фон Дейн грозится вызвать полицию, а Фридрих еще ласковее прижимает меня к себе и тихо шепчет мне на ухо:
      - Успокойся, Кыся... К сожалению, я уже привык к таким сценам. Просто меня еще никто никогда не защищал. Ты - первый... Это из области - "Своих не закладывают...", да, Кыся?
      - А черт его знает, из какой это области!.. - я все никак не могу придти в себя.
      Потом мы вчетвером сидели в роскошном зале ресторана "Тантрис" и ждали дочь Фридриха и ее мужа. Они опаздывали.
      Скандал у входа в ресторан был замят. Фоторепортеры принесли герру Фридриху фон Тифенбаху свои извинения, а фон Тифенбах - свои соболезнования по поводу ранения одного из них и гибели его фотоаппарата. Пострадавший прикладывал к шее носовой платок и с совершенно базарно-торгашескими интонациями твердил, что погибшая камера была почти новая, и что он теперь будет без нее делать, он понятия не имеет...
      Правда, когда Фридрих из жалости выписал ему чек на тысячу марок, тот схватил этот чек так, что сразу стало ясно: его камера стоила раза в три меньше.
      За столом я сидел со всеми - на высоком детском стуле. Таким образом я по грудь возвышался над скатертью и мог бы есть прямо из тарелки. Если бы там хоть что-нибудь было!
      Из-за соседних столиков на меня сначала поглядывали с недоуменным раздражением, а потом узнали Фридриха, и между собой стали тихо говорить про него и про всех нас гадости. Тексты были такие, за которые морду бьют!
      Счастье, что никто из моих этого не слышал. Это мог услышать только я, но затевать драку со всем рестораном было просто элементарно глупо.
      - Что вы хотите?! Это же выживший из ума сам Фридрих фон Тифенбах, говорили за одним столом.
      - Посмотрите, во что он одет?! Это при его-то миллионах?! - говорили за другим столом. - Жалкий фигляр...
      - Пусть это прозвучит кощунственно, но сегодняшние потомки наших древних германских аристократических родов - вырожденцы! Достаточно посмотреть на этого старого плейбоя - фон Тифенбаха! - злобствовали за третьим столом.
      - Слушайте! Но ведь это же тот самый Русский Кот, которого еще вчера рекламировали газеты и телевидение!..
      При всех предыдущих перешептываниях я сидел на своем стуле как изваяние - не шевельнув ни ухом, ни кончиком хвоста. Но последняя фраза Человека, говорившего обо мне, автоматически повернула меня в его сторону. Еще Шура говорил, что испытание славой и популярностью - самое тяжкое испытание...
      Я повернулся, чтобы рассмотреть Человека, узнавшего меня, а увидел входящих в зал "Тантриса"...
      ...ХОЗЯИНА И ХОЗЯЙКУ ДЖЕННИ - ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ СОБАЧКИ, КАРЛИКОВОГО ПИНЧЕРА, С КОТОРОЙ Я, ПОСЛАВ К ЧЕРТЯМ ВСЕ УТВЕРЖДЕНИЯ УЧЕНЫХ О НЕВЕРОЯТНОСТИ СМЕШЕНИЯ ЖИВОТНЫХ РАЗНЫХ ВИДОВ, НЕЗАБЫВАЕМО НЕЖНО ПЕРЕСПАЛ В ЕЕ СЕРЕБРИСТОМ "МЕРСЕДЕСЕ", В ТРЮМЕ РУССКОГО КОРАБЛЯ, КОГДА МЫ ВМЕСТЕ ПЛЫЛИ ИЗ РОССИИ В ГЕРМАНИЮ!!!
      Я тут же вспомнил ночной корабельный бар, злую рожу Хозяина Дженни, заплаканное лицо Хозяйки, и тоненький, захлебывающийся лай Дженни...
      Мне даже показалось, что я слышу этот лай.
      Фридрих тоже увидел входящих в зал и сказал Тане и фон Дейну:
      - А вот и Моника с Гельмутом! Не помню случая, чтобы они не опоздали.
      "Во, бля!.." - как говорил Водила, когда случалось что-то неожиданное. И в большинстве случаев потрясенно добавлял: - Ну, ебть!!!"
      Так, оказывается, Хозяйка Дженни - дочь Фридриха фон Тифенбаха? А ее муж, этот жлобяра, у которого мы с Дженни золотую зажигалочку "Картье" скоммуниздили - зять Фридриха?!..
      Мне снова послышался голосок Дженни. Не хватает еще, чтобы у меня на нервной почве начались слуховые галлюцинации!.. Мало того, я даже почувствовал ЕЕ запах! Мамочки родные... Что творится на белом свете! Ну, и ресторанчик!..
      - Познакомьтесь, пожалуйста, - говорит Фридрих, и наши все встают из-за стола. Один я продолжаю сидеть в полном охренении, потому что все сильнее и сильнее начинаю чувствовать запах Дженни!
      - Моя дочь - Моника фон Тифенбах-Хартманн и мой зять - Гельмут Хартманн. С Фолькмаром вы знакомы уже тысячу лет, а это его приятельница и ассистент, очень симпатичный мне человек - доктор Таня Кох, - улыбается Фридрих.
      Все здороваются и знакомятся, а меня ну просто не покидает ощущение присутствия Дженни, и все! Но тут Фридрих показывает на меня и говорит:
      - А это мой друг - Кыся. И пригласил я вас, чтобы мы могли сегодня отпраздновать его появление в моем доме!
      Моника и Хельмут незаметно для всех (кроме меня, конечно!) переглянулись, и Гельмут, усаживая Монику на стул и садясь сам, улыбнулся (выяснилось, что этот засранец может заставить себя быть вполне обаятельным!) и сказал:
      - Я много раз бывал в "Тантрисе" и сидел за одним столом и с английскими промышленниками, и с американскими кинозвездами, и с членами французского правительства, и с австралийскими скотоводами, не говоря уже о министрах и членах нашего бундестага...
      "Но никогда сам не платил по счету!" - МЫСЛЕННО сказал мне Фридрих фон Тифенбах.
      - Однако я впервые сижу за одним столом с кошкой, ради которой мы все сюда собрались, - весело проговорил Хельмут и слегка брезгливо переспросил: - Как вы сказали ее зовут, Фридрих?
      - ЕГО зовут Кыся, - жестко произнес фон Тифенбах. - Или, если вам угодно - Мартын.
      От злости фон Тифенбах неожиданно правильно произнес мое настоящее имя.
      И тут происходит самое потрясающее событие этого вечера!
      Не успевает Фридрих выговорить мое имя, как из большой модной сумки Моники фон Тифенбах-Хартманн раздается уже не кажущийся мне, а самый настоящий, истерически-торжествующий лай Дженни, в котором я слышу:
      - Я знала!!! Я знала, что найду тебя!.. Мартынчик, любимый!.. Да, выпустите меня, черт вас подери, из этой дурацкой сумки!..
      Я уже собираюсь броситься вперед на освобождение Дженни, как Моника сама открывает свою необъятную сумку и оттуда, буквально птичкой, прямо на стол, выпархивает перемазанная пудрой и губной помадой, тушью для ресниц и каким-то розовым кремом, вся в мельчайших обрывках бумажных салфеток моя милая, умная и нежная подружка Дженни, с которой я провел в море всего лишь двое суток, а уже месяца три вспоминаю о ней с такой благодарной теплотой, какой не чувствовал, пожалуй, ни к одной Кошке.
      Дженни бросается ко мне, я бросаюсь к ней, Моника с криком "Спасите собачку!" бросается к нам, пять кельнеров бросаются к Монике, весь ресторан в шоке, а какой-то мудак уже порывается звонить в полицию!
      Но вновь вспыхнувшее чувство бросает нас с Дженни в объятья, и на глазах всего "Тантриса", прямо на столе, мы начинаем так неистово облизывать друг друга, что пятеро кельнеров застывают на полпути, как бетонные химеры у входа в ресторан; женщина, сидящая с мудаком, вызывающим полицию, вырывает у него из рук телефонную трубку; а Моника в растерянности шепчет:
      - Боже... Что она наделала в моей сумке!..
      Гельмут пытается извиниться за тот бордель, который мы с Дженни устроили в явно неподходящем для этого месте, и все время трусливо посматривает по сторонам, пытаясь понять - не повредит ли это ему в дальнейшем?
      От нагромождения событий Фолькмар фон Дейн пребывает в несколько приторможенно-ошарашенном состоянии, а Таня и Фридрих - нормальные, я бы даже нахально сказал, - наши Люди, - ржут как сумасшедшие!
      - Прости меня, папочка, - чуть не плачет Моника. - Она с утра была так возбуждена... Так не хотела оставаться дома...
      - Значит, она что-то предчувствовала, - смеясь, сказал ей Фридрих фон Тифенбах.
      - Да, да!.. - кричит мне по-нашему, по-Животному, Дженни. - Я чувствовала!.. Я знала, что именно сегодня что-то должно было произойти!.. С того момента, как Фридрих нам позвонил и пригласил Монику с ее идиотом в "Тантрис" - я места себе не находила!.. Мартынчик! Я так счастлива...
      Фридрих фон Тифенбах бережно пересаживает меня и Дженни со стола на мой высокий стул, а кельнеры наперегонки бросаются к нашему столу - сменить скатерть и приборы.
      - Я прошу простить нас, Фридрих, - кисло улыбаясь, говорит Гельмут. Честно говоря, когда я согласился взять Дженни с собой, я рассчитывал оставить ее в вашей машине под присмотром вашего шофера Франца Мозера...
      - Но, ты знаешь, папа, Дженни почему-то совершенно его не выносит!.. - удивленно сказала Моника фон Тифенбах-Хартманн.
      - Еще бы! - по-нашему сказала мне Дженни. - Я тебе потом кое-что порасскажу про этого гнусного типа!.. Мартынчик, счастье мое, давай смотаемся лучше под стол? А то я чувствую себя как на выставке...
      - Подожди. В этом есть элемент некоторой неловкости. В конце концов, Фридрих пригласил сюда всех ради меня... - ответил я ей.
      - Я не знаю, как фон Дейну и его подруге, а моим - главное, чтобы папа Фридрих оплатил это приглашение. Мой Хартманн за пфенниг удавится, сказала Дженни.
      На секунду мне показалось, что Фридрих все-все понимает, о чем мы говорим с Дженни! Он так точно ухмыльнулся вслед ее последним словам, что мне даже не по себе стало.
      - Ребята! - сказал он нам. - А почему бы вам не побыть вдвоем, раз уж вы так нравитесь друг другу? Спрыгивайте под стол, а я прикажу подать вам туда все, что вы пожелаете.
      О, черт возьми! Неужели ему доступна и наша - Животная Волна?! Ведь это совершенно иной способ общения! Ничего себе!.. Такого я еще не встречал ни у Котов, ни у Людей.
      В довершении всего я вспомнил точную реакцию Фридриха на мои утренние греховные мысли о Баське Ковальской - "если бы та была Кошкой...", внимательно посмотрел ему в глаза и сказал по-Шелдрейсовски:
      - По-моему, ты перешагиваешь грани возможного.
      На что он мне МЫСЛЕННО четко и внятно ответил:
      - Ты мне льстишь, Кыся! Но слышать это приятно.
      Скатерть была длинная, почти до полу, и как только мы с Дженни оказались под столом среди пяти пар ног, Дженни тут же тяжело и часто задышала, брякнулась на пол и предложила немедленно трахнуться!
      К моему удивлению, она проявила такую, я бы сказал, агрессивную, настойчивость, что мне ничего не оставалось делать, как поставить Дженни в максимально удобное положение и незамедлительно приступить к сексуально-половым действиям.
      ... Потом мы из-под скатерти видели еще ноги пять или шести кельнеров, суетившихся вокруг нашего стола, слышали обрывки незначительных разговоров, и за весь вечер были потревожены всего два раза.
      Первый, - когда Фридрих нагнулся к нам и спросил, что мы будем есть, и я заказал себе любимый теперь мною "татарский бифштекс", но без приправ. И один из кельнеров еще минут десять пытался выяснить из какого мяса мне его приготовить?
      А бедная Дженни получила сверху от Моники заранее принесенную горсточку какого-то сухого дерьма с витаминами, которое хоть и называлось невероятно пышно - "Фолькорнфлокен мит Гемюзе унд Фляйш", - в рот его взять было невозможно.
      Поэтому, несмотря на строжайшие запреты есть что-либо кроме этого "Фолькорн..." и так далее, Дженни с аппетитом волкодава стрескала половину моего сырого фарша потрясающей свежести и вкусноты, сказав, что только со мной она познает счастье, как в любви, так и во всем остальном...
      Во второй раз Фридрих заглянул под скатерть и предложил мне посмотреть, как подают здесь вино.
      - Вылезай, не пожалеешь, - пообещал он мне.
      Я позвал Дженни с собой. Но она, точно повторив мои словечки, услышанные от меня еще на корабле, заявила, что все эти "понты" и "примочки" она видела уже сто раз. Это занятие и зрелище для идиотов вроде ее Хозяина - Гельмута Хартманна. Лучше она, Дженни, пока немного передохнет, а вот когда я снова вернусь под стол после того спектакля, который я увижу там наверху, она мне такое расскажет, что у меня шерсть встанет дыбом!..
      Я вылез из-под стола как раз в тот момент, когда Специальный Винный кельнер, даже одетый иначе, чем остальные кельнеры, в белых перчатках, показывал фон Тифенбаху бутылку, завернутую в крахмальную салфетку с монограммой "Тантриса", но так, чтобы этикетка была видна.
      - Нет, нет! - отказался Фридрих. - Истинный знаток - герр Хартманн. А мне, пожалуйста, потом - доппель-водку.
      Винный кельнер почтительно поднес бытылку Гельмуту. Тот с преувеличенным вниманием прочитал наклейку, очень, ну очень важно кивнул головой, а этот Спецкельнер открыл бутылку своим Спецштопором и подал Гельмуту пробку. Гельмут понюхал пробку, поднял глаза к потолку и понюхал еще раз, чтобы ничто не отвлекало его от истиной оценки того, что он нюхает. И снова кивнул головой.
      Тогда Винный кельнер налил в бокал, который привез на столике вместе с вином, самую что ни есть малость этого вина, и стал разглядывать его на свет.
      Фридрих фон Тифенбах и Таня Кох сдерживались из последних сил, чтобы не расхохотаться в голос. Профессор упрямо смотрел в стол, не поднимая глаз ни на Хартманна, ни на Спецкельнера.
      Но на этом спектакль не кончился! Спецкельнер глубоко вздохнул, и стоя, у нашего стола, задумчиво, исполненный, как цитировал кого-то Шура Плоткин, "титанического самоуважения", сделал крохотный глоток из бокала. Но не проглотил, а как-то, пожевывая губами, втер это вино в полость всего своего рта.
      От этого зрелища меня чуть не вытошнило! А Хартманн смотрел на Спецкельнера так, словно ждал, что тот сейчас упадет замертво.
      Но этот храбрец выстоял, поднял глазки к небу, помедлил, убедился в том, что вино не отравленное, и налил такую же лилипутскую порцию в бокал Хартманна.
      Хартманн проделал то же самое. Только сидя. И наконец изрек:
      - Да!
      И Спецкельнер в своих белых нитяных перчатках стал разливать это вино по бокалам, стоящим на нашем столе.
      Фридрих фон Тифенбах весело посмотрел на меня и МЫСЛЕННО произнес:
      - Я не помню случая, чтобы Гельмут хоть когда-нибудь сказал - "Нет!". И потребовал бы другое вино. Несмотря на все его состояние - дома, явные и тайные банковские счета здесь, в Швейцарии, Люксембурге, несмотря на удачливые миллионные махинации с налогами, - он раб! Он по сей день трусит метрдотелей и кельнеров дорогих ресторанов, и независимо от своей врожденной хамской жестокости - тоже, кстати, признак раба, - он заискивающе разговаривает с шоферами такси, подделываясь под их, как он считает, "простонародный" сленг. А это уже неистребимая рабская психология. Какое счастье, что у Моники нет от него детей! Я был бы вынужден любить своих внуков, зачатых пошлым, наглым и трусливым рабом, и с ужасом ждать, когда в них проявится отцовская наследственность...
      Он погладил меня по загривку и спросил, будто извинился:
      - Не очень сложно для тебя?
      - Нет, - ответил я ему. - Когда-то мы с Шурой о чем-то подобном уже говорили. Конечно, без "банковских счетов" и "миллионных налогов", на совершенно других заморочках, но суть была та же. А в России у нас этих примеров - на каждом шагу!..
      - Я бы хотел познакомиться с твоим Шурой...
      Тут у меня даже сердце екнуло! Но Фридрих, слава Господу, ничего не заметил и сказал:
      - Ладно... Отправляйся к Дженни. Она - единственное пристойное существо в той семье, - он рассмеялся и спросил: - Кстати, Кыся, а возможен роман, предположим, между Котом и Собачкой?
      - Возможен, - коротко ответил я и спрыгнул под стол.
      Уж больно мне не терпелось услышать рассказ Дженни. Однако как только я оказался под столом, отдохнувшая и нажравшаяся моего фарша, Дженни тут же стала быстро дышать и валиться на спину. Кто ее научил этим Человеческим глупостям?
      Но я легонько прихватил ее зубами за шкирку, поставил на ноги, встряхнул пару раз как следует, и сказал, что ни о каком сексе речи быть не может, пока я не услышу то, от чего у меня должна "шерсть встать дыбом", как она мне сама обещала!..
      От первой половины ее рассказа не встала у меня шерсть дыбом.
      То ли я уже интуитивно был подготовлен к чему-то подобному, то ли за последнее время попривык к Человеческим подлостям. Как выражается Шура Плоткин - "адаптировался". Начиная еще с того момента, когда в Петербурге эти сволочи Пилипенко и Васька впервые отловили меня сеткой, чтобы продать на смерть в институт физиологии... И до последнего жуткого кровавого ночного боя на Мюнхенском автобане!
      Нет! Тут я не прав...
      Последней Человеческой подлостью в МОЕЙ жизни было требование каких-то русских властей не оперировать моего Водилу в Германии, а срочно отправить его подыхать в Петербург. Дескать, денег у них нет платить немцам за операцию Водилы. А сгонять специальный самолет из Петербурга в Мюнхен и обратно - на это у них, у подонков, деньги нашлись! Только бы мой Водила не успел рта раскрыть!
      История же, рассказанная моей подругой Дженни под столом одного из самых дорогих ресторанов мира - "Тантриса", поражала своей банальностью, как сказал бы умный Шура Плоткин. Правда, от этого она не становилась менее подлой и опасной. Тем более, что почти все участники этого сюжетца или сидели за столом, под которым Дженни все это мне рассказывала, или находились неподалеку.
      Я не оговорился, сказав "почти все участники". Одного из персонажей назревающих событий не было ни здесь, ни поблизости.
      По всей вероятности, как предположила Дженни, этот "персонаж" или валяется сейчас у себя на кушетке в своей однокомнатной квартирке в Берг-ам-Лайме - есть такой хреновенький райончик Мюнхена. Мы туда зачем-то ездили с Хельгой Шредер. Он напоминает район старой Выборгской стороны в Петербурге - от "Крестов" до затурханного довоенного мрачного кинотеатра "Гигант".
      Или же, скорее всего, этот "персонаж" сейчас находится в Зальцбурге, в Австрии. Это всего сто двадцать километров от Мюнхена, и там у этого "персонажа" есть постоянный хахаль - молоденький торговец овощами и фруктами на Ратушной площади.
      Так вот, этот "персонаж" - Амалия Мозер, двадцатидвухлетняя дочь нашего шофера Франца Мозера, еще год тому назад заодно, на всякий случай, спуталась с мужем Моники фон Тифенбах-Хартманн - Гельмутом Хартманном и, как она теперь утверждает, от него забеременела. Врет, мерзавка, без зазрения совести!..
      И вот тут Дженни поклялась чем угодно, что если Амалия и беременна, то не иначе, как от того юного австрийского овощника, а не от Гельмута! Но Зальцбургские мама и папа фруктового хахаля даже слышать не хотят об этой мюнхенской шлюхе. Поэтому в смысле австрийского замужества Амалии ни хрена не светит.
      Вот она и наплела Гельмуту, что беременна от него! Но это, дескать, все - фуфло и панама... От Гельмута даже травка не вырастет! Если бы он был способен к деторождению, то у Фридриха фон Тифенбаха были бы уже десятилетние внуки. И Дженни это очень хорошо знает, потому что вместе с Моникой была уже сто раз у всяких "фрауенратцев" - женских докторов и гинекологов, и те в один голос утверждают, что у нее - Моники фон Тифенбах-Хартманн все в абсолютном порядке. А дело в ее муже, в этом слабаке - Гельмуте. А тот сам идти к врачу не хочет, и орет на бедную Монику, что во всем виновата она! Особенно он стал на нее наезжать после того, как эта посикуха Амалия, дочка Франца Мозера, сказала, что она от него забеременела...
      От всех этих семейных сплетен у меня голова пошла кругом! Я уже почти ни черта не понимал - кто может забеременеть, кто - нет, а от кого трава не растет, и поэтому не выдержал и рявкнул на Дженни:
      - Не отвлекайся , дуреха! Не замусоривай рассказ никчемными дурацкими подробностями. Ближе к цели!..
      - Это не дурацкие подробности, а необходимые детали сюжета! - огрызнулась на меня Дженни с видом оскорбленного критикой автора. - Заткнись и слушай!
      Причем, надо отметить, огрызнулась так, что я даже почувствовал к ней уважение, как к бескомпромиссному бойцу.
      - Все, все!.. - я тут же сдал позиции. - Слушаю в оба уха, раскрывши рот.
      А еще через минуту рассказа Дженни у меня, действительно, оба уха вытянулись как у осла, а рот сам по себе раскрылся от удивления по самое некуда! Но это было удивление, смешанное с уважением к самому себе. Не подвела меня моя Котово-Кошачья интуиция, не обмануло меня мое НЕОБЪЯСНИМОЕ ПРЕДВИДЕНИЕ, когда мне причудилось, что Франц Мозер жаждет смерти Фридриха фон Тифенбаха!
      Оказывается, Мозер пригрозил Хартманну, что раздует такой скандал, что Гельмут вообще лишится всего - домов в Швейцарии и Италии - ибо один по сей день официально принадлежит фон Тифенбаху, а второй в качестве свадебного подарка был преподнесен Фридрихом своей дочери Монике.
      Грюнвальдский же дом Хартманнов, наверняка, отойдет "Хипо-Банку", дававшему на его строительство достаточно жесткий и до сих пор невыплаченный кредит. Ну, а то, что партнеры Хартманна по бизнесу немедленно постараются от него избавиться - тут нет никаких сомнений! Во-первых, им надо будет сохранить в чистоте имя своих фирм, объединенных в концерн мирового значения, а во-вторых, пока Гельмут Хартманн был зятем Фридриха фон Тифенбаха - это придавало сугубо коммерческому предприятию в кругах высшего эшелона власти необходимый вес и иллюзию стабильности, несмотря на достаточно одиозное звучание имени самого Фридриха фон Тифенбаха...
      Но все же Гельмут Хартманн был членом семьи одной из древнейших фамилий Германии, ведущей свой род с начала двенадцатого (!) века от поэта и философа Генриха фон Тифенбаха, двоюродного брата Вольфрама фон Эшенбаха, создавшего роман "Парцифаль", соратника и продолжателя религиозно-мистических традиций в литературе Вальтера фон дер Фогельвайде, близкого друга Готфрида Страсбургского, написавшего бессмертную книгу "Тристан и Изольда"...
      Я почувствовал, что еще мгновение, еще одно древнее немецкое имя, и моя голова разлетится на тысячи маленьких кусочков!
      - Заткнись! - заорал я на Дженни что было силы. - Умоляю, замолчи немедленно!.. А то я тебе сейчас так наподдаю - своих не узнаешь!..
      Тут же приподнялась скатерть, и к нам под стол заглянули встревоженные Фридрих, Таня и... Моника!
      Ну, Фридрих и Таня - понятно. Я с ними в Шелдрейсовском Контакте. На разных Волнах, но тем не менее... И любой мой сильный эмоциональный всплеск мог вызвать в них чувство тревоги. Но при чем тут Моника?!
      - Вы ссоритесь? - вслух спокойно спросил меня Фридрих.
      - Нет, нет, - быстро ответил я. - Не волнуйся!
      А Дженни, умница, конспиратор маленький, демонстративно лизнула меня в нос - дескать, "Аллес ин орднунг!" Все в порядке, по-нашему.
      Таня и Моника облегченно улыбнулись, а Фридрих внимательно посмотрел мне в глаза и не поверил ни мне, ни Дженни. Однако они тут же оставили нас снова вдвоем.
      Черт побери, а что если, действительно, еще до появления на свет того философско-поэтического Генриха фон Тифенбаха - предка Фридриха восьмисотлетней давности, - наш, сегодняшний Фридрих фон Тифенбах в ТОЙ СВОЕЙ ПЕРВОЙ ЖИЗНИ - БЫЛ КОТОМ?!!
      По характеру, по сообразительности, по мужественной независимости очень похоже! Ему бы еще чуточку нашего Котового ПРЕДВИДЕНИЯ. Но это уже дело моих лап, и Я буду не Я, если...
      - Продолжай, - сказал я Дженни. - И давай самую суть. Не отвлекайся, малыш, ради Бога! - Ну, вот... Я и говорю, как только Гельмут перестанет быть мужем Моники фон Тифенбах - он сразу перестанет быть кому-нибудь нужен. И он это сам отлично понимает...
      - Короче, - прошипел я.
      - Господи, Мартынчик... Да, что же это с тобой?
      - Еще короче!
      - Пожалуйста! Франц Мозер и Гельмут Хартманн сговорились взорвать Фридриха фон Тифенбаха.
      - Что-о-о?!! - мне показалось, что я ослышался.
      - Они сговорились взорвать Фридриха, - повторила Дженни. - Старик обожает новогодние фейерверки, и у него в гараже огромные запасы всяких ракет, хлопушек, петард... Мозер сам привозил ему эти штуки из магазина. Так что все подумают, что Фридрих собственноручно взорвал себя от неосторожного обращения с этими новогодними радостями идиотов!
      - Тэк-с, - сказал я. - И как же это они собираются сделать?
      - А очень просто, - легко ответили Дженни, словно речь шла о предстоящей прогулке. - Наш засранец еще в Петербурге очень скрытно контактировал со своими русскими партнерами по бизнесу и был в дико нервном состоянии из-за отправки какого-то груза в Германию. Именно тогда он устроил этот хай в "Астории" по поводу той зажигалки от "Картье". Помнишь, я тебе еще на корабле рассказывала?..
      - Помню, помню, давай дальше!
      - У этих же русских партнеров он приобрел большую деревянную куклу "Матрешку", которую у нас в Германии называют почему-то "Бабушка"... Причем эта "Бабушка" была с лицом вашего призидента. Так вот внутри этой куклы - жуткой силы взрывающееся вещество с малюсеньким радиоприемником. И отдельно от куклы он получил небольшой пультик, вроде радиотелефона. Это и есть дистанционное взрывное устройство с радиусом действия свыше пяти километров! Я сама слышала, когда его инструктировали русские.
      - Значит, если мы с тобой здесь, в "Тантрисе", нажмем кнопочку, то в Английском парке может взлететь на воздух Китайская башня?
      - Запросто! - сказала Дженни.
      - Но зачем, зачем все это?! Не проще ли развестись ему с Моникой и жениться на этой курве, - дочке Мозера?! Почему нужно обязательно убивать Фридриха?! - в отчаянии простонал я.
      - Ну, Мартынчик... Ну, как же ты не понимаешь? - поразилась Дженни и посмотрела на меня как на дефективного. - А наследство? Все эти картины, разные безделухи, которые Фридрих покупает на всех аукционах мира за какие-то сумасшедшие деньги?! А его родовой замок на Ригзее под Мурнау, прямо на берегу озера?! В котором он, кстати, сделал бесплатный музей для всех желающих, чего даже я понять не могу!.. Он там и служащих всех оплачивает, и замок, построенный восемьсот лет тому назад, выглядит у него как новенький... Да, в конце концов, ваш дом в Грюнвальде, где ты сейчас живешь - это же все входит в наследство. А все вместе - это десятки и сотни миллионов марок!..
      - Но в случае смерти Фридриха это же все будет передано Монике! - тихонько взъярился я, чтобы не пугать всех сидящих над нами.
      - А Моника умрет от разрыва сердца на похоронах Фридриха, - спокойно сказала Дженни. - Это у них уже все продумано и подготовлено. И выглядеть это должно совершенно оправданно - дочь не перенесла смерти отца. И все наследство получит Гельмут!
      Я почувствовал, что эту фразу Дженни повторила с чужого голоса и тут же спросил ее, слегка обнажив клыки от злости:
      - От кого ты это слышала? Откуда ты все это знаешь?!
      - С тех пор, как у Гельмута сорвался последний бизнес с русскими кажется по дороге из Петербурга в Мюнхен пропал ужасно ценный груз, за доставку которого практически нес ответственность наш Гельмут, - у Франца Мозера и Гельмута только и разговоров про то, как заполучить все наследство Фридриха и Моники. А совсем недавно они написали завещания друг для друга.
      - Кто? - не понял я. - Гельмут и Мозер?
      - Мартынчик! Ну, при чем тут Мозер?! Гельмут написал завещание в пользу Моники, а Моника подписала завещание в пользу Гельмута. У нас так всегда делается...
      - Конечно, это была идея Гельмута? - спросил я.
      - Конечно! - подтвердила Дженни. - И насколько я поняла - все, что останется от Фридриха и Моники, все будет разделено на две равные части - Гельмуту и Мозеру с дочкой. Как бы то ни было, но они все станут невероятно богаты!
      Я так и присел на хвост!
      Ах, не зря я сегодня утром в кабинете у Фридриха почувствовал... Или ощутил?.. Или увидел?.. Пожалуй, и то, и другое, и третье. Я - своим НЕОБЪЯСНИМО-КОТОВЫМ ПРЕДВИДЕНИЕМ, что ли, и ОЩУТИЛ, и УВИДЕЛ, и ПОЧУВСТВОВАЛ чью-то ТЕНЬ за спиной Франца Мозера! Ах, не зря мне причудилась ЭТА ТЕНЬ!
      И вдруг будто молния пронзила мне мозг!
      Вот когда у меня встала шерсть на загривке и во всю забарабанил кончик хвоста по полу!
      "Стоп! Стоп!!! Стоп!!!" сказал я сам себе и срывающимся от волнения голосом стал умолять Дженни:
      - Солнышко мое!.. Деточка любимая... Девочка моя ненаглядная! Ради всего святого, Дженни, пупсинька, вспомни, пожалуйста, когда твой Хартманн узнал о том, что тот груз, за который он должен был нести ответственность, исчез?
      - Ну, Мартынчик... Это было так давно! Очень мне нужно помнить про дела этого паршивца и хама! - капризно и легковесно отмахнулась Дженни.
      Наверное, уважающему себя Коту такие штуки делать непозволительно. Но у меня просто не было другого выхода! Я моментально придавил Дженни к полу двумя лапами, не скрою, изрядно выпустив когти, навалился на нее и прошипел в самое ее Собачье ухо:
      - Если ты, сучка Грюнвальдская, не вспомнишь то, о чем я тебя спрашиваю, то я в одну секунду перекушу твою тощенькую шейку, и первым трупом во всей вашей фамильной истории окажешься ты! Ясно тебе, дура!?
      Дженни испугалась и заплакала. Жалко ее было - сердце разрывалось! Но, повторяю, у меня не было другого выхода.
      И снова приподнялась скатерть, и к нам заглянул Фридрих. Все-таки, интуиция у него развита безукоризненно! Любой старый Кот может позавидовать!
      Я тут же сделал вид, будто трахаю Дженни. А что мне оставалось делать? Тем более, поза уже почти соответствовала...
      Фридрих удивленно и уважительно сделал брови домиком, пробормотал почему-то по-французски "Миль пардон...", опустил скатерть и вернулся наверх - в круг родных, друзей и врага.
      - Ну?! - я наложил свои клыки на шею Дженни.
      О, черт меня побери... Что же я делаю? Ну а если она действительно не помнит? Не губить же такую девку понапрасну? Да еще такую симпатягу!..
      - Сейчас... Сейчас!.. Я, кажется, вспомнила... - всхлипывая, провякала полузадушенная Дженни. - Мы приплыли из Петербурга в Киль... Потом целый день ехали в Мюнхен. А о пропаже груза он узнал на следующий день, рано утром...
      Теперь у меня не было никаких сомнений - Гельмут Хартманн, Хозяин карликового пинчера дамского пола Дженни, муж Моники фон Тифенбах-Хартманн и зять САМОГО Фридриха фон Тифенбаха - был одним из главных "заказчиков" по переправке ста килограммов "нашего" кокаина из Петербурга в Мюнхен, а там Бог весть еще откуда...
      Это он, Гельмут Хартманн - один из тех, у кого руки по локоть в крови моего Водилы!
      Это на его совести должна лежать смерть нашего русского дурака-шоферюги - Лысого, ради нескольких тысяч вонючих долларов ввязавшегося в гнусную убийственную авантюру!..
      Это он виновен в том, что милая худенькая еврейская мама Алика, эмигрировавшая из бывшего Советского Союза из-за Афганистана и Абхазии, из-за Карабаха и Грозного, мечтавшая уберечь единственного сына от всех наших грязных политических разборок, потеряла своего обожаемого Алика холодного и профессионального убийцу, именно здесь, на такой благополучной, сытой и якобы цивилизованной земле...
      Я облизывал с ног до головы испуганную рыдающую Дженни, просил у нее прощения - дескать, все от нервов, все от нашего российского дурацкого неумения разрешать конфликтные ситуации путем мирных переговоров...
      Я даже клялся ей в вечной любви (?!), а у самого в башке билась одна мысль - не справиться мне самому со всей этой хреновиной на их территории! Происходило бы это у нас на пустыре, или вообще в Питере, - другое дело. А тут, наверное, придется подключать полицию. Эх, Рэкса бы сейчас сюда, Рэкса!..
      - Что же ты молчала до сих пор... милая? - как можно мягче спросил я у этой великосветской дурочки, в последнее мгновение заменив слово "кретинка" на слово "милая". - Владеть такой информацией!.. И спокойно сидеть и ждать у моря погоды... А если бы ты меня не встретила? Это же страшно подумать!
      - Я знала, я знала, что обязательно встречу тебя!.. - восторженно пролепетала она и снова стала валиться на спину.
      Но поняв, что у меня сейчас нет никакого желания "слиться с ней в едином экстазе", как когда-то говорил Шура, она перешла на совершенно деловой тон:
      - Боже мой, Мартынчик! Ну, подумай сам, - кому я могу все это рассказать? С Людьми я не умею разговаривать, а этому болвану, к которому по настоянию врача меня все-таки водили на случку, - так ему бесполезно что-либо вообще говорить...
      - Какому еще "болвану"? - удивленно спросил я.
      - К такому же, как и я, карликовому пинчеру - Принцу. И стоило это пятьсот марок! Представляешь себе?! Только потому, что у него выставочных медалей в сто раз больше чем мозгов. Полный идиот! Кстати, к тому же - истерик и импотент. Я пыталась объяснить Монике, что она выбрасывает пятьсот марок на ветер, но она меня не поняла. Меня вообще никто, кроме тебя, Мартынчик, не понимает...
      Придя в себя от испуга и неожиданности, Дженни еще что-то такое болтала, но я уже слушал в полуха.
      В голове вертелись и переплетались в тугой клубок мысли о том, как защитить Фридриха...
      ...как уберечь Монику!
      ...как связаться с полицейским Рэксом?
      ...как, в конце концов, мягко выражаясь, "нейтрализовать" Хартманна и Мозера?
      - Скажи, пожалуйста, ты любишь Монику? - спросил я у Дженни, прервав ее на весьма лестной для меня фразе, в которой она сравнивала достоинства и размеры моего "мощного и роскошного члена" с "полустоячими и плюгавенькими" достоинствами и размерами члена этого пинчера Принца, обвешанного медалями и дипломами всех Собачьих выставок планеты.
      - Что?.. - переспроила Дженни.
      Она все еще пребывала в сфере половых оценок и размышлений, и не слышала моего вопроса.
      - Я спросил - любишь ли ты Монику? - разозлился я.
      - Очень! - искренне воскликнула Дженни. - А Гельмута - видеть не могу!
      Ох уж эти мне высокородно-экзальтированные особы! Проще надо быть, милые дамы, проще...
      - Прекрасно, - сказал я. - А как ты относишься к Фридриху фон Тифенбаху?
      - С грандиозным уважением!
      - Тогда, как говорят в Одессе - слушай сюда! - сказал я ей.
      Честно говоря, эта хохмочка моего Шуры Плоткина. Но я подозреваю, что она появилась на свет еще до Шуриного рождения. Я за свои шесть лет сознательной жизни слышал эту шуточку от самых разных людей сто тысяч раз! Я просто Шуре об этом не говорил, чтобы не огорчать его...
      - Даю тебе боевое задание, - продолжил я. - Узнать, где Гельмут хранит "Матрешку" и пультик к ней, которые он привез из России. И упаси тебя Боже к ним притрагиваться!.. Поняла?
      Дженни закивала своей изящной головкой. Ну как я мог пригрозить ей, что перекушу ее тоненькую прелестную шейку?! Господи, ну не сволочь ли я после этого?! Тьфу! Сам себе противен...
      - Дженни, лапочка! И не затягивай, умоляю тебя...
      - А как мне это тебе сообщить?
      - Через пару дней я найду тебя сам.
      - Аллес кляр! - сказала Дженни, что по-нашему, по-русскому означало "Все ясно!"
      На обратном пути от "Тантриса" в Грюнвальд я мысленно попросил Фридриха приказать Мозеру не обгонять машину Моники и Гельмута. Мне хотелось увидеть их дом и запомнить к нему дорогу. Я же обещал Дженни, что наведаюсь к ним в ближайшее время...
      ...А потом, уже к ночи, когда мы с Фридрихом остались во всем доме только вдвоем, мы поднялись на лифте к спальне, у дверей которой стояла миска с чистой водой и было постелено сложенное в несколько раз клетчатое одеяло.
      - Это для тебя, как ты и просил, - сказал мне Фридрих. - А теперь я хотел бы тебя кое-чему научить. Идем.
      Мы прошли в спальню. Над прикроватным столиком с очками Фридриха, маленьким радиоприемником с часами, таблетками, книгой и бутылкой минеральной воды, в стену был вмонтирован небольшой пульт с тремя кнопками величиной с пиджачные пуговицы.
      Две кнопки - красная и голубая, были расположены в ряд и чуть выше третьей кнопки - желтой. Под желтой кнопкой в кружочке с кофейное блюдечко было высверлено штук сто маленьких дырочек - словно небольшое ситечко.
      - Эта прелестная женщина - фрау Шредер, с гордостью говорила, что ты превосходно пользуешься дистанционным пультом управления телевизора. Сам включаешь, сам выключаешь, сам меняешь программы. Это верно?
      - Да, - ответил я. - Верно и удивительно несложно.
      - Превосходно! В таком случае мои объяснения будут предельно лаконичны. Красная кнопка - включение специальной системы полицейской охраны всего дома, сада, прилегающих служб, ограды, ворот и так далее... Вплоть до каждого окна в отдельности.
      Фридрих нажал красную кнопку и она вдруг засветилась изнутри мягким слабым розовым светом.
      - Вот теперь мы с тобой - под охраной специального отдела нашей грюнвальдской полиции. И пока мы с тобой не нажмем вот эту голубую кнопку, к нам никто не сможет сюда проникнуть. Ну уж если ухитрится все-таки - его здесь уже будут ждать очень решительные ребята из этого специального отдела. Я надеюсь, что именно таким способом сумею сберечь и знакомого тебе Матисса, и Пикассо, и Дюрера, и Сезанна, и еще многих и многих... И ряд работ Эгона Шиеле - я его очень люблю! Прелестный был немецкий художник начала века. Я тебе его потом обязательно покажу. Поразительно современен! Да мало ли что хотелось бы уберечь от грязных вороватых рук... Мы с тобой смотаемся как-нибудь в наш фамильный замок на Ригзее. Я там устроил небольшой музейчик для местных жителей и туристов, и изредка пополняю его за счет своей домашней коллекции...
      - А что это за желтая кнопка? - спросил я.
      - А эта кнопка - дань моей старческой трусости, - грустно сказал Фридрих. - Именно тебе я и хотел поручить эту желтую кнопку. Мне шестьдесят пять лет, и я прожил бурную и прекрасную жизнь! По сей день меня не покинуло ни одно желание молодого человека. К несчастью, мне уже недостает сил для исполнения этих желаний, и это меня безумно огорчает и старит еще больше!.. Знаешь, когда я почувствовал себя стариком? Когда три года назад особая летная комиссия отобрала у меня пилотское свидетельство, посчитав, что я и так на два года превысил свой возрастной летный ценз. И я был вынужден продать свой самолет...
      - Ага!.. - подхватил я, лишний раз поражаясь своей догадливости. - И этой желтой кнопкой ты теперь вызываешь наемный самолет, как такси? Да?..
      И тут же понял, что "обгадился - по самое некуда!..", как говорил Водила. А ведь Фридрих не рассмеялся надо мной, не заржал, как это сделал бы Руджеро Манфреди, не ухмыльнулся, - как Шура, не огорчился моей ошибке, как огорчились бы Таня Кох или Хельга. Вот что значит действительно воспитанный и высокообразованный Человек! Я же видел, каких трудов ему стоило сдержать улыбку, но он этого себе не позволил ни на миллионную долю секунды!..
      - Нет, Кыся, - спокойно и мягко сказал мне Фридрих. - Наемный самолет я вызываю обычно по телефону. А эта желтая кнопка - для моментального вызова "Нотартца".
      Это по-ихнему - "Скорая помощь".
      - А вот эти маленькие дырочки - переговорное устройство, - добавил Фридрих. - Как только мы нажмем желтую кнопку, нас тут же спросят: "Что с вами, герр фон Тифенбах?". Если я буду в состоянии ответить, они приедут минуты через четыре. Если я уже не смогу ответить, они примчатся сюда через две минуты. Не больше. К сожалению, последнее время я стал почему-то больше нервничать... Ночами, когда я остаюсь совсем один, в голову начинает лезть черт знает что, - какая-то неясная тревога, мне становится трудно дышать... И в сердце вползает страх смерти!.. Страх, разрушающий разум, логику мышления, трезвость оценок... Я начинаю лихорадочно вспоминать всех, кто умер, не дожив до моего возраста, тупо подсчитываю на сколько лет я пережил того или иного своего приятеля, и это, я чувствую, действительно приближает меня к смерти... Вот я и боюсь, что не успею нажать эту желтую кнопку. Пожалуйста, Кыся, если ты вдруг увидишь, что мне плохо... Очень плохо, - нажми эту желтую кнопку и отключи полицейскую сигнализацию.
      Значит, он тоже в какой-то степени обладает Нашим даром ПРЕДВИДЕНИЯ!.. А то откуда бы эти ночные нервные всплески, ужас надвигающейся смерти?.. Он недостаточно отчетливо понимает то, что ПРЕДВИДИТ, но на то он и Человек, а не Кот. Но зато какой Человек!
      - Не беспокойся, Фридрих, - максимально спокойно сказал я. - Все сделаю вовремя. Тут, как говорят в России - "Муха не пролетит!". А если ты почувствуешь себя неважненько (я сознательно употребил такое легкомысленное словечко - для успокоения Фридриха) в гостинной или в кабинете, или в биллиардной, или в келлере?
      - Эта кнопка продублирована во всех комнатах, ваннах и туалетах, смущенно улыбнулся Фридрих. - Я тебе потом все покажу. Да, кстати, ты не голоден? После "Тантриса" - это совершенно нормальное явление.
      - Нет, спасибо, - отвечал я вежливо. - Как раз "Тантрисом" я абсолютно сыт.
      И улегся на свою клетчатую постель, зазывно пахнущую польской сексапилочкой Баськой Ковальской. Фридрих присел передо мной на корточки, осторожно погладил меня за рваным ухом и тихо сказал:
      - Ты даже не представляешь себе, Кыся, как я тебе благодарен за сегодняшний вечер... А теперь я пойду приму душ. Не возражаешь?
      - Нет, - муркнул я ему в ответ и с жалостью проследил, с каким трудом он разогнулся и выпрямил ноги.
      Фридрих ушел в ванную, а я лежал и думал, что сыт не только "Тантрисом", но и всей рухнувшей на меня сегодня информацией - и той, которую я сам ПОЧУВСТВОВАЛ, и той, которую услышал от Дженни, да, пожалуй, и той, которую только что мне грустно поведал Фридрих...
      Как же мне связаться с Рэксом?! Неужели он не догадается внушить своему Человеку, что меня следовало бы навестить?! Догадался же он позвонить к Шредерам!.. После той чудовищной ночи на автобане, ей-Богу, я вправе рассчитывать хотя бы на небольшое внимание немецкой полиции...
      Теперь, самое главное, - не упустить момент вероятного взрыва! Точнее - момент попытки убийства Фридриха. Естественно, что Фридриху я даже слова про это не вымолвил! Достаточно того, что он сам что-то ОЩУЩАЕТ и пребывает в достаточно нервном состоянии. Не хватает мне подливать масла в огонь...
      Помню, как-то Шура с приятелем притащил домой свежей корюшки и литр водки. Всю ночь пили водку и жарили корюшку. Это такая рыбка у нас в Неве водится... Так вот, когда они начали вторую бутылку пить, Шура - уже хорошенький, - плеснул на сковородку подсолнечного масла чуть ли не целый стакан. Но на сковородку не попал, а попал точненько на соседнюю горящую газовую конфорку.
      Что тут было!.. Огонь до потолка, я на буфете, Шура с приятелем сразу стали трезвыми - заливают огонь водой, брызги во все стороны, потолок черный, на соседней конфорке на второй сковороде - корюшка горит уже синим пламенем, как угли... Я на буфете под потолком задыхаюсь от дыма, кашляю, Шура меня вниз стаскивает, окно распахивает, а на улице - холодрыга жуткая!..
      - Картинка маслом!.. - как сказал потом умудоханный Шура и добавил счастливо: - Хорошо, что почти целая бутылка водки еще есть! Немедленно наливаем и снимаем к черту этот пожарный стресс!..
      Опять отвлекся... Не идет у меня Шура из головы. Водилу забыть не могу, Питер...
      Теперь вот, чувствую, с Фридрихом всякие душевные заморочки начнутся. Как его оставишь в таком состоянии, рядом с этими суками? Мало мне было своей российской преступности, я теперь, кажется, и в немецкую вляпываюсь...
      Ладно, разберемся. Значит, эти гады хотят взорвать Фридриха в то время, когда он в Рождественскую ночь станет запускать в небо эти огненные штуки...
      Стоп! Стоп! Стоп!!! В какую ночь - в Рождественскую или Новогоднюю?! Вот где нельзя завалить ухо! Ведь еще Таня Кох говорила, что между Рождественской ночью и Новогодней - вроде бы целая неделя... Вот, елки-палки, где можно пролететь "как фанера над Парижем"!..
      Как бы не вышло, что я буду готовиться к взрыву в Новогоднюю ночь, а он раздастся в нашем доме на наделю раньше - в Рождественскую!
      Завтра же выяснить, сколько суток осталось до Новогодней ночи, а сколько до Рождественской! Господи, да у нас в Петербурге ни одному Коту в голову не придет даже думать - которая из этих ночей раньше, и чем они вообще отличаются друг от друга!.. А здесь вот - приходится. И не просто так, из пресловутого Кошачьего любопытства, а ради спасения Человеческой жизни и самого себя - я же буду рядом с Фридрихом в момент взрыва. Да хотя бы ради того, чтобы Моника фон Тифенбах-Хартманн не умерла бы от "разрыва сердца" на могиле своего отца...
      Честно говоря, после всего того, что я сегодня услышал под столом "Тантриса" от Дженни, - я совершенно не против взрыва. Только взрыв должен произойти чуточку раньше, чем Фридрих запустит свою первую ракету в ночное праздничное небо. И совсем в другом месте. Ну совершенно не там, где рассчитывают это сделать Гельмут Хартманн и Франц Мозер...
      ____________________
      Уже на следующий день произошло маленькое событие, которое утвердило меня в правильности моего решения...
      Но сначала об обстановке в доме.
      Во всех многочисленных выходах в сад, внизу дверей и гаражных ворот уже были аккуратно вырезаны небольшие квадратные проходы, сквозь которые я мог покидать дом и возвращаться в него, когда мне вздумается. Сверху этих проходиков герр Лемке предусмотрительно прикрепил заслонки из плотных листов резины против никчемушных сквозняков. Мне же было достаточно слегка надавить головой или лапой на нижний край заслонки и она любезно отгибалась, пропуская меня туда, куда нужно.
      Каждый служащий дома фон Тифенбаха имеет свой автомобиль. Не очень новый, не очень дорогой, но собственный. И когда служащие ездят на них по Фридриховым делам, то Фридрих оплачивает им и бензин, и какую-то "амортизацию". Что это такое - понятия не имею.
      Так вот, фрау Ингрид Розенмайер - кухарка, уже с раннего утра успела смотаться в ближайшую лавочку и накупила мне разных ихних немецких и английских Кошачьих жратв...
      Можно так сказать - "жратв"? Или нужно говорить "жратвы"?.. Ладно, наплевать... Купила она "Катценменю алле зортен" - то есть, "Кошачье меню всех сортов" и "Кэтс динер" - "Кошачий завтрак". И еще "Мультивитаминпасте" фирмы "Гимперт". И бутылочку той же фирмы под названием "Тринкмильх". Что значит - "Питьевое молоко". Кретины, а какое еще может быть?.. Кстати, вполне приличное! Это был единственный продукт из купленных, который мне хоть как-то подходил. На все остальное я, к огорчению фрау Розенмайер, даже смотреть не мог.
      Слава Богу, к завтраку в это время в столовую спустился Фридрих и предложил на выбор пару венских сосисок или половину свежей форели. Здесь эта рыбка в большой чести! Я сожрал и то, и другое, и выхлестал целую бутылку этого "гимпертовского" молока для Котов.
      Фрау Розенмайер увидела, сколько я сожрал только за один завтрак, запаниковала и заперлась в кухне с карандашом, бумагой и электронным калькулятором. У Шуры Плоткина - точно такой же...
      А через час сложнейших расчетов она представила Фридриху новую повышенную смету на питание, которую Фридрих не глядя утвердил.
      Герр Лемке поинтересовался у меня - хороши ли размеры проходов в дом и из дома, и я в благодарность теранулся своим рваным ухом о брючину его комбинезона.
      Баська, стерва, совершенно бесцеремонно опрокинула меня на ковер в гостиной, где орудовала огромным пылесосом, и стала гладить меня по животу, все больше и больше опуская свою блудливую ручищу в промежность моих задних лап, прямо ТУДА!.. Да еще при этом, нахалюга, пришептывала:
      - Ах, мне бы такого хлопака!.. Ну, и яйки!.. Как у хорошего мужика... Зобачь, маш бабо пляцек!..
      Я от нее еле вырвался. Лапы дрожат, хвост - трубой, ТАМ все звенит! Поставь пять Кошек в ряд - ни одной мало не будет!!!
      А что такое "маш бабо пляцек" я только потом сообразил. Это вроде нашего - "Вот тебе бабушка и Юрьев день!".
      Уже в саду, когда мы с Фридрихом выходили пройтись по Грюнвальду, встретили мы и Франца Мозера. Они перебросились с Фридрихом двумя-тремя ничего не значащими словами, и Мозер решил меня погладить. Но я непроизвольно прижал уши к затылку, слегка приподнял шерсть на загривке и совсем немножко показал ему свои клыки.
      Мозер в испуге отдернул руку. И в то же мгновение я ПОЧУВСТВОВАЛ, что он ПОЧУВСТВОВАЛ во мне ВРАГА!
      Я отчетливо понимаю всю полуграмотность и нелепость построения последней фразы. Наплевать! Стиль мне потом Шура выправит, когда я доберусь до Петербурга. А пока - пусть будет так. Так хоть и неграмотно, но максимально точно.
      Перед выходом из дома, в прихожей величиной с гостиную Шредеров, из высокой ажурно-литой круглой бронзовой корзины, в которой торчали зонты и трости, Фридрих вытащил одну трость с желтой костяной ручкой, и сказал мне:
      - Я хочу показать тебе наш Грюнвальдский лес. К несчастью, он излишне цивилизован - водопровод, дорожки, туалеты, указатели, но все же это лес. И превосходный! У меня там уйма знакомых деревьев, которые состарились вместе со мной...
      И тогда я подумал, что Человек, способный искренне сказать такую фразу, достоин счастливой и нескончаемой жизни! И мой долг Кота-гражданина...
      Не хочу впадать в излишнюю патетику, но Я не буду Я, если я этим тварям - Хартманну, Мозеру, и тому, ТРЕТЬЕМУ, не заделаю такую козу, как выражался Водила, что чертям тошно станет.
      Когда мы вышли за калитку, Фридрих меня сразу же предупредил:
      - Кыся, не откажи в любезности, пожалуйста, иди рядом со мной. Не убегай далеко. Здесь очень многие выгуливают своих собак и ...
      - Не боись, Фридрих! - прервал его я в нашей с Шурой российской манере. - Всех ваших Собак я видел в гробу и в белых тапочках.
      - Как?! - не понял Фридрих. - В каких тапочках? Повтори, пожалуйста, еще раз.
      - Ну, это только так говорится, - поспешил я его заверить. - Дескать, пусть только сунутся!..
      - Прелестно, - сказал Фридрих. - Я ценю твою храбрость, но все же попрошу тебя держаться рядом со мной.
      Причем это было сказано тоном, противоречить которому просто не имело смысла.
      И я пошел рядом с Фридрихом, поражаясь такому отточенному сочетанию интеллигентной вежливости с непреклонной волей Человека, привыкшего к неукоснительному исполнению своих распоряжений.
      Разные мелкие приключения начались сразу же, как только мы направились к лесу.
      Откуда ни возьмись перед нами вдруг возникла очень пожилая и очень высокая дама с аккуратно уложенными букольками седых волос. Дама была завернута в красное клетчатое одеяло - точно такое же, как и то, на котором я спал сегодняшней ночью. В одной руке дама держала длиннющую коричневую сигарету, вставленную в полуметровый мундштук, а в другой руке - туго натянутый поводок, уходящий куда-то в траву.
      Поначалу я подумал, что там в траве пасется или писает Собачка этой дамы. А еще лучше бы - Кошка... Повел носом, принюхался - ни хрена подобного! Ни Собакой, ни Кошкой и не пахло. А пахло каким-то неведомым мне зверем. Причем запах был с явным оттенком опасности...
      Дама вежливо поздоровалась с Фридрихом, тот поклонился ей, и в это время на звук голоса дамы из травы вынырнуло НЕЧТО!.. Что-то коричневое, узкое, длинное, очень хвостатое, стелящееся по самой земле, и с такими злобными зубками в маленькой мордочке, что у меня мороз пошел по спине! Мало того, ОНО лишь увидело нас, как тут же бесстрашно рванулось ко мне, сверкая клыками и яростными глазками!
      Не скрою, от неожиданности я шарахнулся метра на полтора вверх и минимум метра на два в сторону! Но дама привычно оттащила от нас свою зверюгу, извинилась и пошла. А эта узкая Меховая Гадина все оглядывалась на меня, словно сожалела, что ей не дали мною перекусить...
      - Что это?.. Кто это?.. - в растерянности спросил я у Фридриха.
      - Это баронесса Штраль со своей ручной норкой, - ответил Фридрих. Не обращай внимания. Ей уже за восемьдесят, она вегетерианка и один из самых активных членов партии "Зеленых". Сейчас это очень модно, вот она и завела себе живую норку... Ты испугался?
      - Очень уж неожиданно, - промямлил я. - Такого я еще никогда не видел...
      Я хотел было еще что-то сказать Фридриху, но в этот момент неподалеку от нас остановился "Фольксваген-Пассат", и из-за руля вылез немолодой человек со странно знакомым лицом. Он неторопливо обошел свою машину, открыл пассажирскую дверь, и оттуда с громким лаем выскочила огромная овчарка и помчалась мне навстречу!..
      Тут-то и произошло то событие, с которого я начал свой рассказ о следующем дне после посещения "Тантриса".
      Вот когда я, наконец, понял подлинный смысл слова "Аристократ".
      Не "аристократ" - владелец роскошных домов в Мюнхене, Италии и Швейцарии...
      Не "аристократ" - родовой наследник разных там озерных замков и многомиллионного состояния, которое позволяет ему мотаться по всем аукционам мира - по каким-то там "Сотби" или "Кристи", как говорил профессор фон Дейн, и, не считая бабок, покупать все, что ему там приглянется...
      Нет, это был истинный АРИСТОКРАТ ДУХА - боец и заступник, не ведающий ни преград, ни страха! Как Шура Плоткин... Как Водила!
      Но мне Фридрих фон Тифенбах показался еще более героичным - потому что в отличие от Шуры и Водилы, он был маленьким, щуплым, нездоровым, и за его худенькими плечами было шестьдесят пять лет навыхлест прожитой жизни!..
      Когда Фридрих увидел, как на меня мчится огромная овчарка, он, ни на секунду не задумавшись, заслонил меня своим телом, поднял над головой трость и бросился вперед - на овчарку, превосходящую его и в росте, и в весе по меньшей мере в два раза.
      - Прочь!!! - грозно закричал Фридрих и замахнулся тростью на огромную овчарку.
      Но эта овчарка была, видать, так тренирована, что совершенно не обратила ни малейшего внимания на замечательного и решительного Фридриха фон Тифенбаха, грудью вставшего на мою защиту.
      В гигантском прыжке она просто взвилась в воздух и сходу перепрыгнула через моего Фридриха с его задранной вверх тростью!
      Это было такое кино!.. Такое кино!.. Обалдеть!!!
      По воздуху летит громадная овчарка...
      ...маленький Фридрих, как курица, спасающая своего цыпленка, заслоняет меня телом и пытается поразить тростью летящую по небу Собаку...
      ...а от "Фольксвагена-Пассат" к нам троим прытью несется немолодой полный человек со знакомым лицом и вопит на весь Грюнвальд:
      - Кыся! Кыся!.. Ты что, не узнал?! Это же Рэкс! Это же Рэкс!
      Потом, мы все четверо гуляли по Грюнвальдскому лесу.
      Мы с Рэксом впереди, Фридрих с Клаусом (так звали полицейского хозяина Рэкса) - чуть сзади.
      Рэкс рассказал мне, что после первого звонка к Шредерам, на следующий день Клаус позвонил им вторично. Но не с утра, лишь вечером, после работы. Наверное, тогда, когда мы с Дженни ужинали в "Тантрисе".
      Как я понял из описаний Рэкса, к телефону подошел Руджеро и с презрительной гордостью лакея сообщил, что "интересующий вас Кот уже приобретен ни больше, ни меньше, как самим герром Фридрихом фон Тифенбахом"! И добавил, павлин несчастный, что адресов и телефонов своих постоянных клиентов фирма "Шредер и Манфреди" никогда никому не дает. И с чисто итальянским хамством повесил трубку.
      Но Клаус только посмеялся, и через свою полицейскую службу в три секунды узнал наши грюнвальдские координаты. Однако решил не звонить, а просто подъехать в Грюнвальд на следующий день. Им с Рэксом дали отгул за два лишних ночных выезда на задержание трех албанцев, пытавшихся ограбить "Шпаркассу" - это вроде нашего "Сбербанка", и на усмирение не в меру разбушевавшихся нескольких бритоголовых сопливых неонацистов в районе Рамерсдорфа у общежития югославских и турецких беженцев.
      Вот они с Клаусом и решили повидать меня в свой редкий выходной день. Ну а если не удастся, - потому что про фон Тифенбаха всегда говорят черт знает что, - просто погулять вот по этому Грюнвальдскому лесу. Подышать свежим воздухом...
      Но, на счастье, Рэкс первым увидел меня из машины, и, как он заявил, чуть ли не сам остановил "Фольксваген"!
      Тут он по-моему, на радостях малость приврал, но я был так рад его видеть, что не обратил на это никакого внимания.
      - Знаешь, Кыся... Мне все время чудилось, что ты зовешь меня! Особенно сегодня ночью. Поэтому я и настоял на этой поездке... - возбужденно проговорил Рэкс.
      - Рэксик! Корешок ты мой немецкий!.. Если бы ты только знал, как ты был прав! Я мечтал о встрече с тобой...
      И я рассказал Рэксу все.
      Буквально все, начиная с того момента, когда посредине Балтийского моря, в трюме фантастически громадного парохода, Водила расшнуровал заднюю стенку своего фургона "Вольво", увидел меня, спящего на пакетах с фанерой, в одном из которых было спрятано сто килограмм кокаина, удивился и сказал:
      - Здрасс-сте, Жопа-Новый-Год, приходи на елку! Ты-то откуда здесь, Кыся?!.
      Я рассказал Рэксу все - вплоть до мельчайших подробностей своего разговора с Дженни вчера под столом, вплоть до моих собственных ОЩУЩЕНИЙ и недобрых ПРЕДВИДЕНИЙ.
      Я только одного не сказал Рэксу - то, что я трахал Дженни. И тогда, на пароходе, и вчера вечером, под столом в "Тантрисе". Я совершенно не знал, как он к этому отнесется, и нет ли в Германии какого-нибудь специального закона, запрещающего Котам трахать небольших Собачек, даже тогда, когда Собачки этого хотят сами. А Рэкс, хоть теперь вроде и друг-приятель, а все-таки - Полицейский. Так что насчет разных там отношений с Дженни пока надо помалкивать в тряпочку. "Знакомая Собачка" - и все!
      Рэкс очень внимательно меня слушал, ни разу не перебил, только все время понемножку писал, то на пенек, то на кустик, то на дерево - отмечал территорию. Чтобы Грюнвальдские Собаки не очень-то задирали хвост. А когда я закончил, Рэкс в очередной раз задрал заднюю лапу на какой-то куст и так серьезно-серьезно говорит:
      - Информация, Кыся, грандиозная! Теперь нужно подумать, как со всем этим справиться. С тех пор, как с твоей легкой лапы у меня появился ДВУХСТОРОННИЙ КОНТАКТ с Клаусом - работать стало неизмеримо легче! Но иногда в нем происходят какие-то психологические срывы, он перестает меня понимать так, как нужно, и начинает пороть осебятину. Из-за этого, несмотря на его очень серьезный опыт работы в полиции, мы нет-нет, а и попадаем в дурацкое положение... Но тут я надеюсь, что мне удастся все объяснить ему с максимальной для него доступностью, и мы сегодня же вечером займемся этим делом. Тут уж, как говорится, поставлена на карту честь всей германской полиции!..
      Не прошли мы и двадцати метров, как Рэкс снова задрал лапу, сикнул пару раз на поваленный и полусгнивший ствол сосны, и так задумчиво сказал:
      - Единственное, что мне пока пришло в голову - то, что ты напрасно попросил Дженни поискать эту "Бабушкину" бомбу в доме у Хартманнов. Я думаю, что эта "Бабушка"... Или, как вы русские говорите, - "Матрешка" со взрывчаткой, уже давно находится в вашем доме. Наверняка, Мозер ее спрятал там, где герр Тифенбах...
      - Фон Тифенбах, - поправил я Рэкса.
      - Прости, пожалуйста. Где герр фон Тифенбах хранит свою новогоднюю пиротехнику, - и будучи неуверенным, что я понял это слово, пояснил: Ну, эти свои ракеты... Фейерверк. Поищи, но...
      Тут Рэкс снова на что-то поднял заднюю лапу и дословно повторил слова, которые я вчера сказал Дженни:
      - Поищи, но упаси тебя Господь, - ничего не лапай. У нас этим занимается специальный отдел. А там ребята с очень высокой квалификацией. И то время от времени происходят трагические ошибки.
      Спустя часа полтора, нагулявшись по лесу, мы все четверо оказались в чистенькой придорожной пивнушке, где моего фон Тифенбаха знали как облупленного, и хозяева пивной стояли буквально на ушах, только чтобы поймать взгляд Фридриха. Не скрою, мне это безумно понравилось! Шура, наверняка, обвинил бы меня в снобизме, и я был рад, что он никогда об этом не узнает...
      Кстати, выпить пива нас всех пригласил Клаус. На мгновение Фридрих почувствовал себя неловко - у него не оказалось с собой денег, но Клаус даже слышать ничего об этом не хотел и заплатил за пиво сам, из своей полицейской зарплаты.
      Мы с Рэксом, нашлявшись по лесу, набегавшись и, не скрою, наигравшись и напрыгавшись, дико устали и теперь без сил валялись у стола Клауса и Фридриха.
      Рэкс вообще нахально похрапывал, а я, положив голову на могучую Рэксову лапу, в сладкой полудреме слушал, как Клаус рассказывал Фридриху про всякую там преступность...
      Рассказал, как недавно в Мюнхен прилетал сам Бернд Шмидбауэр - координатор секретных служб при Управлении канцлера Германии, собрал всю Баварскую КРИПО - криминальную полицию, и горько сетовал на растущую преступность и увеличивающееся количество террористических актов. Мне эти цифры, которые называл Клаус, ни хрена не говорили, а Фридрих только удрученно и скорбно покачивал головой. Особенно, когда Клаус стал рассказывать о поджогах общежитий для беженцев, о погромных выходках новых националистов, об уличных нападениях на иностранцев, разные там рыдания по поводу годовщины смерти Рудольфа Гесса или празднования дня рождения Адольфа Гитлера...
      - Хотите забавную историческую справочку? - невесело усмехнулся Фридрих.
      - С удовольствием! - ответил Клаус и заказал еще по кружке пива.
      - В начале века Мюнхен наравне с Парижем был культурным центром Европы, - Фридрих отхлебнул свежего пива. - Со своими бредовыми теориями искусства и политики сюда съезжались неординарные личности со всего света. Кыся, проснись!.. Слушай! Тебя, как русского, это тоже касается. В то время здесь работали Кандинский и братья Бурлюк, жили поэт Рильке и такой писатель, как Томас Манн... И в тринадцатом году на Шляйсхаймерштрассе, тридцать четыре, поселился молодой созревающий политический экстремист - "Адольф Гитлер - художник архитектуры из Вены", как он представлялся. Но самое замечательное, что несколькими годами раньше, на этой же Шляйсхаймерштрассе в доме номер сто шесть уже жил совершенно созревший экстремист - герр Майер. Потом он стал больше известен, как Владимир Ленин. Не помню, кто из англичан сказал, что мировая трагедия заключалась в том, что и Россия, и Германия в лице Ленина и Гитлера нашли двух исключительно одаренных политических гангстеров, обладавших волей к власти, развитой до уникальной степени!..
      Почему меня, русского Кота, это должно было касаться, я так ни хрена и не понял... А вот Клаусу это показалось очень интересным.
      - Я даже не знал, что они жили на одной улице! - признался Клаус. Согласитесь, что это достаточно символично...
      - Возможно, возможно... - рассмеялся Фридрих. - Давайте вернемся в наши времена. Судя по тому, что вы мне рассказали в лесу про это Кысино дело с кокаином, я понял, что в Германии во всю орудуют и иностранные банды. Кто же это? Откуда? Если это, конечно, не секрет...
      - Никакого секрета нет. Это было уже сотни раз опубликовано и нами, и американцами... Каждое пятое преступление - дело рук российской мафии. Каждое седьмое - польских бандитов. Плюс итальянцы, которые в Германии попросту "отмывают" деньги... А албанцы, а чехи, а румыны?! Не выпить ли нам по третьей кружечке, герр фон Тифенбах?
      - Вы на меня-то посмотрите! Я вообще не понимаю, как в меня влезли уже две кружки?! А вы еще и по третьей предлагаете...
      - Но вы же баварец! - воскликнул Клаус.
      - Черт с вами!.. Давайте по третьей. Только теперь плачу я!
      - У вас нет денег. Вам нечем платить, - рассмеялся Клаус.
      - Здесь мне поверят в долг. Здесь меня знают...
      - Вас повсюду знают, - сказал Клаус. - Но платить буду я.
      Неожиданно я услышал, как прекратилось похрапывание Рэкса, и насторожился. И правильно сделал! Потому, что Рэкс, не открывая глаза, мысленно спросил меня:
      - Мой - по третьей заказал?
      - Да, - ответил я.
      - Пора выводить его на свежий воздух. К тому же он еще и за рулем, засранец!
      - Да ладно тебе, - возразил я. - Пусть выпьют. Смотри, как они дружно треплются...
      - Тебе-то ладно! Вы со своим вернетесь и спать ляжете. А мой еще дома наверняка бутылку "Августинера" примет, и потом ничего не поймет из того, что я буду ему объяснять про ваши дела! - огрызнулся Рэкс. - Лучше бы водки выпил немного! Он от пива всегда тупеет. Это в нем чисто баварское...
      На следующий день, ошиваясь в кухне в ожидании завтрака, я совершенно случайно из разговора Баськи Ковальской с фрау Розенмайер узнал, что до Рождества Христова осталось одиннадцать дней.
      И хотя Баська мне изрядно мешала - все время норовила залезть рукой между моих задних ног и с дурацким хохотом пощекотать меня ТАМ (пришлось даже слегка куснуть ее!) - я все же умудрился сообразить, что до ПЕРВОЙ вероятности взрыва осталось совсем немного времени. То есть у нас с Рэксовой полицией в запасе было всего десять ночей!..
      Сумел ли Рэкс рассказать все толково своему Клаусу или нет, я понятия не имел. Отнесся ли Клаус серьезно к рассказу Рэкса - я тоже не знал.
      Тем более, я категорически не был убежден, что даже если Клаус и поймет Рэкса так, как нужно - сумеет ли он это объяснить своим коллегам-полицейским? Что он им скажет?..
      Что ему его Собака Рэкс сообщила то-то и то-то, а Рэксу это сказал один его знакомый русский Кот, которого информировала другая маленькая Собачка?.. Это он им скажет?! Так его через пять минут его же коллеги упекут в психиатрическую лечебницу, и бедный абсолютно нормальный Клаус выйдет из этой "психушки" на волю не раньше, чем через три месяца. А за это время...
      Ну, уж, дудки! Как говорил мой петербургский приятель бесхвостый Кот-Бродяга - "Сам себе не поможешь - никто тебе не поможет!". Вот я и решил, пока суть-дело, взять всю эту историю в свои лапы.
      Сразу же после завтрака нам позвонила Моника и сказала, что позавчера в "Тантрисе" папа говорил, что они с Кысей собираются в новый роскошный Собачье-Кошачий магазин в Нойе-Перлахе, - что-то приобретать Кысе. А так как Гельмут забрал "Мерседес" на целый день и вернется домой не раньше полуночи, то не могли бы папа с Кысей заехать за нею и Дженни, чтобы вместе посетить этот магазин. Говорят, что зима будет холодной, и Моника хочет купить для Дженни меховые чулочки-сапожки на все четыре лапы и не обычную стеганую попонку, а пальтецо на настоящем меху с рукавами и капюшоном. И для того, чтобы нас не задерживать, они с Дженни будут ждать нас у дома...
      Мне это было сильно на лапу - лишний раз повидать Дженни и кое-что уточнить, и поэтому я попросил Фридриха согласиться на совместную поездку.
      ... Мы еще только подъезжали к дому Хартманнов, когда я увидел, что Моника безуспешно пытается отогнать какого-то сексуально озобоченного кудлатого Пса, крупнее меня раз в два, который нагло лез к Дженни под хвостик своим тупым мерзким и похотливым носом!..
      Я в машине прямо заметался от злости! Не буду скрывать, еще и оттого, что мне показалось, будто Дженни не так уж активно сопротивляется половым притязаниям этого лохматого говнюка...
      Как только Мозер остановил машину у действительно чудовищно-безвкусных ворот дома Хартманнов, я тут же выскочил из "Роллс-Ройса" и сходу дважды врезал этому кудлатому раздолбаю по харе!
      От неожиданности раздолбай перекувырнулся пару раз, а затем, раздираемый неудовлетворенным желанием и жгучей обидой, с истошным лаем бросился на меня.
      Но для Собак среднего размера у меня есть специально отработанный приемчик, после которого у них вместе с их Собачьей фанаберией и злобой мгновенно исчезает желание продолжать драку.
      В тот момент, когда распаленный Пес в бешенстве бросается на вас, вы должны взвиться в воздух, и уже под воздействием обычного земного притяжения (все знания по физике - от Шуры!) упасть сверху на загривок этого идиота всеми четырьмя лапами с максимально выпущенными когтями. Можете тяпнуть его еще и клыками за холку. А можете этого и не делать. Он уже ваш. В смысле, что от боли и ужаса ему будет уже не до сражений, а уж тем более не до ЭТОГО САМОГО... сами понимаете - чего.
      Что я и сделал. Когда этот лохматый болван бросился на меня, я подпрыгнул, он, естественно, пролетел подо мной, и я оказался у него на спине. Для верности я его все-таки тяпнул клыками!..
      С жутким визгом этот сексуал-террорист помчался вдоль забора в конец улицы с такой скоростью, словно хотел выиграть первый приз на каких-нибудь Всемирных Собачьих бегах!
      Я, как жокей, проскакал на нем метров сорок, потом мне это надоело и я спрыгнул с этого кретина. Аккуратненько привел себя в порядок и неторопливо вернулся к дому Хартманнов с чувством исполненного долга и несколько преувеличенным ощущением собственного достоинства...
      Потом, по дороге в Кошачье-Собачий рай, в машине, - поцелуям, тисканьям и облизываниям не было конца. Естественно, я имею в виду Монику и Дженни. Не хватает еще, чтобы меня лизал Франц Мозер!
      Фридрих, тот просто мягко и уважительно взял мою переднюю лапу в свои теплые ладони и, глядя на меня восхищенными глазами, тихо сказал:
      - Ах, Кыся, Кыся... Сколько отваги, сколько мужества!..
      - Да, герр фон Тифенбах, с таким Котом нигде не страшно, - вставил свой голос сидящий за рулем Франц Мозер.
      Сегодня он был как-то странно одет - будто швейцар ресторана. Я таких когда-то в Петербурге в телике видел. Только у тех форма была расшита золотыми полосками по рукавам и воротнику. А у Мозера все было выдержано в строгом стиле - фуражка, брюки и что-то похожее на морской китель, только с отложным воротничком. И все темносинее.
      - Да, пожалуй, вы правы, Франц, - согласился с ним Фридрих. - А раз так, то будьте любезны, Франц, поищите какое-нибудь солидное бюро путешествий и закажите, пожалуйста, нам с Кысей поездку в Петербург, Москву и обратно.
      У меня чуть сердце не остановилось! Вот оно!!! Вот, ради чего я... Мне даже просить не пришлось!.. Я даже не унизился ни разу, хотя ведь был... Был готов и к унижениям, только бы!.. Ах, Боже мой!.. Да, неужели?!.
      От неожиданности я очень невежливо отпихнул Дженни, которая не могла прекратить своего благодарного облизывания моей морды, и уже начала было даже так ЭРОТИЧЕСКИ ДЫШАТЬ, что на мгновение я подумал - наверное, в каждой самой утонченной аристократке где-то на дне сознания гнездится примитивная Потаскуха...
      Но тут же я напрочь забыл о Дженни, и аж весь напружинился, когда услышал дальнейший разговор:
      - Папа, ты все-таки решил посетить Россию? - спросила Моника.
      - А почему бы и нет - под защитой Кыси?.. - улыбнулся Фридрих и погладил меня. - Вы же с Гельмутом были там совсем недавно. И, кажется, даже брали с собой Дженни? И вернулись живые и здоровые.
      - Но у Гельмута там были какие-то дела с русскими...
      - Тем более! Говорят, что сейчас иметь дела с Россией опасно. И то у вас все прошло благополучно. А мы с Кысей просто совершим экскурсию, - и тут Фридрих сказал до боли знакомое словосочетание, которое я сотни раз слышал по телевизору: - По местам его бывшей боевой славы... Мне, действительно, очень хотелось бы посмотреть, во что превратился этот гигантский, чудовищный монстр с огромной атомной дубиной в руках после того, как он распался на враждующие между собою куски... Так что, Франц, предупредите Да, разве б мой Шура вынес такое длительное воздержание?! Да ни в жисть, - круглосуточно, отель лучший, с пансионом для животных. Вдруг Кысе захочется от меня отдохнуть?.. И вообще, пусть пришлют мне из России ряд своих программ - я сам выберу.
      Конечно, если бы я не узнал, что мы с Фридрихом поедем в Россию, я бы так описал этот Кошачье-Собачий магазин, что читающие эти строки русские Кошки и Собаки рыдали бы в три ручья от зависти и сознанья того, что, оказывается, можно прожить жизнь, состариться и умереть, даже не подозревая того, что только существует для западных Котов, Кошек и Собак, да что там скрывать - для любой домашне-животной твари в этих специальных мюнхенских магазинах!
      "В голову не влазит!" - как говорил один знакомый мне киевский Кот последней волны эмиграции.
      Но моя голова была доверху переполнена известием о поездке в Петербург, и ничто другое в ней уже, действительно, не умещалось...
      Помню только, что Моника приобрела для Дженни меховую шубку с капюшоном и рукавами и новую пластмассовую косточку, пахнущую (чтоб мне провалиться!) настоящим мясом. И что-то еще, в большом пакете, сильно витаминизированное и яркое. Что - понятия не имею.
      Заплатила Моника за все это, как мне потом объяснил Фридрих, примерно стоимость небольшого подержанного автомобиля. Но расплатилась не живыми деньгами, а карточкой, похожей на календарик. Мало того, эту карточку ей вернули обратно!
      Что бы ни предлагал мне Фридрих, я от всего отказывался самым решительным образом. Мне не нужны были ненастоящие кости, аляповатые игрушки для Котов-идиотов, особая многоярусная мебель для Кошек, обтянутая волокнистыми веревками или ковровым матерьялом для драпания когтями... И тому подобные всякие ихние примочки, которым я даже названий не ведал.
      Отказывался я от всего по двум причинам. Во-первых, мне не хотелось менять образ жизни. Как говорят сегодня - терять свой менталитет, и при помощи всех этих, наверняка, замечательных штук-дрюк, насильственным образом становиться этакой Западной "штучкой"! Это раз. А во-вторых...
      Вот, во-вторых, - было самым болезненным.
      Моя благодарность Фридриху - границ не знала! И от этого было еще страшнее то, что я собирался совершить в Петербурге. Я же, в любом случае, должен буду его покинуть. Потому, что существуют Шура Плоткин, Водила, Кот-Бродяга... Я уже говорил об этом.
      Так какого же рожна я, как сволочь, буду заставлять Фридриха тратить на меня деньги в этом очень недешевом магазине, чтобы потом совершить предательство и уйти от него, как только мы пересечем границу Петербурга?!
      Единственное, на что я согласился, - это на покупку сбруйки с поводком для Котов и Кошек. Тут Фридрих достаточно жестко настоял на этой покупке.
      - Как я с тобой выйду из самолета в Петербурге? Как ты себе это представляешь? - строго спросил он. - Тащить тебя на руках у меня нет достаточных сил, поручить кому-нибудь нести тебя в клетке - унизит тебя как Личность. А так ты в последний момент перед посадкой надеваешь эту системку - видишь, она вся подшита мягким матерьялом и не будет врезаться тебе ни в живот, ни в подмышки, - и мы с тобой нормально, как два уважаемых джентльмена выходим на трап в твоем родном Петербурге. Так что - никаких возражений! Изволь примерить!
      Но выяснилось, что в Кошачьем отделе на меня ни одна такая сбруйка не лезла. Перемеряли штук пятнадцать! Чуть ли не все служащие магазина собрались поглазеть на самого Фридриха фон Тифенбаха и на его Русского Кота. Очень многие узнали меня по телевизионному объявлению. Да здравствует Хельга и Эрих Шредеры и примкнувший к ним Руджеро Манфреди!..
      После получаса безуспешных примерок и восторгов по поводу моих размеров, нас с Фридрихом перевели в Собачий отдел. И там обнаружили подходящую мне сбрую, а к ней был еще прикуплен и поводок с автоматически регулируемой длиной.
      Дженни была в восторге от моей популярности и старалась всем показать, что она со мной в достаточно близких отношениях.
      Главный Человек этого роскошного магазина сам тащил наши покупки до "Роллс-Ройса" и бормотал, что в следующий раз герру фон Тифенбаху достаточно будет только позвонить, и он сам привезет этому Котику все, что будет необходимо!..
      Уже в машине я только было собирался снова настроиться на нашу с Фридрихом Волну и спросить его - когда же мы полетим в Россию, как Франц Мозер проговорил, не отрывая глаз от дороги:
      - Что мне сказать в бюро путешествий - когда вы хотели бы улететь в Россию?
      Фридрих посмотрел на меня, на секунду задумался и ответил:
      - Наверное, в первых числах января. Дома, как и полагается, отметим Рождество... Надеюсь, Моника, вы приедете с Гельмутом? Я приглашу еще фон Дейна с Таней и закажу фрау Розенмайер омаров. Хорошо?
      - Очень, папочка! Очень хорошо!.. - совершенно искренне воскликнула Моника.
      - Затем мы устроим фейерверк... - продолжил Фридрих.
      Тут я увидел, как напрягся затылок Франца Мозера. Гадина!..
      - Потом мы с Кысей на несколько дней съездим к нам в замок на озеро, к Новому году вернемся в Мюнхен, а уже числа третьего января могли бы вылететь в Петербург, - закончил свои расчеты Фридрих. - Да, Кыся?..
      Я промолчал... Как же я, здоровый жлобяра, мог забыть про "фейерверк"?!! Оглушенный известием о поездке в Россию, я совершенно упустил из виду, что ни Фридрих, ни я - грешный дурак, можем никуда и не вылететь! Разве только на тот свет...
      Я тут же перестроился на Животную Волну и спросил у Дженни:
      - Ты искала эту "Бабушку"-"Матрешку"?
      - Искала, Мартынчик, искала!.. Все облазала. Нигде! Остатки ее запаха были в гараже, а сама она как под землю провалилась! Зато я нашла этот пультик управления взрывом. Он у Гельмута...
      - Это меня уже не колышет! - прервал я ее. - Пусть этот пульт у твоего Гельмута хоть из задницы торчит!.. Главное, ты к нему ни под каким видом не прикасайся! Важно найти "Матрешку"!..
      Значит, Рэкс был прав... Эта штука, которая должна разорвать нас в клочья, уже в нашем доме. Осталось только в подходящий момент нажать кнопку!..
      Так когда же все-таки запускают эти фейерверочные ракеты - в Рождественскую ночь или в Новогоднюю?! Мне необходимо было знать это абсолютно точно!
      Я совершенно не уверен, что за такой короткий срок полиция сумеет что-либо предпринять. Во всех американских фильмах по телевизору я видел, что полиция с воем сирен всегда приезжает тогда, когда главный герой уже все сделал и всех победил...
      В таком случае мне остался пустячок - тоже все сделать и всех победить. А уже потом примчится Рэкс со своей полицией. Ничего себе задачка! Ах, как мне сейчас не хватает моего корешка Кота-Бродяги...
      Я плюнул на все условности и спросил Фридриха напрямую:
      - Скажи, пожалуйста, а в какую ночь ты обычно запускаешь свои ракеты - в Новогоднюю или в Рождественскую?
      - А почему ты об этом спрашиваешь? - насторожился Фридрих.
      - Последнее время я просто побаиваюсь стрельбы, - скромненько ответил я.
      - А-а-а... Я обычно устраиваю фейерверк в Рождество. Я привык к этому с детства и мне не хотелось бы менять привычки. Иногда я это делаю и в Новый год тоже, но самое главное для меня - это все-таки Рождество!
      После обеда мы пошли с Фридрихом прошвырнуться по Грюнвальду - опробовать новый поводок и эту систему удобных и ласковых ремешочков, заменяющих неприятный и жесткий ошейник.
      Первые метров двести я чувствовал себя невероятно скованным, а потом пообвык и не скажу, чтобы ношение этой сбруйки доставляло мне удовольствие, но и не приносило невероятного желания немедленно сорвать ее с себя. Если недолго, то вполне приемлемо...
      Однако когда я нашел подходящий непроницаемо-густой кустик и захотел сделать под ним свои послеобеденные дела, я все же попросил Фридриха снять с меня эту конструкцию. Ужжжасно не люблю, когда кто-нибудь видит, как я ЭТО делаю! У меня, не к столу будь сказано (выражение Водилы), от постороннего взгляда желудок отказывается работать!
      ...Когда я уже зарывал в землю все, что совершил, услышал посторонний голос:
      - Добрый день, герр фон Тифенбах! - и сразу же почувствовал резкий Собачий запах.
      - Добрый день, - ответил Фридрих, и по его интонации я понял, что он не знаком с этим Человеком.
      Я тут же вылетел из кустов, готовый ко всему. Но перед моими глазами предстала вполне мирная картинка: немолодой Человек на трех поводках держал трех тихих Фокстерьеров. Один - такой крупненький, почти как я, второй - среднего роста, третий - вообще недомерок.
      Все три Фоксика по первости шарахнулись от меня, а потом стали меня разглядывать с каким-то странным интересом. А один из них - средний, даже стал осторожно заходить сзади, с явным желанием понюхать у меня под хвостом!..
      Видимо, желая польстить Хозяину Фоксиков, интеллигентный Фридрих вежливо сказал:
      - Какая идиллическая, трогательная картинка - папа, мама и дитя. Просто прелесть!
      - Да что вы, герр фон Тифенбах! - воскликнул Фоксиковый Хозяин. - Ах, если бы... А то ведь перед вами три самых отъявленных гомосексуалиста! Три нормальных педика, которых водой не разольешь. Вы бы лучше придержали своего котика, а то, я смотрю, они уже и им заинтересовались!
      - Боже мой, какой ужас!.. - ошарашенно пробормотал Фридрих. - Впервые слышу... Неужели и такое бывает?!
      - Бывает, бывает, - сказал я ему по-Шелдрейсовски. - Я в Петербурге даже у Котов такое видел. Особенно среди молодежи... А Хозяину Фоксиков скажи, что если они ко мне полезут, я им всем троим яйца поотрываю! А заодно и их Хозяину!
      Но такое Фридрих постеснялся сказать, а просто распрощался с Хозяином педерастической семейки и мы пошли прочь, ни разу не оглянувшись на эту странноватую компашку...
      Весь оставшийся день я был как на иголках! Мне не терпелось начать поиски этой смертоносной "Матрешки"... Почему немцы называют ее "Бабушкой"?! Но, к сожалению, я все время был на глазах у Фридриха, а посему решил дождаться ночи и пошуровать как следует. Чтобы сузить круг поисков, необходимо было выяснить, где Фридрих хранит свои Рождественские ракеты. Как говорил Шура Плоткин, "Если подраскинуть мозгами логически", - то, наверняка, там и эта "Матрешка"!
      - А где у тебя эти Рождественские штуки, которые ты запускаешь в небо? - спросил я у Фридриха, стараясь придать своему вопросу самую невинную форму праздного любопытства.
      - В гараже, - тут же ответил Фридрих. - У задней стенки есть такой продолговатый ящик, и когда герр Мозер по моей просьбе закупает для меня эти достаточно опасные игрушки, я обычно прошу его складывать их туда. А что?
      - Ничего, - сказал я. - Давай посмотрим телевизор? Сейчас как раз "Битте, лехельн!" по восьмому каналу...
      "Битте, лехельн!" - по нашему: "Улыбнитесь, пожалуйста!" или "Пожалуйста, усмехнитесь!". Это такая ежедневная передача, где показывают разные сюжетики, снятые любительскими видеокамерами, а потом присланные на конкурс в эту программу.
      В девяноста сюжетах из ста - как сказал бы мой Шура - юмор неандертальский. Что это такое, я не знаю, но знаю, что это из рук вон плохо! И, действительно, все приглашенные в студию ржут как умалишенные, когда ребенок падает с лестницы, или старушка катится с горы, или тортом в морду, или обожравшийся малыш пукнет папе в харю... А еще лучше, когда у папы сваливаются трусы с голой жопы, или жених наступает на платье своей невесты и они гремят кувырком по всем ступенькам церкви!..
      Но из сотни есть парочка и вполне симпатичных сюжетиков. Как правило - с Животными. Иногда очень даже смешные. А вот с Людьми у них явно не того...
      - Без меня, - коротко сказал Фридрих. - Эту пошлятину я не могу смотреть! Это апофеоз безвкусицы. Если хочешь - смотри. Твое дело.
      Но в эту секунду позвонил профессор фон Дейн и попросил разрешения заехать к нам на десять минут. Фридрих с радостью пригласил его.
      Фон Дейн приехал один, к сожалению, без Тани, но зато передал мне от нее привет, а Фридриху сказал:
      - Мне сегодня звонила Моника по поводу своих головных болей, и заодно сказала мне, что вы собираетесь в Россию? Это так?
      - Да. Хотели бы. Недельки на две, - ответил Фридрих. - У вас есть к нам какие-нибудь поручения? А, я знаю! Вы недавно хвастали, что один больной, которого вы сделали здоровым, подарил вам обломок Берлинской стены... А теперь вы хотели бы получить еще и небольшой кусочек Кремлевской! Да, Фолькмар? Так это?
      - Нет, нет! - рассмеялся фон Дейн. - Оставьте Кремль в покое. Мне ничего не нужно. Рассказываю по порядку: сегодня по отделению дежурит Таня. Я недавно позвонил в клинику - узнать, как там у нас дела, и насплетничал ей про ваш российский вояж. Она тут же закричала, что у нее для вас есть одна роскошная новость. Каждую неделю она ездит на Хауптбанхоф и в "Интернэшенл-пресс" накупает дикое количество русских газет. Сегодня на дежурстве она наткнулась на замечательное по своей сенсационности объявление. Она тут же его перевела и факсом прислала мне домой дословный перевод. Вот он! И фон Дейн вынул из кармана куртки длинный лист бумаги:
      - Читаю: ""Лавка жизни" предлагает "Царские таблетки" - препарат "Алисат" - лекарство номер один в мире, повышающее иммунитет, созданное по древнерусским рецептам!.."
      - Что за чушь?! - удивился Фридрих. - Вы сами когда-нибудь слышали про такое?
      - Впервые в жизни. Читать дальше?
      - Читайте...
      - "Изучая факты невероятной живучести и сексуальной силы знаменитого Григория Распутина, ученые узнали: великий распутник пил отвар, приготовленный по древнерусским рецептам. Это средство много раз описывалось в летописях древней Руси, как "Царское снадобье", употреблявшееся в пищу славянскими дружинами..." Дальше, бля-бля-бля, ерунда собачья... И наконец! "От результата испытания "Царских таблеток" - торговая марка "Алисат" - захватывает дух! Двухнедельный прием препарата уникально повышает потенцию!.." Слышите, Фридрих?! "Резко снижает заболеваемость, улучшает самочувствие. "Эффект омоложения" организма на пять-десять лет... Проконсультироваться и приобрести препарат можно..." Адреса, телефоны, факсы... Ну как?
      - Это вы меня спрашиваете "Ну как"? - удивился Фридрих. - Это я вас должен спросить - ну как? Вы же профессор! Вы же, черт вас побери, светило нашей Германской медицины! И вы меня спрашиваете - "Ну как"?!
      Профессор фон Дейн слегка даже растерялся от такого напора. Но тут я был целиком на стороне Фридриха! Действительно, свинство спрашивать то, на что сам должен был бы ответить.
      - На первый взгляд - обычная рекламная трепотня самого низкого сорта... А вдруг поможет? Вы, Фридрих, купите там эти "Царские таблетки," а я их здесь пропущу через наши лаборатории, и если там не окажется никаких вредных веществ...
      - То я стану могуч и гиперсексуален, как Григорий Распутин? - невесело усмехнулся Фридрих. - Что-то я читал про этого человека... В памяти осталось только то, что он был достаточно гнусным типом.
      - Да наплевать на этого Распутина! - сказал фон Дейн. - Важно, чтобы таблетки вам помогли.
      - Напрасно, Фолькмар, вы так откровенны с Таней по поводу моих недомоганий, - огорченно заметил Фридрих.
      - Ни о каких ваших недомоганиях я с Таней не говорил, - разозлился фон Дейн. - И подозревать меня в этом по меньшей мере глупо. Прошу прощения... Таня - достаточно хорошо образованный врач и отлично понимает, что Человеку после шестидесяти лет вполне могут понадобиться любые укрепляющие и поддерживающие средства!
      - Все, все, все!.. - замахал руками Фридрих. - Простите меня, Фолькмар... Простите меня, ради Бога! Я что-то раздражен последнее время, чем-то взвинчен, и поэтому... Сам не знаю - почему. Давайте лучше выпьем и чего-нибудь перекусим! Мои все ушли и мы могли бы устроить с вам маленький мужской ужин. Вы, Кыся и я. Моя кухарка сегодня купила в "Дальмайере" фантастический ростбиф!
      Бедный, бедный Фридрих... Он, словно старый и мудрый Кот, чувствует приближение опасности, но не понимает - что это такое. Отсюда - и раздражение, и нервы на пределе, и страх смерти... Какое счастье, что я оказался в этой ситуации рядом.
      Уже к полночи мы с Фридрихом провожали через весь сад Фолькмара фон Дейна к его "Ягуару", который он оставил на улице за нашими воротами. Распрощались и пошли с Фридрихом обратно в дом.
      - Ты не будешь возражать, если я еще немного пошляюсь? - осторожно спросил я у Фридриха. - Здесь днем прогуливалась одна вполне симпатичная Кошечка, и я был бы непрочь с нею познакомиться...
      - Причина абсолютно уважительная, - сказал Фридрих. - Шляйся, сколько тебе угодно. Кланяйся Кошечке!.. А я пойду спать. Что-то я сегодня себя неважно чувствую...
      Я пожелал Фридриху спокойной ночи, напомнил ему, что он должен принять на ночь полтаблетки лекарства, регулирующего давление крови, и таблетку "Бромазанила" - чтобы лучше спать. Об этом меня еще в "Тантрисе" попросила Таня - напоминать, напоминать и напоминать Фридриху об этих вещах. Потому что за своим здоровьем он не следит совершенно...
      Фридрих поблагодарил меня и ушел в дом. А я остался в саду. Наверное, впервые в моей долгой и путаной жизни, все Кошки мира мне были сейчас до фонаря, до лампочки, как говорили Шура с Водилой. И про "дневную симпатичную Кошечку" я наплел Фридриху самым бесстыдным образом! Кому, как не мне было отлично знать, что немецкие Кошки по ночам не разгуливают вроде наших, а, так же как и их добродетельные Хозяева, укладываются на боковую уже к девяти часам вечера!..
      Мне просто нужно было остаться одному, чтобы спокойно и вдумчиво, без торопливости и боязни, что кто-то мне может помешать, поискать бомбу в виде нашей обычной российской деревянной дурацкой "Матрешки", на которые даже у самых зачуханных иностранцев уже мода прошла. Как на балалайки. Как, впрочем, и на всех нас - русских.
      Но прежде, чем начать планомерный поиск этой жуткой "Матрехи", я не без тщеславия подумал о том, насколько мы, Коты, созданы совершеннее, чем Люди!
      Ведь возьмись за подобный поиск любой Человек, даже полицейский, он должен был бы включить освещение, пользоваться разными приборами - от миноискателя до газоанализатора (это я все по телевизору из криминальной хроники знаю), короче, наделать столько шума, что свидетелями его "тайных" действий станет, по меньшей мере, добрая сотня любопытствующих зевак...
      Мне же, нормальному Коту, да еще выросшему в интеллигентной среде, ни хрена этого не нужно - ни освещения, ни приборов! У меня все приборы - в моих глазах, в моей голове, в моих ушах, носу, даже в кончиках моих усов!.. Уже не говоря об удивительном и таинственном Котово-Кошачьем даре ПРЕДВИДЕНИЯ, умения ЧУВСТВОВАТЬ и ВИДЕТЬ через необозримые расстояния... Например: если эта проклятущая бомба в нашем доме, то путем тех же логических умозаключений, помноженных на наше ПРЕДВИДЕНИЕ, я просто ВИДЕЛ, где она может лежать!
      Но помчаться сразу туда и обнаружить эту дрянь - я не имел права. Кто поручится, что эта "Матрешка" не продублирована, и что еще какая-нибудь взрывоопасная мерзость не лежит где-нибудь в ворохе грязного белья в прачечном отделении подвала, или в отопительном отсеке, где стоит фантастическая машина с автоматикой, доведенной до уровня сказки! Она сама, эта железная тварь, повышает или понижает температуру во всем доме в зависимости от понижения или повышения температуры на улице. Мало того, она в разных комнатах поддерживает разные режимы обогрева - в библиотеке один, в кабинете - другой, в столовой - третий, в гостиной - четвертый, в спальнях - пятый... И это лишь малая часть того, что может это подвальное чудо. Я уж не говорю, что она управляет бассейнами, сауной, уборными, ваннами... Короче! Что там говорить?! Фантастика!
      Вот я все эти помещения и облазал. Облазал и обыскал. Ушло на это часа полтора-два.
      Слава Господу, что у этих подонков - Гельмута Хартманна и Франца Мозера не хватило мозгов продублировать свою бомбу! А то я бы совсем запарился... Нашел я эту страшную "Матрешку" там, где и ожидал. Где невольно подсказал мне Фридрих - в гараже, у задней стенки, в деревянном ящике, под ворохом очень красиво и ярко упакованных рождественских ракет.
      "Матрешка" лежала в обычном полиэтиленовом пакете российского производства, с нашим родным Адмиралтейством с одной стороны, и с надписью "Русский сувенир" - с другой стороны.
      Я попробовал осторожно ее приподнять за этот пакет, и убедился, что при необходимости смогу перетащить ее туда, куда мне это будет нужно. Она была, конечно, тяжелее любой такой "Матрешки", набитой своими родственниками мал мала меньше, но все же для меня это был не рекордный вес... Но сейчас трогать этот "Русский сувенир" не имеет ни малейшего смысла. В оставшиеся до Рождества дни Мозер может проверить - на месте ли эта "Матрешка" с мордой президента России и взрывчаткой внутри, и если ее там не окажется, эти гады могут придумать что- нибудь другое. О чем мы и знать не будем!..
      Пусть пока полежит. А там, может быть, наконец, объявится Рэкс со своей полицией и...
      Я вылез из гаража в сад и побрел по мокрым холодным остаткам уже по-зимнему жухлой травы, в самый конец ограды, где герр Лемке отвел мне участочек на все мои туалетные дела.
      Ростбиф, которым мы ужинали вместе с Фридрихом и Фолькмаром фон Дойном, показался мне солоноватым. С вечера я выхлебал чуть ли не целую миску воды, и теперь на сон грядущий решил хорошенько прописаться, чтобы не вскакивать каждые полчаса ночью.
      Только я добрел до "своего" места, как вдруг почувствовал неуловимо-знакомый запах, явное присутствие чего-то живого, и неожиданно услышал тихое осторожное призывное тявканье!..
      Боком, боком, на всякий случай, чтобы всегда иметь возможность отпрыгнуть в сторону, я пошел на это жалобное тявканье и увидел под оградой дыру, ведущую из нашего сада прямо на дорогу. Рядом со сквозной дырой была вырыта и еще одна дыра, но "слепая", всего на полтуловища Лисицы. А между этими двумя дырками - одной для воли, другой - для наслаждения, сидела моя распрекрасная рыжая соседка по Оттобрунновскому дому Шредеров - Лисичка и улыбалась мне всеми своими страшненькими зубками!..
      - [dieresis]лки-палки! - потрясенно сказал я по-нашему, по-Животному. - Ты-то откуда здесь взялась, подруга?!.
      - Потом, потом... - нетерпеливо проговорила Лисица. - Потом я тебе все объясню, расскажу... Все - потом! А сейчас... Давай!!!
      И она мгновенно нырнула мордой в "слепую" дыру, вырытую специально для того, чтобы я мог ее безбоязненно трахать.
      Мне, честно говоря, было совершенно не до ЭТИХ ДЕЛ, но когда я увидел ее задранный хвост с беленьким кончиком, широко расставленные задние лапки, нежный бело-золотистый пушок вокруг ЭТОГО САМОГО места, я не смог побороть искушения и...
      Выспаться мне, конечно, не удалось. В дом я вернулся только под утро на дрожащих лапах, с висящим хвостом и невероятным головокружением. А уже через два часа почувствовал Баськину руку у себя в промежности и, еще не открывая слипающихся глаз, услышал ее голос:
      - Ой, нагулялся, видать, парень! Ой, нагулялся!.. Ну-ка, просыпайся, кавалер чертов! Мне тут пылесосить нужно. И потом, сейчас мастера из "Телекома" приедут - какую-то новую телефонную систему нужно проверять по всему дому будут шастать. Вставай, Кыся, вставай!.. ...От этих мастеров "Телекома" полицией пахло, по-моему, километра за три! Хотя они все делали очень квалифицированно и ни у кого из наших домашних подозрений не вызвали...
      А я, за всем этим, чувствовал лапу Рэкса и руку Клауса, и был одновременно и обрадован, и огорчен. Сейчас я попытаюсь объяснить мое странное состояние.
      Появление полиции в нашем доме уже само по себе создавало некую иллюзию безопасности и успокоения. И это меня радовало. Хотя, вслушиваясь в их якобы "веселую" и якобы "болтовню" с Баськой, с фрау Розенмайер, с герром Лемке, я понимал, что они невероятно скованы своими ролями и попросту обыскать дом и обезвредить бомбу пока ни за что не могут. А вот упустить момент взрыва - это запросто! Что меня очень огорчало.
      А еще меня огорчало то, что даже если полиция вовремя перехватит все дело в свои руки и арестует Мозера и Хартманна, то начнется долгое следствие, всякие там суды, защитники и прочая хреновина, которую я сотни раз видел во всех телевизионных фильмах.
      С моей же, Котовой точки зрения, эти два типа - Хартманн и Мозер, заслуживали совершенно другого: вы жаждете чьей-то смерти?! Так понюхайте сами, чем это пахнет!..
      На какое-то время я даже слегка пожалел, что посвятил Рэкса во все подробности. Но тут же отмел эту мысль, как несостоятельную и неблагодарную. В конце концов, если бы не Рэкс со своей профессиональной полицейской выучкой, я мог бы и по сей день не найти эту "Матрешку".
      Теперь же я просто обязан взять дело в свои лапы, и не дожидаясь разных полицейских вывертов с обязательным соблюдением ихнего законодательства, сочинить для Мозера и Хартманна что-нибудь свое. Отвечающее моим, Котовым представлениям о законах чести и справедливости!
      - Послушай, друг мой Кыся, - спустя три дня сказал мне Фридрих. - Для нашей с тобой поездки в Россию все уже готово. Мы получили подтверждение от русских, и сегодня я уже звонил в банк, чтобы они перевели кому следует деньги за эту поездку - билеты на "Люфтганзу" экстра-классом, превосходный отель в Петербурге с отменным, как они утверждают, пансионом для путешествующих Котов и Собак, переводчики, автомобили с шоферами... Короче, целая программа.
      - Пансион-то зачем? - недовольно спросил я. - Только деньги на ветер...
      - А вдруг я тебе ужасно надоем и ты захочешь побыть в одиночестве?
      - Ну что ты, Фридрих... - фальшиво проговорил я, и подумал, что у меня нет сил сказать ему, что я не вернусь вместе с ним в Германию.
      Но увлеченный идеей будущего путешествия, обычно чуткий Фридрих не уловил фальши в моей насквозь лживой фразе.
      - А почему бы и нет? Я хорошо представляю ту нагрузку, которая невольно ляжет на твои плечи. Тебе, наверняка, придется мне многое объяснять. То, о чем я могу постесняться спросить переводчика. Или буду заведомо знать, что он мне солжет. И ничего удивительного, если ты вдруг захочешь от меня отдохнуть...
      - Ох, Фридрих... Мы рано начали говорить об этом.
      Мне хотелось как можно скорее прекратить этот разговор. Ибо меня уже самого тошнило и от собственной фальши, и от того, что в Петербурге я собираюсь его предать.
      Если мы туда, конечно, попадем! Если в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря мы с Фридрихом не взлетим на воздух. Лишь бы день рождения Иисуса Христа (это мне все объяснили Баська с фрау Розенмайер) не совпал бы с днем нашей смерти. Моей и Фридриха. Потому что в эту ночь я не собираюсь отходить от него ни на шаг.
      На полицию у меня уже никаких надежд не было. После посещения нашего дома теми псевдотехниками "Телекома" я больше никаких активных проявлений их деятельности не видел и не замечал...
      Разве что на наших с Фридрихом прогулках по лесу или по окраинам Грюнвальда нам то и дело стали попадаться на пути два молодых паренька на велосипедах. Это в такой-то холод!.. И однажды, когда они остановились около нас, и один давал прикуривать другому, мне показалось, что от них попахивало оружием. А может быть и просто велосипедами. Металл и смазка... Тут перепутать - раз плюнуть!
      А еще у нас герр Лемке, с разрешения Фридриха, на пару недель нанял себе помощника - для работы в парнике и оранжерее. Чтобы приготовить нам какой-то сюрприз к Рождеству. Помощник оказался вполне покладистым и солидным дядечкой, на которого Франц Мозер поначалу очень косился, а потом попривык, и даже стал его "одалживать" у герра Лемке - для всякой автомобильной возни в гараже. А тот, безответная душа, даже ни разу не отказал этому гаду...
      И от Рэкса не было ни слуху ни духу. Тоже - свинья порядочная! Наболтал, натрепался... С Собаками вечно так - полнейшая безответственность. Как выяснилось, даже у Полицейских Собак, мать их за ногу!
      В тот вечер мы с Фридрихом валялись у телевизора с экраном, примерно, с наше кухонное окно в Петербурге. Фридрих на диване, я - в кресле. Это кресло как-то само по себе закрепилось за мной, и в него, как и в ТО КРЕСЛО - в Шуриной квартирке на Гражданке, - уже никто не садился.
      Шли последние известия по программе РТЛ, и вдруг от одного сообщения мы оба, уже совсем было задремавшие, встрепенулись как ужаленные!
      На полутораметровом экране появился какой-то тип лет пятидесяти и сказал, что криминальная полиция Баварии при содействии специальных служб России вновь возвращается к расследованию "Русской кокаиновой трагедии", произошедшей осенью на автобане номер девять под Мюнхеном. Как удалось выяснить, оказалось, что эта трагедия, считавшаяся делом рук только одном русской наркомафии, своими корнями уходит глубоко в почву Германии...
      - О Боже!.. - вздохнул Фридрих и с жалостью посмотрел на экран. Слова в простоте не скажут... Нет, чтобы открыто заявить: в это деле замешаны и наши немецкие бандиты - так нет же! "...корнями уходит глубоко в почву Германии..." Как только полицейский, или любой другой чиновник, доберется до поста общегосударственного уровня, - так ему сразу хочется говорить образно и мыслить философски! А он по своему уровню - обыкновенный колбасник. И это прет из каждого его слова, черт их всех побери! Кыся, по-моему, они хотят раскрутить снова то дело, в котором ты принимал самое живое участие! Тебе не кажется?..
      - Да, вроде бы... - процедил я. - Бог им в помощь. Вот оно! Проклюнулось, наконец! И подумал, что, может быть, я напрасно качу уж такую здоровенную бочку на немецкую полицию?
      Лишь бы они, увлеченные глобальностью проблемы международной наркомании, не позабыли бы об одном, казалось бы незначительном, частном, но очень важном для нас с Фридрихом пустячке - о двух наших жизнях! А то мы можем не успеть узнать об успешном ходе их нового расследования...
      Уже перед отходом ко сну, когда Фридрих пошел принимать душ, я незаметно смотался в гараж, с невероятным трудом слегка приподнял крышку ящика с Новогодне-рождественскими ракетами (этот гад Мозер навалил на крышку ящика пустые коробки от каких-то "Роллс-Ройсовских" деталей!), убедился, что "матрешка" на месте, и успокоился. Важно, чтобы этот гадючий Франц ее никуда не перепрятал!
      На всякий случай сбоку крышки, у самой стены, я сумел зацепить за торчащую шляпку гвоздя небольшой кусок тоненькой веревочки, которую нашел на полу гаража. А второй конец так аккуратненько запихал за чуточку отколовшуюся планку на самом корпусе ящика...
      Таким образом я освободил себя от необходимости ежедневно (вернее, еженощно) проверять - на месте ли бомба с лицом русского президента в пакете под названием "Русский сувенир". Достаточно взглянуть сбоку на ящик и увидеть, что веревочка на месте. Если же она будет выдернута из-за отколовшейся планки - пиши пропало, и начинай поиски бомбы заново!..
      На обратном пути хотел было выскочить в сад - погадить на ночь. Высунул морду в "свой" проходик в гаражных воротах, сделанный добрыми руками герра Лемке, а там - ледяной дождь со снегом, ветер воет, холодрыга спасу нет!
      Да еще из угла сада моя ненасытная подруга Лисичка тявкает - так жалобно, так призывно, что хоть беги к ней с дымящимся членом наперевес!..
      Ну уж нет, думаю! Я лучше утречком все свои дела сделаю. А до утра уж как-нибудь перетерплю. Я лучше сразу сейчас спать пойду, чем в такую омерзительную погоду Лисицу трахать. Ей-то хорошо, она почти вся в эту трахательную спецнору залезет, только хвост и задние лапы наружу, а я давай, старайся на благо ее сексуально-половых потребностей на холодном ветру под хлещущим ледяным дождем со снегом... Дудки, думаю! Обойдется Лисичка. Может быть, какого-нибудь Лиса себе подыщет...
      И пошел на свое клетчатое красное одеяло, сложенное вчетверо у дверей спальни Фридриха.
      Дверь в спальню была слегка приоткрыта, и я осторожно заглянул туда. Все ли в порядке с Фридрихом? Фридрих, уже в пижаме, с мокрыми, прилизанными после душа волосами, лежал в постели и читал книгу.
      - Ты принял "Бромазанил"? - спросил я. Фридрих оторвал глаза от книги, посмотрел на меня поверх очков, и ласково улыбнулся:
      - Да, спасибо.
      - А эти полтаблетки от давления?
      - Тоже. Заходи, поболтаем...
      - Да нет. Спасибо. Спать очень хочется, - и я убрал свою морду из дверей спальни Фридриха. Но не притворил дверь, а оставил слегка приоткрытой. На всякий случай. Мало ли что...
      Ночью мне приснился жуткий сон! Зал суда...
      Мы только накануне смотрели с Фридрихом какой-то фильм про судебное заседание, и я очень хорошо запомнил обстановку.
      У стены стоят, как вещественные доказательства, вскрытая упаковка фанеры с кокаином внутри и "Матрешка" со взрывчаткой. На скамейке для подсудимых, за загородкой - Гельмут Хартманн, Бармен, живой Лысый, но с кровавой дыркой над бровью, еще не погибший Алик, незнакомые мне люди иностранного и русского вида...
      И мой окровавленный неподвижный Водила с остановившимися глазами!
      А в зале сидим мы - Фридрих фон Тифенбах, Моника с Дженни, мой любимый Шура Плоткин, Хельга и Эрих Шредеры, Танечка Кох с профессором фон Дейном, Руджеро Менфреди, Клаус, Рэкс, несколько знакомых уже по Мюнхену Кошек, и мой дорогой питерский друг, бесхвостый Кот-Бродяга... И я.
      И вдруг я вижу, что за нашими спинами прячется Франц Мозер и ужасно толстая девица - его дочь. Я в растерянности - почему он не на скамье подсудимых?! Почему он в зале?
      Судья снимает с головы свой парик с белыми завитушками, вытирает им вспотевшее лицо и стучит большим деревянным молотком по столу. Он вызывает меня как свидетеля... А Фридриха, Таню и Шуру - как моих переводчиков.
      Эрих Шредер тоже рвется в переводчики, размахивает книжками Ричарда Шелдрейса и Конрада Лоренца, на на него никто не обращает внимания...
      Я поднимаюсь со своего места на задние лапы, передней лапой сразу указываю на Франца Мозера и спрашиваю, почему он не на скамье подсудимых?
      Фридрих, Таня и Шура нестройным хором переводят мои слова на Человеческий язык, но в эту секунду толстая девица и Франц Мозер выхватывают автоматы и начинают нас всех расстреливать!..
      Падает Фридрих, падает фон Дейн, Таня, Шура с простреленным животом корчится на полу... Я чувствую, как в мое тело впиваются несколько пуль, слабею, и угасающим сознанием вижу Рэкса и Кота- Бродягу, летящих через весь зал на толстую девку и Франца Мозера...
      Слабо вижу рыдающую, почему-то мокрую и очень холодную Дженни... Она старается зализать мои раны, но все время соскальзывает языком с кровоточащих дырок в моем теле - вниз, к ЭТОМУ САМОМУ МЕСТУ!..
      Я хочу сказать ей, что в такой момент это кощунственно и отвратительно, но силы меня покидают, я не могу вымолвить ни слова - ни по-Животному, ни по-Шелдрейсовски, и я, понимая, что умираю, в ужасе...
      ...ПРОСЫПАЮСЬ!
      Сердце колотится так, словно вот-вот разорвется на тысячи частей! Но, кажется, сон продолжается... Потому что около меня лежит мокрая и холодная Дженни и что-то лепечет мне в ухо!..
      Я окончательно открываю глаза. Рядом, действительно, Дженни! Действительно, жмется ко мне, стараясь согреться в моей шерсти... И, действительно, мокрая и холодная!
      - Боже мой... Откуда ты, Дженни?! - шепчу я ей, боясь, что Фридрих услышит нашу возню и проснется. А у Дженни зуб на зуб не попадает.
      - Ма-ма-ма-мартынчик!.. - говорит она. - У ме-ме-меня жуткие новости!..
      - Что?! Что случилось?! - испугался я и лапой прикрыл дверь в спальню Фридриха. - Говори!
      - Ма-ма-мартынчик, я так бежала... Дождь, снег, очень мокро, и я пролезла под вашими воротами, а у вас в саду меня чуть не съела какая-то ужжжжасная Собака! Вся рыжая, а кончик хвоста белый... Я чуть не погибла!.. Так страшно... Хорошо, что ты мне показал все проходы в дом!
      (Дженни с Моникой позавчера к нам заезжали за чем-то, и я просветил Дженни насчет всех моих входов и выходов в дом и из дома.)
      - И эта рыжая Собака лает таким тоненьким голосом, а зубы у нее! Ты бы видел эти зубы!.. Кошмар...
      - Видел, видел! Это не Собака. Это одна моя знакомая Лисица. Что за новости? Не отвлекайся!..
      Дженни лежит у меня под лапой, жмется ко мне, трясется, бедняга, и рассказывает следующее: с вечера Гельмут посмотрел по телевизору какую-то передачу и ужасно разнервничался! А потом сказал Монике, что ему все равно нужно заехать в одно место по делам фирмы и он может выгулять заодно и Дженни. Моника была только рада! Но поехал Гельмут не выгуливать Дженни, а прямо в Берг-ам-Лайм, к своей девке - дочке Франца Мозера...
      - Она толстая? - тут же спросил я.
      - Кто? - не поняла Дженни.
      - Дочка Мозера.
      - Нет, что ты! Тоненькая, с очень хорошей фигуркой. Слушай дальше...
      Дальше было вот что: дочки Мозера в квартире не оказалось, а сидел там ее отец - Франц. Слава Богу, Гельмут взял Дженни с собой, а не оставил ее в машине! И она слышала все-все-все!
      Незадолго до начала празднования Рождества Гельмут сделает вид, что у него не заводится его серебристый "Мерседес", и позвонит фон Тифенбаху, чтобы тот прислал за ними Мозера на любой из машин Фридриха. Когда Мозер приедет за ними, Гельмут попросит Монику сесть за руль папиной машины и вместе с Дженни ехать в дом Фридриха. А они с Францем Мозером, дескать, все-таки попробуют завести "Мерседес" и подъедут двадцатью минутами позже... Моника забирает Дженни, садится в отцовский автомобиль и уезжает, чтобы помочь своему папочке приготовить фейерверочные ракеты к началу праздника. Они всегда, еще с детства Моники, делали это вместе...
      Гельмут с Францем рассчитают время, необходимое для проезда от одного дома до другого, приплюсуют еще пятнадцать минут на поцелуи и вручение рождественских подарков, а потом запрут Хартманновский дом и выедут на дорогу. Там они на секунду остановятся, Гельмут вытащит свой замечательный пультик, созданный русскими умельцами, и нажмет заветную кнопочку. В гараже фон Тифенбаха раздастся мощный взрыв и сразу же унесет на тот свет и папу, и дочь - Монику фон Тифенбах! И не нужно будет травить Монику отдельно, чтобы потом имитировать разрыв сердца на могиле отца...
      Затем Гельмут с Мозером подъезжают к дому фон Тифенбаха - охи, ахи, полиция... И так далее. Явная экономия сил и средств. Сведение риска до минимума. Во всем виноват этот несчастный взбалмошный старик фон Тифенбах со своими идиотскими ракетами!..
      Но для того, чтобы двадцать четвертого декабря "поломка" Хартманновского "Мерседеса" выглядела бы естественно, Хельмут за пару дней до Рождества заедет в Тифенбаховский дом будто посоветоваться с Мозером, и во всеуслышание пожалуется на то, что его машина стала плохо заводиться. А в мастерских перед рождественскими каникулами страшная очередь, и они могут его записать только на конец будущей недели. Да еще и сдерут кучу денег!
      Тогда звонок двадцать четвертого вечером с просьбой прислать к ним Мозера с машиной будет самым лучшим алиби, которое можно только представить...
      - Я все поняла, кроме "алиби"... - сказала Дженни. - Ты не знаешь, что это такое? Что такое "алиби" - я не имел понятия, но сообразил, что настала пора действовать и мне. Другого такого случая не представится.
      Рано утром, в слезах и истерике, позвонила Моника - ночью пропала Дженни! С вечера Гельмут ездил с ней прогуляться, они вернулись как ни в чем не бывало, а потом Дженни исчезла...
      - Папочка!.. - плакала в телефон Моника. - Гельмут уехал по делам, я одна дома и могу тебе сказать, что жизнь с ним стала для меня невыносимой... А тут еще это трагическое исчезновение Дженни! Дженни, которая была единственной отдушиной в моей жизни...
      - Успокойся, детка, - сказал ей Фридрих, и я увидел, как у него задрожал подбородок. - Твоя отдушина сидит напротив меня и мы все втроем завтракаем - Дженни, Кыся и я.
      Тут Моника совсем разрыдалась, но уже от счастья, и попросила Дженни к телефону. Фридрих положил трубку перед Дженни, и та, наклонив головку, выслушала за одну минуту столько ласковых слов, сколько я не слышал за шесть лет своей жизни!
      Оставшиеся несколько дней до Рождества я был постоянно занят ожиданием приезда Гельмута с "жалобами" на свой "Мерседес".
      Только не нужно думать, что я просто так сидел и ждал, когда же приедет этот вонючий Гельмут.
      Каждую ночь я спускался в гараж и проверял сохранность своей контрольной веревочки, и однажды днем, возвращаясь из сада в дом через гараж, собственными глазами увидел, как Франц Мозер, порвав зацепленную мною веревочку, поднял крышку ящика с ракетами и проверил - на месте ли русская "Матрешка"! А потом зарыл ее поглубже, на самое дно ящика, и забросал сверху пакетами с фейерверком...
      Кроме всего прочего, в оранжерее, где стоял душный тошнотворный запах цветов и влажной зелени, я случайно обнаружил под ящиком от рассады маленькую радиостанцию с магнитофоном и наушниками. Я такие штуки во всех полицейских фильмах видел еще в Петербурге. Причем все эти приборы были пропитаны запахами нового помощника герра Лемке и слегка отдавали запахами Рэкса и Клауса. Из чего я логически заключил, что наемный дядечка для работы в оранжерее и парнике - полицейский, который время от времени общается и с Клаусом, и с Рэксом.
      Это как раз было неплохо. В какой-то степени успокаивало и вселяло надежду. Лишь бы они не сорвали МНЕ МОЮ ОПЕРАЦИЮ!
      В конце концов, я в германскую полицию не нанимался. Я - РУССКИЙ КОТ, волей случая посвященный в разные ихние немецкие и немецко-российские гнусности. И я имею право действовать по своему усмотрению - так, как считаю нужным и справедливым!
      Поэтому в ночь с двадцать первого на двадцать второе декабря, когда Баська Ковальска, перед отъездом на каникулы в свою любимую Польшу, спала в постели Фридриха, и они там за дверью дышали как две Дженни, я спустился в гараж, волоча за собой заранее украденный у фрау Розенмайер полиэтиленовый пакет фирмы "Тенгельманн".
      Я открыл крышку ящика, разгреб цветастые упаковки с ракетами и осторожно вытащил "Русский сувенир" наружу. С чудовищном трудом я перекатил эту ужасную "Матрешку" из русского пакета в немецкий, и спрятал его у самых ворот, за летними колесами от джипа "Чероки".
      В "Русские сувенир" с Адмиралтейством я умудрился запихать один лыжный ботинок Фридриха и снова аккуратненько опустил пакет на дно ящика. Если не брать его в руки - нипочем не поймешь, что там ботинок, а не бомба. По форме - просто загляденье! Ну, и, конечно, забросал пакет ракетами с фейерверком. Теперь, если Мозеру и Гельмуту взбредет в голову проверить, - на месте ли их рождественский подарок Фридриху и Монике фон Тифенбах, они будут полностью удовлетворены.
      Не скрою, все действия, которые я совершил, для меня, Кота, - были невероятно сложными! Для Человека, даже самого глупого - раз плюнуть... Я же так умудохался, что у меня потом еще часа два лапы дрожали и в ушах стоял звон. Наверное, тоже давление повысилось, как у Фридриха, когда он перенервничает. Теперь я ждал Гельмута...
      Он приехал на следующий день, двадцать третьего декабря, выдал во всеуслышание версию, - дескать, его автомобиль плохо заводится и попросил герра Мозера посмотреть - что там такое...
      Когда же они с Мозером пошли наверх к Фридриху спросить - может ли герр Мозер уделить часок автомобилю герра Хартманна, и оставили серебристый "Мерседес" с открытыми дверцами у гаража, я спокойненько вытащил "тенгельманновский" пакет с русской бомбой из-за летних колес американского джипа "Чероки" и запихнул его глубоко под водительское сиденье "Мерседеса" герра Хартманна. Да еще и догадался прикрыть пакет задним накладным ковриком...
      Теперь осталось только предупредить Дженни, чтобы она попыталась любым способом войти в Контакт с Моникой и, не говоря Монике ни слова правды, заставить ее в ближайшие дни даже не подходить к серебристому "Мерседесу". Что я в этот вечер и сделал. Смотался к дому Хартманнов, пролез сквозь золотые завитушки ворот в садик и совершенно нагло, уже чисто Телепатически, вызвал Дженни.
      Из дому ей было не выйти - у нее таких проходиков, как мне сотворил герр Лемке, не было, и единственное, что она могла - встать на задние лапки у окна гостиной, где еще не опустили жалюзи, и притиснуться к толстому двойному стеклу своей заспанной мордочкой.
      Я хорошо помнил именно этот раздел из книги доктора Ричарда Шелдрейса - мы его с Шурой Плоткиным даже специально отрабатывали - и сделал все по науке. Сосредоточился и Телепатически четко передал Дженни свое предупреждение насчет серебристого "Мерседеса".
      К счастью, Дженни все восприняла, как надо, закивала головкой и засучила лапками по стеклу. Мне показалось, что я даже услышал ее ответ дескать, "...ВСЕ ПОНЯЛА... НЕ ВОЛНУЙСЯ, ЛЮБИМЫЙ..." И потом - неясно и неразборчиво, типа - "ОЧЕНЬ ТЕБЯ ХОЧУ!.."
      Вот этим разделом из Шелдрейса надо будет подзаняться с Дженни в свободное время. А то она неважно рубит в Бесконтактной Телепатической Связи...
      И, тем не менее, я, успокоенный, потрюхал к своему дому, считая, что программа сегодняшнего вечера выполнена мною на все сто процентов. Теперь не нарваться бы на мою подругу Лисицу, и можно считать, что день прошел удачно.
      Хотя, почему бы завершающим этапом удачного дня не трахнуть еще и Лисицу?..
      Ранним утром двадцать четвертого декабря герр Лемке со своим оранжерейно-парниковым "помощником", под непосредственным руководством самого Фридриха фон Тифенбаха, установили в гостиной, неподалеку от удивительно уютного камина, напротив которого я теперь наладился валяться в ленивой полудреме чуть ли не каждый день, - роскошную голубую елку, и принялись ее украшать поразительно симпатичными игрушками и маленькими цветными лампочками...
      Фрау Розенмайер на кухне готовила соус для омаров. Это такие гигантские раки, каждый величиной с небольшую Кошку. Живые - жуткие, черные, отвратительные, с чудовищными безжалостными клешнями. Я их вчера первый раз в жизни увидел - у меня чуть сердце от ужаса не остановилось!.. Вареные же омары - красные, вполне мирные, с очень миленьким рыбным запахом...
      Баська еще вчера села в свой десятилетний задрипанный "фордик" и укатила на нем в Польшу, получив от Фридриха рождественский подарок - тысячу марок. Баська сейчас в Польше дом строит. Ей очень нужны деньги...
      Францу Мозеру Фридрих вчера разрешил не приезжать с утра в Грюнвальд, а попросил появиться лишь на час только к шести вечера - помочь ему с Моникой подготовить рождественский фейерверк. А потом тоже сразу же уехать домой.
      В этот день всех ждут дома семьи - дети, мужья, жены, родители, точно такие же приготовления к празднику, поэтому как только фрау Розенмайер все приготовит и разложит так "...как это умеет делать только она!.." она спокойно может ехать домой, не забыв забрать рождественский подарок от благодарного ей Фридриха фон Тифенбаха.
      То же касается и герра Лемке с его коллегой - только елка! И еще цветы... И все! И вот вам подарки к Рождеству!
      А на стол Фридрих фон Тифенбах при помощи двух дам - Тани Кох и Моники - все накроет сам. Это он ужасно любит делать с детства! Так что, мои дорогие дамы и господа - вы свободны и дай Бог вам всем счастья! Вы этого достойны!
      В предпраздничной суматохе мне забыли дать пожрать. Пришлось даже наорать на фрау Розенмайер! Правда, я это сделал так, чтобы никто, кроме нее, моего хриплого мява не слышал. Компрометировать Человека в такой день - последнее дело. Ни в какой день этого делать нельзя, а в такой особенно.
      Уж как она расстроилась! Так сожалела о своей забывчивости, что мгновенно бросила в электрическую печку (называется "Микровелле") огромную замороженую форелищу. И та через три минуты была уже мягкой, в меру теплой, и такой вкусной, что я простил фрау Розенмайер все на свете и даже потерся о ее ноги своей рожей. Не так чтобы очень, но... Как цитировал Шура кого-то из английских королей: "Ничто не стоит нам так дешево и ничто не ценится нами так дорого, - как вежливость..."
      К двенадцати часам дня мы с Фридрихом, наконец, слава Богу, остались совсем одни в нашем огромном и прекрасном доме. К приему гостей было все приготовлено, и у нас оставалась еще уйма времени, чтобы привести себя в порядок и отдохнуть перед началом Рождественских торжеств.
      Я подумал, что, пока не раздался телефонный звонок от Гельмута Хартманна с сообщением, что "ЕГО АВТОМОБИЛЬ ОПЯТЬ НЕ ЗАВОДИТСЯ", - волноваться мне нечего, и у меня есть в запасе пара часов для болтовни с Фридрихом.
      Тема сегодняшнего разговора должна была быть продолжением вчерашней прерванной темы - почему Коты и Кошки лучше Собак. И почему Собаки не любят Кошек и Котов? Еще вчера я пытался объяснить Фридриху, что Собаки подсознательно ощущают собственный комплекс неполноценности и дико завидуют независимым и гордым, свободным и не поддающимся дрессировке Котам и Кошкам! То есть Коты и Кошки поддаются дрессуре, но только тогда, когда этого хотят сами.
      Я даже пытался провести аналогию с Человечеством. Те Собаки, которые ведут себя независимо и гордо как Коты - к Котам ненависти не испытывают... То же самое и с Людьми. Независимые и гордые - интернациональны! Им не нужно цепляться за пресловутое, пошло и искусственно выдуманное расовое, якобы, превосходство над другими нациями... А это судорожное цепляние за "превосходство своей расы" - от бездарности, от зажатости, отсутствия душевной широты, от постоянного ожидания пинка в зад!.. А Коты раскованны с детства. Они Любят, и их Любят. И в этой Любви они обретают Свободу!..
      Мы как-то с Шурой Плоткиным говорили об этом. Кажется, после того антисемитского митинга у Казанского собора, когда даже меня "жидом" обозвали. В отношении Котов Люди очень часто заблуждаются.
      Конрад Лоренц, великий Человек, написавший такую, с моей Котовой точки зрения, гениальную книгу, как "Человек находит друга", - и то ошибся, утверждая, что Коты привязаны не к Людям, а к Дому! Неверно это... Плевали Коты на все Дома в мире! Коту важно, что за Человек живет в этом Доме, рядом с этим Котом... Вот, что важно!
      Только я было собрался с мыслями, чтобы продолжить этот разговор с Фридрихом - мне были очень интересны его соображения на этот счет, - как вдруг раздался стук в дверь гостиной!
      Мы, свято уверенные, что пребываем в доме одни, потрясенно переглянулись, и я тут же вспрыгнул на камин, оттуда на высокий резной буфет, и занял максимально выгодную позицию для нападения.
      Стук повторился.
      - Да, да!.. Пожалуйста! - удивленно крикнул Фридрих. Дверь в гостиную отворилась и вошел оранжерейно-парниковый "помощник" герра Лемке.
      - Прошу прощения, герр фон Тифенбах, - мягко улыбнулся он. - Я капитан криминальной полиции Гюнтер Шмеллинг.
      Что у нас потом в доме творилось - просто не описать! Когда капитан Шмеллинг, безо всяких там нагнетаний и запугиваний, очень спокойно поведал уважаемому герру фон Тифенбаху, что сегодня в Рождественский вечер в его доме может раздаться взрыв, Фридрих очень удивился и спросил - кому это понадобилось?
      - Сейчас это уточняется, - уклончиво ответил Шмеллинг и попросил разрешения попытаться отыскать и обезвредить взрывное устройство, заложенное в доме еще недели две или три тому назад.
      - Какого черта тогда не взорвали меня раньше? - спросил Фридрих.
      - Чтобы взрыв прозвучал в тот момент, когда вы займетесь фейерверком. Тогда это могло бы выглядеть рядовым несчастным случаем.
      Не скрою, я был просто поражен! Ведь существуют же Настоящие Собаки на свете!.. Такие - как Дженни, как Рэкс!.. Я - Кот... Со мной - все понятно. Но чтобы Собаки так грандиозно сумели передать важнейшую информацию, не растеряв по дороге ни одной мельчайшей детали - уму непостижимо! Ай да Рэксик! Не Пес, а Личность!
      - Делайте все, что вы считаете нужным, капитан, - сказал Фридрих. Вам помочь?
      - Что вы, герр фон Тифенбах! Помощников у меня более чем достаточно. Шмеллинг вынул из кармана телефонную трубку, нажал всего лишь одну кнопку и сказал всего лишь два слова. И обратился к Фридриху:
      - Я, с вашего разрешения, открою ворота на территорию, чтобы наши машины не скапливались у вашего дома со стороны улицы.
      - Поступайте так, как сочтете необходимым. За то время, которое вы "работали" в этом доме, надеюсь, вы знаете, как открыть ворота?
      - Конечно, - усмехнулся Шмеллинг.
      - .Да... откуда вы так прекрасно постигли садово-оранжерейное ремесло? - спросил Фридрих. - Герр Лемке не мог на вас нарадоваться!
      - Дело в том, что лет тридцать тому назад, по студенческому обмену, я заканчивал Лесотехническую академию в Ленинграде, в России.
      - Так вы знаете русский язык?!
      - Естественно. Поэтому я и работаю в русском отделе КРИПО.
      И капитан Шмеллинг пошел к входным дверям, чтобы нажать кодовые кнопки, открывающие изнутри наши ворота в сад.
      Их было шестеро и Рэкс. И приехали они не на полицейских, а на обычных частных автомобилях.
      Это были два паренька, которые, как я понял, охраняли нас с Фридрихом на прогулках всю последнюю неделю. (Недаром я почувствовал, когда они выдрючивались вокруг нас на своих велосипедах, что от них пахло оружием!..) Затем сам капитан Шмеллинг и уголовно-разыскной руководитель Рэкса - мой старый и симпатичный знакомый Клаус. Можно сказать, друг еще с тех автобановских времен, когда он единственный взял меня тогда под защиту и запретил отлучать меня от Водилы... И, наконец, два очень серьезных мужичка из того "взрывного" отдела, о котором мне в прошлую встречу говорил Рэкс. Мужички были обвешаны кучей приборов и работали не за страх, а за совесть!
      Не было уголка в нашем огромном доме, который бы не обшарила эта бригада из шести специалистов и одного Рэкса.
      Через два с половиной часа безуспешных поисков, особенно после того, как Рэкс обнаружил в гараже, в ящике для рождественских ракет, петербургскую пластиковую сумку с одним лыжным ботинком Фридриха, Людьми из КРИПО было решено, что преступники чего-то испугались и решили отложить на время свою убийственную акцию.
      Тем более, что мужички из "взрывного" отдела своими умненькими приборами точно определили, что бомба лежала именно в этом ящике!
      Но вот, кто туда положил вместо бомбы один лыжный ботинок Фридриха фон Тифенбаха - было для всех загадкой. Только не для Рэкса!..
      Тот сразу же незаметно загнал меня в угол кабинета, подальше от Людских глаз, и спросил меня прямо в лоб:
      - Твоих лап дело?!!
      Я отвел глаза в сторону и с "понтом" стал умываться. Дескать, о чем это вы, майн либер герр Рэксик? Впервые слышу...
      Тогда этот настырный хам опрокинул меня на спину, прижал своей огромной лапой к полу и сказал:
      - Я же говорил тебе, чтобы ты не совался не в свое дело! Мы в нашем отделе уже почти вышли на прямую - нащупали чуть ли не все связи, о которых ты даже представления не имеешь, а ты у нас из-под носа уволакиваешь куда-то одно из важнейших доказательств! Тогда на кой черт ты мне все это рассказывал?!
      Конечно, я, даже лежа на спине, мог надавать ему по рылу - особенно задними ногами. Но я не пошевелился. С точки зрения юридической - Рэкс был абсолютно прав! Но с МОЕЙ точки зрения - прав был Я. И если все пойдет так, как Я ЭТО задумал, то сегодня же вечером... Но я даже рта не раскрыл!
      Я вспомнил неподвижного окровавленного Водилу, застреленного дурака Лысого, в клочья растерзанного Алика, рассыпанный и смешавшийся с лужами крови кокаин на ночном автобане в десяти километрах от Мюнхена...
      Я представил себе Фридриха фон Тифенбаха и его дочь Монику, да и себя самого, а может быть и Таню Кох со своим профессором, разорванных взрывом именно в тот момент, когда мы все должны были бы весело встречать Рождество, и не сказал Рэксу ни слова.
      Только постарался изобразить на своей морде такую искренность, которую Рэкс вряд ли когда-нибудь видел в своей жизни, и жалобно просипел под его тяжеленной лапой:
      - Рэксик, родненький... Ну, о чем ты говоришь, браток? Разве бы я тебе не сказал?! Ну, как ты можешь так обо мне подумать?!
      Криминальная полиция уехала, взяв с нас слово ни с кем не разговаривать об этом, никого из окружающих не подозревать и, вообще, вести себя так, словно мы ничего не знаем и знать не хотим.
      Несколько ошалевшие от почти трехчасового пребывания посторонних людей в нашем доме, мы с Фридрихом наскоро перекусили. Причем Фридриху пришлось даже шлепнуть пару рюмок коньяку, чтобы немножко придти в себя и оклематься от свалившихся на него новостей. А потом, совершенно обессиленные, мы завалились в гостиной у елки немного передохнуть перед началом приведения себя в порядок и приходом гостей. Фридрих - на свой диван, я - в свое кресло.
      Задремать не удалось ни мне, ни Фридриху. Слишком велико было нервное напряжение. Поэтому уже через час Фридрих встал с дивана и сказал:
      - Кыся! Я оставляю тебя встречать и занимать гостей, а сам пойду приму ванну и переоденусь. В конце концов, Рождество - есть Рождество, и никто не имеет права нам его испортить!
      - Только, пожалуйста, возьми с собой телефон, - сказал я ему. - Мало ли что...
      Я знал, что у Франца Мозера есть свои ключи от калитки, но если позвонит Гельмут Хартманн, а он, по моим расчетам, обязательно позвонит часам к шести, то пусть он лучше разговаривает с Фридрихом. Потому, что эта "швайне хунд" в Человеческом образе, все равно меня не поймет...
      По-моему, немцы придумали грандиозное ругательство - "швайне хунд". То есть, "Свинячья Собака"... Абсолютно алогичное, нелепое, но для нас, Котов, - очень даже выразительное! Впрочем, я уже раньше говорил об этом - когда меня поймали с форелью жулики Шредер и Манфреди в Английском парке осенью.
      Не вставая из кресла, я разглядывал свой "собственный документ", изготовленный старым русским жуликом, осчастливившим разными сроками своего присутствия почти все тюрьмы Европы.
      Теперь этот документ, повествующий об "исторической" любви "моих" предков - Кошки шведского короля Карла и Боевого (???) Кота Государя всея Руси Петра Великого, был заключен под стекло, в очень дорогую старинную рамочку красного дерева, окаймленную настоящим чеканным серебром.
      Замечательная по своей наивности и наглости, моя "родовая грамота" стояла на самом видном месте нашей огромной гостиной - на камине темнокрасного мрамора, рядом с разными небольшими семейными реликвиями семьи фон Тифенбах.
      Но стояла она там, как шутка. Как веселое напоминание о нашем первом дне знакомства. И мне это ужасно нравилось! Да, и всем, кто к нам приходил - тоже. Даже сегодняшней полиции...
      Однако, сейчас я смотрел на эту дурацкую "грамоту", почти не видя ее. Мне нужно было на чем-то остановить свой взгляд, и на глаза случайно попалась эта рамочка красного дерева в серебре.
      А в голове у меня все время проворачивалась МОЯ КОМБИНАЦИЯ сегодняшнего вечера. Которую я противопоставил всей криминальной полиции Мюнхена. Только бы не сорвалось... Только бы не разрушилось!..
      Я просчитывал десятки вариантов, понимая, что срыв может произойти в любом из звеньев - может быть, испугается Мозер; или перетрусит Гельмут; или кто-то из них случайно обнаружит "Матрешку" под сиденьем серебристого "Мерседеса"; или - что самое страшное, - Моника неожиданно согласится подождать, пока Франц и Гельмут "починят" их автомобиль, и поедет к отцу вместе с Гельмутом. А там еще и Дженни...
      Голова у меня шла кругом, и я молился всем нашим Котово-Кошачьим Богам, чтобы все шло так, как придумал Я, как это и должно было бы идти, если подходить ко всему этому с мерками СПРАВЕДЛИВОСТИ.
      Очнулся я только тогда, когда случайно заметил в окне идущих уже по саду Таню Кох, Фолькмара фон Дейна и Франца Мозера. Сначала я подумал, что прослушал звонок в дверь, а потом вспомнил, что у Мозера есть свои ключи от калитки и гаража. Наверное, все трое одновременно подъехали к нашему дому и звонка попросту не было.
      А тут, кстати, в гостиную спустился и Фридрих. Но в каком виде?!
      В смокинге (это мне когда-то Шура Плоткин объяснял), в белой "бабочке", с маленьким ярким живым цветочком на черном шелковом лацкане, и в очень строгих черных, почти без блеска, туфлях.
      - Какой ты красивый, Фридрих! - восхитился я и увидел, что Фридрих очень обрадовался моему впечатлению.
      - Тебе, действительно, нравится? - смущенно спросил он, словно надел смокинг впервые в жизни.
      - Очень! - с удовольствием сказал я. - Ну, просто - отпад!!!
      - Что? - не понял Фридрих, - Как ты сказал?.. На мое счастье, раздался звонок в дверь, и мне не пришлось объяснять Фридриху значение слова "отпад". Для меня всегда это почти непосильная задача - растолковывать ему то или иное наше выраженьице и переводить его на удобоваримый язык. Поэтому последнее время при Фридрихе я опасаюсь пользоваться нашим уличным жаргоном. Это я только сейчас, на нервной почве, ухо завалил...
      Вот, кстати, попробуй, объясни Фридриху, что это такое - "ухо завалил"! Себе дороже...
      ...Потом все друг друга поздравляли с праздником и дарили подарки.
      Этому подонку Мозеру Фридрих вручил объемистый конверт с "Вайнахтсгельд" - рождественскими деньгами.
      Фолькмару фон Дейну - настоящий рисунок какого-то Дюрера, о котором я никогда и слыхом не слыхивал...
      А Тане Кох Фридрих преподнес коробочку с такой сверкающей цацкой внутри, что когда Таня открыла коробочку, она чуть в обморок не упала!
      Мне же Таня подарила красно-золотую жилетку с белой манишкой и таким же бантиком, как у Фридриха. Чуть поменьше.
      - Ты что, Таня? - тихо спросил я ее на Нашей Волне. - У тебя совсем крыша поехала?! Я же никаких жилеток не ношу...
      - Кыся, миленький... Ну, пожалуйста, надень жилеточку! - вслух запричитала Таня. - Только на сегодняшний вечер! Я так старалась... Пожалуйста, очень прошу тебя... Это сейчас ужасно модно! Все телевизионные модераторы, и мужчины, и женщины, теперь только в жилетках! Причем, в самых разных... Я помогу ее тебе надеть. Ну, пожалуйста, Кот!..
      - Телевизионные модераторы, даже самые популярные и талантливые, далеко не образец хорошего вкуса, - заметил Фридрих. - Но тебе, мой дорогой друг Кыся, эта жилетка действительно очень к лицу. Ты в ней так импозантен!..
      Я и сломался. Таня была так красива, так элегантна в своем вечернем платье, а Фридрих посоветовал мне надеть жилет таким тоном, что я дал слабину и позволил напялить на себя жилетку вместе с манишкой и белым бантиком. Это было не Бог весть как удобно, но почти не стесняло движений. И я смирился.
      - Я, пожалуй, пойду в гараж, приготовлю фейерверк? - спокойно спросил Франц Мозер.
      - Конечно, конечно! Я же для этого и просил вас заехать сюда на полчасика, - тут же согласился Фридрих.
      А я с замирающим сердцем ждал телефонного звонка от Гельмута Хартманна, и внутри у меня все дребезжало от нервного напряга. И в тот момент, когда Мозер направился было к дверям, раздался звонок телефона!
      Откуда-то я точно ЗНАЛ, что это звонит Гельмут.
      Мало того, когда Фридрих взял телефонную трубку (заметьте, без "Громкой связи"!) я УСЛЫШАЛ не только то, что говорил Фридрих фон Тифенбах, но и то, что говорил ему Гельмут Хартманн с другого конца Грюнвальда. Вот ОНО, НАШЕ - КОТОВОЕ, НЕОБЪЯСНИМОЕ!!!
      - Фридрих, добрый вечер! У меня опять не заводится мой проклятый "Мерседес", - сказал Гельмут. - Нет ли у вас герра Мозера?
      - Есть, - ответил Фридрих и жестом остановил уже уходящего Франца.
      - Фридрих, будьте любезны, попросите герра Мозера заехать за нами на одной из ваших машин. А может быть, он мне и поможет завести мой автомобиль? Он уже это несколько раз делал. Тогда вообще не будет никаких хлопот с возвращением домой ночью...
      - Хорошо, Гельмут, - коротко ответил Фридрих, отключил телефон и сказал Мозеру: - У герра Хартманна опять проблемы с его "Мерседесом". Пожалуйста, Франц, возьмите машину и съездите за ними.
      - А как же фейерверк? - осторожно спросил Франц Мозер, и я почувствовал его внутреннее ликование - все шло так, как они с Хартманном и планировали!
      - Ничего страшного. Я думаю, пока фрау Кох накрывает на стол, мы с профессором сумеем сами подготовить все ракеты к запуску. А так как сегодня навалило много снега, возьмите "Чероки", чтобы у вас самих не возникало никаких проблем по дороге.
      - Слушаюсь, герр фон Тифенбах! - и Мозер вышел из гостиной. Я тут же юркнул за ним. Лишь бы он не открывал ящик с ракетами! Лишь бы не лапал мешок "Русский сувенир"! Если же он это попробует сделать, я постараюсь ему как-нибудь помешать. Как - я понятия не имел, но надеялся, что в экстремальный момент мне это придет в голову...
      Как я и ожидал, спустившись в гараж, Мозер тут же открыл ящик с ракетами, заглянул туда, увидел знакомый пластиковый пакет (недаром я после отъезда полиции еще полчаса корячился - снова запихивал туда пакет с лыжным ботинком!) и чтобы не дать Мозеру прикоснуться к нему и пощупать, на месте ли бомба-"Матрешка", я неожиданно перед самым носом Мозера, даже хлестнув его хвостом по лицу, вспрыгнул на крышу "Гранд-Чероки".
      Мозер в испуге отпрянул от ящика, прикрыл его, и дрогнувшим голосом спросил меня:
      - Тоже поедешь со мной, русская сволочь?
      Но я сделал вид, что ничего не понял, и даже потерся брылями о плечо Мозера. Можете представить чего мне это стоило!..
      И когда Мозер открыл дверцу "Чероки", я первым прыгнул в кабину. Там, у Хартманнов, я хоть смогу повлиять через Дженни на Монику - если она заартачится и не захочет ехать сама на "Чероки".
      Но мне этого делать не пришлось.
      Нужно было видеть, как Моника и Дженни обрадовались, увидев меня в красно-золотой жилетке и белой манишке с беленькой "бабочкой"!
      Дженни от меня просто глаз не отрывала, а Моника тут же согласилась сесть за руль "Чероки" и вместе со мной и Дженни ехать прямо к отцу. И там подождать Гельмута с его капризным "Мерседесом" - герр Мозер утверждает, что починка займет всего минут двадцать, - а потом уже сесть всем вместе за праздничный стол!..
      А пока Моника поможет Тане Кох накрыть на стол, а отцу - разобраться с фейерверком.
      Один я видел, как переглянулись Хартманн и Мозер. И если до какого-то мгновения у меня, нет-нет, да и возникали сомнения - имею ли я право брать на себя Суд на этими двумя Негодяйцами - то после того, как я еще перехватил их взгляд, которыми они проводили нас, у меня отпали все сомнения...
      В четыре руки Моника и Таня накрыли в столовой, благо фрау Розенмайер перед своим уходом заранее все так красиво разложила на невиданно роскошное старинной посуде (даже крахмальные салфетки скрутила башенками!), что Таня и Моника затратили на сервировку стола не больше десяти минут. А я ждал второго, "проверочного" звонка Хартманна... Дождался я его тогда, когда Дженни, дыша, как Баська Ковальска, пыталась утащить меня в одну из пустых комнат или ванную, или туалет... Ей сейчас было все равно где! Вот ведь приспичило!..
      Но мне было настолько не до нее, что даже Моника это почувствовала и прикрикнула на нее:
      - Дженни! Оставь Кысю в покое!..
      Именно в эту секунду позвонил Гельмут. Трубку взяла Моника.
      - Все в порядке! - УСЛЫШАЛ я бодрый голос Гельмута. - Мы завели "Мерседес" и выезжаем к вам. Я только доброшу герра Мозера до стоянки, где он оставил свою машину. А что делаете вы?
      - Мы с Таней приготовили стол и идем с папой и Фолькмаром в гараж, заниматься ракетами.
      - Превосходно! - сказал Гельмут. - Еду.
      Неожиданно для самого себя я вдруг почувствовал, что мне срочно необходимо остаться одному. Тогда я смогу сосредоточиться как следует и УВИДЕТЬ ВСЕ, ЧТО БУДЕТ ПРОИСХОДИТЬ В ДОМЕ ХАРТМАННОВ И В "МЕРСЕДЕСЕ"...
      Я рванул вниз, в большую неотапливаемую комнату при подвале, где на стеллажах хранились сотни бутылок самых различных вин, водок, виски, джинов и стояли десятки пластмассовых ящиков с минеральной водой и соками всех сортов...
      Слава Богу, Дженни даже не успела понять, куда это я смылился. Влетев в эту комнату, я непроизвольно, не отдавая себе отчета в собственных действиях, почему-то нырнул под нижнюю полку винного стеллажа, быстренько улегся на живот, спрятал голову между передних лап и закрыл глаза...
      ...И УВИДЕЛ ГЕЛЬМУТА ХАРТМАННА ВМЕСТЕ С ФРАНЦЕМ МОЗЕРОМ, СИДЯЩИХ В СЕРЕБРИСТОМ "МЕРСЕДЕСЕ" НА ПУСТЫННОЙ И РАСЧИЩЕННОЙ АВТОМОБИЛЬНОЙ СТОЯНКЕ ОКОЛО УЧЕБНОГО ПОЛЯ ДЛЯ ГОЛЬФА...
      Я ничего не слышал... Ощущение было таким, будто я смотрю большой телевизор, а звук выключен. Только видел...
      ...КАК ГЕЛЬМУТ ВЫНУЛ НЕБОЛЬШОЙ ПУЛЬТ ИЗ ВНУТРЕННЕГО КАРМАНА ПАЛЬТО.
      ПОЛА ПАЛЬТО ОТКИНУЛАСЬ, И Я ЗАМЕТИЛ, ЧТО ГЕЛЬМУТ БЫЛ ТОЖЕ В СМОКИНГЕ И ТАКОЙ ЖЕ "БАБОЧКЕ", КАК У МЕНЯ, ФРИДРИХА И ФОЛЬКМАРА...
      Ах, как жаль, что я ничего не слышу!.. Как мне было бы важно сейчас узнать, что говорил Франц Мозер Гельмуту Хартманну! Я заметил, что чем сильнее я зажмуриваю глаза, чем плотнее прикрываю голову лапами, тем отчетливее ВИЖУ НА РАССТОЯНИИ! Вот, например, сейчас мне очень хорошо ВИДНО, как...
      ...ГЕЛЬМУТ, С ИСКАЖЕННЫМ ОТ СТРАХА ЛИЦОМ, НИКАК НЕ РЕШАЕТСЯ НАЖАТЬ КНОПКУ НА ПУЛЬТЕ... И ТОГДА ФРАНЦ НАЧИНАЕТ ЕГО СПОКОЙНО УГОВАРИВАТЬ, ЯВНО ВСЕ ПОВЫШАЯ И ПОВЫШАЯ ГОЛОС...
      Я не слышу, я ВИЖУ, как он повышает голос! Я вижу ужас на лице у Хартманна, и понимаю, что он не пожалел нас в последний момент, - он просто перетрусил и сейчас отказывается нажать кнопку. И тогда...
      ...ФРАНЦ МОЗЕР ВЫТАЩИЛ ИЗ-ЗА ПАЗУХИ ПИСТОЛЕТ И СУНУЛ ЕГО ПОД ПОДБОРОДОК ГЕЛЬМУТУ ХАРТМАННУ.
      ПО ЛИЦУ ХАРТМАННА ПОТЕКЛИ СЛЕЗЫ И ОН В ПАНИЧЕСКОМ УЖАСЕ СУДОРОЖНО ЗАКИВАЛ ГОЛОВОЙ...
      Потом... Ну, точно в кино, я УВИДЕЛ...
      ...ТОЛЬКО ТРЯСУЩИЕСЯ РУКИ ГЕЛЬМУТА. ОДНА ДЕРЖАЛА НА ЛАДОНИ НЕБОЛЬШОЙ РУССКИЙ ПУЛЬТИК, А ВТОРАЯ РУКА ГЕЛЬМУТА ДРОЖАЩИМ УКАЗАТЕЛЬНЫМ ПАЛЬЦЕМ НАЖАЛА МАЛЕНЬКУЮ КРАСНУЮ КНОПКУ...
      Но взрыв... Взрыв чудовищной силы - я УСЛЫШАЛ!!! Я услышал, как задребезжали все стекла в окнах нашего дома, и УВИДЕЛ...
      ...АВТОМОБИЛЬНУЮ СТОЯНКУ УЧЕБНОГО ПОЛЯ ДЛЯ ГОЛЬФА. ОНА ВСЯ БЫЛА ОСВЕЩЕНА ГИГАНТСКИМ ФАКЕЛОМ ВЗРЫВАЮЩЕГОСЯ И ГОРЯЩЕГО "МЕРСЕДЕСА"!..
      В ЖЕЛТО-БАГРОВОЕ ВЕЧЕРНЕЕ НЕБО ЛЕТЕЛИ ОХВАЧЕННЫЕ ПЛАМЕНЕМ КУСКИ "МЕРСЕДЕСА" И ТОГО, ЧТО ЕЩЕ ВСЕГО ЛИШЬ ОДНУ СЕКУНДУ ТОМУ НАЗАД БЫЛО ДВУМЯ ЖИВЫМИ ЛЮДЬМИ... ОЧЕНЬ ПЛОХИМИ ЛЮДЬМИ, НО ЖИВЫМИ. А ТЕПЕРЬ...
      А теперь звук будто бы стал сам по себе восстанавливаться, - я услышал вой полицейских сирен и отдаленный грохот рушащихся и пылающих обломков бывшего серебристого "Мерседеса" с кусками бывших очень плохих Людей на расчищенную от снега автомобильную стоянку учебного поля для игры в гольф...
      В Петербург я лечу один. Да, да... Я лечу один в Петербург. Фридрих не может оставить Монику, свою единственную дочь, в таком состоянии, в котором она пребывает все последние дни. Как бы не очень счастливо складывалась их жизнь с Гельмутом, но десять лет совместной жизни бок о бок - это десять лет, и за такой короткий срок, как десять дней, зачеркнуть эти десять лет нет никакой возможности!..
      Тем более, что от Моники и по сей день тщательно скрывается истинная причина взрыва.
      Сейчас Моника переехала к отцу, и на маленьком семейно-дружеском совете, куда были приглашены только самые близкие - Фолькмар фон Дейн, Таня и я, было решено вернуть "Хипо-Банку" дом Хартманнов и тем самым погасить долги покойного Гельмута. А Моника с Дженни пока поживут у Фридриха, а там будет видно.
      Теперь подробности, от которых так оберегали Монику. Криминальная полиция Баварии вместе с какими-то русскими сыщиками докопались и в Петербурге, и в Германии до настоящего положения дел с тем самым кокаином, на котором я въехал в Германию.
      Капитан Гюнтер Шмеллинг летал даже на пару дней в Петербург, а сюда тоже на два дня прилетал из Петербурга один русский милиционер - специалист по транспортировке наркотиков. Это я узнал от Рэкса.
      Узнал, что Гельмут Хартманн и Франц Мозер - оба были завязаны на это "кокаиновое дело", но со взрывом "Мерседеса" и последующей гибелью главных "фигурантов" (полицейская лексика Рэкса), полиция культивировала две версии: первая - Гельмут и Франц допустили ошибку и несогласованность в обоюдных действиях, и совершенно случайно взорвали сами себя. Вторая их двоих взорвала неустановленная Личность, имеющая непосредственное отношение к делу о "Русском кокаине". Полиции неизвестна эта Личность и версия находится в специальной разработке. Однако один из служащих криминальной полиции Баварии свято убежден в том, что обе первые версии не стоят и выеденного яйца, а существует совершение определенный и всем известный Субъект, который организовал взрыв и убил Гельмута Хартманна и Франца Мозера - во-первых, в пределах "необходимой самообороны", а во-вторых, исполнил акт справедливого отомщения в обход законодательства Федеративной республики Германии.
      Но так как доказать Личность Субъекта, совершившего двойное убийство на территории Баварии, практически невозможно, ибо ни один здравомыслящий юрист никогда не поверит в возможность совершения преступления именно этим Субъектом, и спорить с двумя первыми официальными версиями полиции - смысла не имеет.
      Естественно, что этим служащим криминальной полиции был Рэкс, а подозреваемым им Субъектом - Я!
      Но как ни умолял он меня сознаться в этом только ему, Рэксу, как ни клялся, что из него и под пыткой не вытянут ни слова, я помалкивал, делал вид, что удивлен, обижен, оскорблен, наконец, но даже и не собирался ни в чем признаваться.
      Только один Человек знал все до мельчайших подробностей - по дням, по часам, по минутам. Это был Фридрих фон Тифенбах. От него я не стал ничего скрывать. Я рассказал ему, что даже ВИДЕЛ, КАК ЭТО произошло. И признался, что у меня ни на секунду не дрогнула лапа!
      - Знаешь, Кыся, - сказал мне фон Тифенбах. - Я просто в отчаянии от скудности и несовершенства Человеческого языка, и у меня не хватает слов, чтобы выразить тебе, что я думаю по этому поводу.
      Мы все обязаны тебе жизнью, и я благодарю Господа Бога за то, что он так счастливо и щедро наградил меня знакомством и дружбой с тобой. Мы сидели в кабинете. Фридрих у стола в большом вертящемся кожаном кресле, я - у его ног, на ковре. Как мне было ответить Фридриху на ТАКИЕ слова?
      Я вспрыгнул к нему на стол, что-то муркнул и лизнул его в щеку. А что я мог еще сделать?..
      - Но вот я о чем подумал, Кыся, - продолжил Фридрих. - А не слетать ли тебе в Петербург одному? Так ли тебе нужны разные вопросы немецкой полиции? Следствие-то продолжается... Даже если они будут брать у тебя показания, как у обычного свидетеля.
      - Каким образом?! - удивился я.
      - Таким же, как я сейчас разговариваю с тобой. Уж если твой приятель Рэкс, по твоему же наущению, сумел установить со своим "Полицайхундефюрером" Клаусом Телепатический Контакт, то почему тебе кажется, что в нашей полиции не найдется еще один тонкий и умный Человек, который прочтет книгу доктора Шелдрейса и не воспользуется его методологическими советами? Я считаю, что сейчас - самое время для твоего отлета в Петербург. Давай позвоним твоему другу в Россию, чтобы он встретил тебя. Он владеет каким-нибудь языком, кроме русского?
      - Английским. Но очень неважненько...
      - Ничего, договоримся, - спокойно сказал Фридрих. - Ты помнишь ваш петербургский номер телефона?
      - Нет, конечно, - смутился я. - У меня с цифрами вообще заморочки...
      - Что?!
      - Ну, цифр я не знаю! Вот что...
      - А-а-аа... Не нервничай. Ничего страшного. Давай я запишу его фамилию и полное имя. "Шура", как я понимаю, что-то домашнее?
      - Да. Его зовут Александр Плоткин.
      - Адрес не помнишь?
      - Прекрасно помню! Проспект Науки, около шашлычной девятиэтажный дом с одним входом и лифтом. Квартира на восьмом этаже. Перед домом - пустырь.
      - Понятно, - улыбнулся Фридрих. - Ничего, ничего! Сейчас все будет в порядке.
      Он позвонил в специальную международную справочную и попросил разыскать в России, в городе Санкт-Петербурге, на проспекте Науки, номер частного телефона журналиста Александра Плоткина.
      Спустя пятнадцать секунд Фридрих уже записывал наш петербургский номер телефона. Несколько раз попытался набрать этот номер и соединиться с Шурой, но разочарованно и горестно вздохнул:
      - Никто не отвечает. Его нет дома...
      В оставшиеся до моего отлета три дня мы звонили Шуре Плоткину в самое разное время суток раз сто, и ни разу не застали его дома. Я высказал предположение, что он на недельку уехал в Москву. Раньше он это делал достаточно часто...
      Несмотря на то, что Шура не откликался, было решено отправить меня в Санкт-Петербург как можно скорее. От лишних полицейских расспросов, от последствий возможной экзальтированной болтовни Дженни с посторонними Собаками. Дженни и не захочет, а заложит - только из одного желания, чтобы все знали, какую важную роль она играла во всем этом шумном деле. Ну, и, конечно, не удержится и назовет мое имя!..
      Мой отлет был обставлен самым деловым и шикарным образом. Все ранее заготовленные документы для нашего совместного полета в Россию с Фридрихом были аннулированы. Все необходимые документы только на одного меня получены в течение двух дней.
      Надо сказать, что здесь очень сильно сработало имя самого Фридриха фон Тифенбаха. Герр Лемке и фрау Розенмайер (Баська еще не вернулась из Польши) сказали мне, что для обычного немца эти документы оформляли бы недели три-четыре.
      Компания "Люфтганза" получила заказ на авиационный билет Мюнхен-Санкт-Петербург-Мюнхен, и на самое высокое обслуживание Кота фон Тифенбаха в салоне высшего класса.
      Немаловажная деталь - во всех документах я числился под фамилией Фридриха как "Мартын-Кыся фон Тифенбах"! И это играло существенную роль - здесь, в Германии.
      Вместе со мной летели копии самых разных финансовых документов на оплату счетов за:
      1. Резервирование отдельного номера в пансионе для приезжающих Котов, Кошек и Собак при самом дорогом и фешенебельном пятизвездочном отеле Санкт-Петербурга. Пансион с парикмахерской для Котов и Собак, маникюром, педикюром, серными ваннами, круглосуточным врачебным наблюдением и четырехразовым питанием по заказу Кота-клиента. Расчеты только в свободно-конвертируемой валюте.
      2. Заранее было оплачено двадцатичетырехчасовое дежурство автомобиля "Волга" - черного цвета, как нам сообщили в ответном факсе - для персонального использования этого автомобиля Мартыном-Кысей фон Тифенбахом в любое удобное для него время на любые расстояния.
      3. Для поддержания постоянной и бесперебойной связи с Мартыном-Кысей фон Тифенбахом при вышеупомянутом Клиенте всегда будет находиться радиотелефон спутниковой связи с запрограммированными номерами в Германии самого владельца данного Кота и его переводчика на русский язык - фрау Татьяны Кох. Одно нажатие необходимой кнопки, которые может осуществлять сам Клиент и любой обслуживающий Клиента персонал, включая шофера черной "Волги", в любое время суток обеспечивает немедленную связь с Мюнхеном.
      Инструкция по правилам пользования настоящим телефоном на русском языке - прилагается.
      4. Шофер автомобиля "Волга", закрепленного за Мартыном-Кысей фон Тифенбахом должен по совместительству (за отдельную плату) выполнять обязанности "бодигарда" - то есть телохранителя данного Клиента.
      В Мюнхенский аэропорт имени Франца-Йозефа Штрауса мы выехали тремя машинами.
      Грустный Фридрих, почти отсутствующая Моника, притихшая Дженни и до предела взвинченный, но не подающий и признака нервозности Я - в "Роллс-Ройсе". За рулем - симпатяга герр Лемке.
      Заплаканная Таня Кох и нежно-сосредоточенный на ней профессор Фолькмар фон Дейн - на "Ягуаре".
      И Клаус с Рэксом на своем "Фольксвагене-Пассате".
      Для быстрого разрешения всех проблем, которые могут возникнуть в случае беспрецедентного самостоятельного перелета Кота из одного государства в другое, Клаус хотел было ехать в аэропорт в своей полной служебной форме и на бежево-зеленом полицейском БМВ с мигалками.
      Но Фридрих попросил его этого не делать, сказав, что с "Люфтганзой" у него полная договоренность по всем пунктам перелета Кота, вплоть до прикрепления к Кысе специальной стюардессы на время полета.
      Оказывается, путь в аэропорт лежал по ближайшему отрезку автобана Мюнхен-Нюрнберг, и волей-неволей я вторично оказался там, где поблизости разыгрался тот самый кровавый и трагический спектакль, в котором несколько месяцев тому назад я принимал такое бурное участие...
      Волнение мое усиливалось с каждой секундой! Когда же мы достигли именно того места, где мы с тяжелораненым Водилой догнали на своем сорокатонном "Вольво" микроавтобусик "Тойота", на котором удирал от нас этот профессиональный убийца, исполосованный мною - Алик, и впечатали его в заднюю стенку огромного голландского рефрижератора так, что от его "Тойоты" остался только разорванный металл вперемешку с тем, что было Аликом - я вырвался из рук Фридриха, истерически заметался по "Роллс-Ройсу" и закричал в голос:
      - Остановитесь!!! Остановитесь, я умоляю вас!.. Да остановитесь же, черт вас всех побери!..
      Наверное, мой волевой напор был столь силен, что меня поняли одновременно все - во всех трех машинах.
      Герр Лемке, даже без приказания Фридриха, съехал на обочину. Следом затормозил "Ягуар" профессора. И только "Фольксваген" Клауса и Рэкса проехал чуть вперед и встал перед нашим "Роллс-Ройсом".
      Клаус вынул из-под сиденья синюю полицейскую мигалку и поставил ее на крышу своего совершенно "неполицейского" автомобиля. На всякий случай, как мне потом объяснил Рэкс.
      Я бросился открывать дверцу "Роллс-Ройса", но это оказалось мне не по силам. Помог мне Фридрих, и я стремглав вылетел из машины.
      Вокруг все выглядело совершенно иначе, чем тогда... Было раннее утро. А тогда была ночь...
      Сейчас все было покрыто холодным слежавшимся снегом, а тогда была теплая немецкая осень. По существу - конец лета.
      И по автобану сейчас спокойненько бежали машины - кому куда было нужно.
      А тогда все автомобили стояли вокруг нас, рассекая темноту светом своих фар, и в этом свете лужи крови на асфальте были черными, а лица убитых и раненых сине-белыми...
      - Тебе плохо, Кыся? - спросил меня Фридрих.
      - Нет, нет!.. Постойте. Не ходите за мной!.. - ответил я.
      И я бросился на другую сторону автобана, чудом выскальзывая из-под колес мчащихся автомобилей. Я несся наперерез движению к знакомой полосе густого кустарника и редких деревьев за противоположной обочиной... Слышал, как Фридрих сказал всем остальным:
      - Не волнуйтесь. Он сейчас вернется.
      А Клаус негромко добавил:
      - Он узнал это место. Вся та история с кокаином произошла здесь... Помнишь, Рэкс?
      А я уже лихорадочно разгребал смерзшиеся пласты грязного снега, разбрасывал в стороны комья обледенелой земли под тем самым деревом, где в ту жуткую ночь закопал золотую зажигалку "Картье", потерянную Гельмутом Хартманном, найденную мною и Дженни. Которую мы так легкомысленно хотели подарить моему Водиле... Но вот из-под мерзлой земли показался кусочек тряпочной ветоши и я возблагодарил Всевышнего, что ветошь была промаслена! Она не сгнила, не рассыпалась, не разорвалась, когда я, упираясь всеми четырьмя лапами, скользя по подтаявшему подо мной снегу, тащил ее из мерзлой земли.
      - Тебе помочь? - Мысленно спросил меня Рэкс с той стороны автобана.
      - Обойдусь... - ответил я ему и вытащил этот проклятый комок ветоши.
      Раскатал его когтями и выволок из него золотую зажигалку "Картье"!
      Прихватил зажигалку зубами и, совершенно обессиленный, вернулся на обочину автобана. Дождался, когда поток машин слегка поредел, и неторопливо пересек проезжую часть.
      Подошел к Монике фон Тифенбах-Хартманн и положил эту зажигалку у ее ног. В конце концов, Моника тут совершенно ни при чем...
      Аэропорта я практически даже и не видел. Несмотря на то, что все окружающие меня, даже Дженни, накануне прожужжали мне все уши, какой аэропорт в Мюнхене. И по величине, и по комфортабельности, и по инженерной мысли. Последнего я не понял, но сообразил, что это - что-то особенное!
      Однако увидеть аэропорт мне так и не удалось, и только лишь по собственной вине.
      Я категорически отказался от поводка с системой ремешочков на фигуру, и попросил, чтобы до самолета меня донесли в сумке, как это делал когда-то мой дорогой Водила. В эту же сумку можно положить и все документы, следующие вместе со мной, и спутниковый телефон с инструкцией, и какой-нибудь жратвы на дорогу. Хотя Дженни уверяла меня, что в самолете обычно потрясающе вкусно кормят, и, причем, абсолютно на халяву. У Дженни был большой опыт полетов...
      За свое категорическое решение не надевать поводок я поплатился самым жестоким образом - во-первых, сидя в сумке, я так и не увидел хваленый Мюнхенский аэропорт, а во-вторых, Таня и Фридрих настояли на том, чтобы до Санкт-Петербурга я летел в Рождественской красно-золотой жилетке! Они еще хотели, чтобы я надел и манишку с "бабочкой", но тут я решительно положил конец их тщеславным притязаниям и от манишки с "бабочкой" отказался наотрез.
      С пограничниками была предварительная договоренность, что я не буду проходить общий паспортный контроль, они и так проверят мои бумаги и меня самого - на оружие и наркотики. Такая проверка обязательна для всех, садящихся в самолет. И если с этим делом у меня будет все в порядке Специальная стюардесса (кстати, очень красивая девушка в Специальной замечательной форме и нелепой шапочке на голове) пронесет меня в сумке через Специальный служебный проход по Специальному выдвижному коридору прямо в самолет - на мое место в Специальном салоне первого класса для очень высокопоставленных Специальных пассажиров.
      Я вообще заметил, что словом "Специальный" немцы обожают выделять любое, даже самое незначительное явление, хотя бы мало-мальски отличающееся от обычного. И это должно подчеркивать исключительность положения, доступного не каждому...
      Прощание было каким-то расслабленным, грустным - словно ни у кого уже не осталось физических сил для достойного проявления своих чувств и эмоций. Да так, наверное, оно и было...
      Герр Лемке уважительно пожал мне лапу. Глядя куда-то сквозь меня, Моника приложилась к моей морде сначала левой щекой, потом правой, и перекрестила меня...
      "Полицайхундефюрер" Клаус приподнял меня, поднес к самому своему лицу и вдруг неожиданно прошептал мне на ухо на чистом Шелдрейсовском языке:
      - Найдешь своего приятеля - шофера, передай ему, что он оправдан и свободен от всяких подозрений. Это мне сказали ваши.
      - Спасибо, - ответил я ему и неловко лизнул его в нос. Рэкс прижался ко мне своей огромной мордой, а я обхватил его лапами за толщенную шею, и мы немного постояли так, не сказав друг другу ни слова.
      Профессор Фолькмар фон Дейн потряс мне обе мои передние лапы. Дженни тихонько поскуливала, пыталась лизнуть меня в морду и чего-то вякала о любви, хотя я четко видел, как она "положила глаз" на Рекса...
      Таня Кох открыто плакала, тискала меня и шептала, что если бы не я... И что я принес ей счастье!
      А потом я просто прыгнул на худенькое плечо Фридриха фон Тифенбаха, обхватил его голову лапами и, не помня себя от нежности и печали, стал ему что-то бормотать и бормотать по-нашему, по-Животному!.. Я знал, что он не понимает ни слова, но у меня тоже не осталось сил на Телепатию по-Шелдрейсовски, и поэтому я весь в слезах, как какой-нибудь маленький-маленький Котенок, продолжал прижимать к себе Фридриха, ставшего мне таким родным и близким, как Шура Плоткин, как Водила, как все, что мне безумно дорого на этом свете..
      - Ты не вернешься, - тихо сказал Фридрих. - Я знаю. Я вижу тебя в последний раз. Мне совсем немного осталось жить. И если когда-нибудь...
      - Да! Да, конечно!.. - прошептал я все-таки по-Шелдрейсовски. - Я буду звонить тебе... И, пожалуйста, не забывай - таблетку от давления и полтаблетки "Бромазанила" на ночь. Я предупредил Дженни...
      - Спасибо, - сказал Фридрих и мы с ним просто расцеловались самым настоящим образом.
      Описывать два с половиной часа полета от Мюнхена до Санкт-Петербурга - вряд ли имеет смысл.
      Первую половину полета я еще как-то бодрствовал: то меня кормили (действительно, очень вкусно!) то поили, то каждый член экипажа по очереди выходил из своей пилотской кабины - "с понтом", будто бы он идет в туалет, а сам пялился на меня, числящегося по списку пассажиров как "Мартын-Кыся фон Тифенбах" и находящегося на борту самолета под индексом - В.И.П.
      Это, как мне еще вчера объяснил Фридрих, международный английский термин - V.I.P. - "VERY IMPORTANT PERSON". Что по-русски означает "Очень значительная персона".
      Несколько раз меня напрягала красоточка-стюардессочка, которой я был поручен. Она все время спрашивала, как я себя чувствую, и по моему телефону сообщала это Фридриху или Тане в Мюнхен. Причем делала она это с разрешения командира корабля, ибо в воздухе пользоваться спутниковыми телефонами строжайше запрещено. Чтобы не мешать самолетной связи с землей.
      Пару раз со мной пытались пообщаться мои соседи - сильно нетрезвый русский мужик - глава какой-то профашистской политической партии в России. Он даже предлагал мне выпить с ним.
      И какой-то министр Баварии. Когда министр узнал от стюардессы, что я из фамилии фон Тифенбахов, он тут же представился мне, но я, к сожалению, сразу же забыл его фамилию...
      Я вежливо уклонился от поглаживаний Баварского министра, а на предложение главы русского фашизма выпить с ним на брудершафт так показал ему свои клыки и когти, что он тут же протрезвел и попросил стюардессу пересадить его от меня подальше.
      И это было даже очень хорошо. Потому, что в этот момент мне было не до фашистов, не до министров, голова моя работала только в двух направлениях - что с Шурой, где он, почему не отвечает на телефонные звонки? Это - первое. И второе - как мне найти Водилу? Не зная ни имени, ни фамилии, ни точного адреса... Помню только, что как-то в разговоре Водила обронил, что теперь живет в районе Невского. Где-то на улице Ракова, что ли? И все.
      А потом я даже не заметил, как задрых в удобном и мягком самолетном кресле, и помню только сквозь сон, что стюардессочка заботливо накрыла меня теплым пледом...
      ...Проснулся я от того, что кто-то осторожно тормошил меня и приговаривал по-немецки:
      - Герр фон Тифенбах... Герр фон Тифенбах! Проснитесь. Мы на земле. В Санкт-Петербурге. Вас уже встречают, герр фон Тифенбах!..
      Когда меня вынесли на трап в сумке со всем моим багажом - телефоном и кипой разных финансовых бумаг, я высунул голову наружу и увидел следующее:
      Колючий ледяной ветер кружил поземку по летному полю, а у самого трапа нашего самолета стоял белый "Мерседес-300" с распахнутыми дверцами.
      Около него, несмотря на пронизывающий холод, с обнаженной головой, держа бежевую пыжиковую шапку в руках - первый и крошечный признак нашего российского благосостояния ее владельца, - в распахнутой дубленке мышиного цвета, элегантно облокачивался о капот белого "Мерседеса" ни больше, ни меньше, как раздобревший и разгладившийся сукин сын Иван Афанасьевич Пилипенко!!!
      Этот ужасный и отвратительный Кошколов и Собакодав, ловец и убивец невинных Собак и Котов, торговец "живым Кошачьим товаром", изготовитель уродливых шапок из шкурок убиенных им несчастных и очень домашних Животных, Пилипенко - автор сотен трагедий семей, когда-то вырастивших Животное, ставшее членом семьи, Пилипенко, подло кравшего и умерщвлявшего Животных на мраморных столах Института физиологии или в дачном сарайчике самого Пилипенко где-то неподалеку от города.
      Об этом сарайчике, помню, среди нас, Котов, ходили чудовищные легенды...
      ИТАК - САНКТ-ПЕТЕРБУРГ НАЧИНАЛСЯ ДЛЯ МЕНЯ С ПИЛИПЕНКО. То есть - круг замкнулся.
      Несколько месяцев тому назад с именем Пилипенко для меня кончился Петербург, а сегодня Петербург, мой любимый и родной город, - начинается с того же ненавистного мне Пилипенко! Просто мистика какая-то... Что же дальше-то будет?
      Когда мы с моей стюардессочкой спустились с трапа, Пилипенко поклонился нам и на ужасающем английском начал было:
      - Хай ду ю ду! Вилкоммен ту Санкт-Петербург!.. Айм вери глэд ту си ю...
      Тут он запнулся и крикнул по-русски внутрь машины:
      - Васька! Как там дальше?
      Сидевший за рулем Васька (тоже - хорошая сволочь!), удивился и сказал:
      - Ну, Иван Афанасьевич, ты даешь, бля! Откуда я-то знаю? Ты - хозяин, ты и знать должен.
      Но тут стюардессочка сказала на вполне приличном русском:
      - Получите, пожалуйста, вашего клиента и распишитесь в этой бумаге. Копию оставьте себе.
      Пилипенко подписал бумагу, вернул оригинал стюардессе и протянул руку за сумкой. Но стюардесса сказала:
      - Момент, герр Пилипенко. Я должна подтвердить Мюнхену наше прибытие в Санкт-Петербург.
      Она пошарила рукой в сумке, достала из-под меня спутниковый телефон и нажала Мюнхенскую кнопку. Подождала несколько секунд и залопотала по-немецки:
      - Фрау Кох? Все в порядке. Мы в Санкт-Петербурге. Очень холодно. Нас уже встретили. В полете все-все было в порядке. Передаю телефон...
      Пилипенко снова протянул руку, теперь уже за трубкой, но стюардесса отвела его руку в сторону и попросила к телефону меня:
      - Герр фон Тифенбах - вас!
      Я в своей Рождественской красно-золотой жилетке наполовину высунулся из сумки и краем глаза заметил, что у Пилипенко от изумления просто отвалилась челюсть! Так тебе и надо, гад... Я приложил ухо к трубке и услышал голос Тани:
      - Ну, как ты, Кыся?
      - Нормально, - по-Шелдрейсовски ответил я. - Поцелуй Фридриха. Успокой его. Я еще буду звонить...
      И сам лапой отключил телефон. Пилипенко увидел это, впал в полуобморочное состояние и покачнулся...
      Ах, как мне отчетливо вспомнился полный бессильной злобы монолог Пилипенко, когда, провонявшийся оружием, потом и похмелюгой, милиционер остановил раздолбанный "москвичонок", на котором они везли нас на закланье в институт физиологии, и отобрал у Пилипенко десять долларов ни за что ни про что. Да, еще и обматерил с ног до головы!
      "Будет и на нашей улице праздник! - сказал тогда Пилипенко Ваське. Сейчас время революционное - кто был ничем, тот станет всем!.."
      А я еще тогда подумал - все может быть... И вот вам, пожалуйста! Белый "Мерседес", пыжиковая шапка, дубленка - которая ему раньше и во сне не снилась... И Васька прикинут - будьте-нате! Кожаный куртон фирменный, руки в специальных автомобильных перчатках с дырочками, французским одеколоном от него разит. Курят они исключительно "Данхилл".
      Так это он - Пилипенко Иван Афанасьевич - хозяин самого дорогого и престижного пансиона для иностранных Котов и Собак самого высокого ранга? Это на ЕГО банковский счет Фридрих фон Тифенбах перевел все суммы на мое содержание!
      - Иван Афанасьевич, а Иван Афанасьевич! - окликнул его Васька. - А не сдается тебе, что у этого мюнхенского Котяры - рожа вроде знакомая, а?
      У меня сердце замерло... А вдруг они узнают меня, развернутся прямо вокруг Исаакиевской площади, да и отвезут меня прямиком на Васильевский остров, в институт физиологии!.. Благо тут это рядышком!
      - Ну тебя, Васька, - неуверенно проговорил Пилипенко. - Быть не может! За него нам такие бабки перевели, что подумать страшно! Хотя - похож... Ты про какого вспомнил?
      - А про того - с проспекта Науки. Который нас в последний раз тогда, осенью, чуть по миру не пустил. Весь наш улов разогнал и сам смылился. Помнишь? И ухо рваное, гляди! И шрам на роже...
      - Не знаю, Василий. Не могу сказать. Но если этот Котяра, действительно, того самого еврейчика, и он за это время сумел ТАК приподняться, что может позволить себе жить по люксу и летать со спутниковым телефоном - я ни о чем вспоминать не хочу!
      - А если я тебе напомню, как он в позапрошлом годе тебе всю фейсу располосовал, когда мы его отлавливали в очередной раз? - ехидно спросил Васька.
      - Слушай! - строго сказал ему Пилипенко. - Ты говори, да не заговаривайся! Я сейчас возглавляю коммерческое предприятие мирового уровня. И на за какие прынцыпы не держусь. Мне - абы гроши и харч хороший, как говорят в народе. А гроши за этого Котяру плотют, как за прынца! И ежели ты его хоть словом обидишь, или еще как, я из тебя душу выну и без порток выкину. Понял? А на твое место любого генерала-отставника возьму, и он за те бабки, которые я тебе сейчас плачу, - будет мне служить, как Иосифу Виссарионовичу Сталину!
      И тут мы подъехали к роскошной гостинице.
      То, что гостиница была роскошной, я это сразу просек по тем автомобилям, которые толпились у входа в этот русский рай богатого туризма и очень крупных деловых контрактов. Мне еще Водила на корабле рассказывал про такие гостиницы у нас в Питере. А я все никак не мог поверить, что в одном и том же городе, где есть наш с Шурой дом и мой пустырь перед ним, существуют такие гостиницы.
      Причем автомобили были не хуже грюнвальдских! А уж Грюнвальд был пастбищем, на котором паслись самые дорогие автомобили Мюнхена - самого богатого города в Германии...
      Пилипенко не доверил Ваське нести сумку со мной, телефоном и документами. Нес сам. И принес меня черт знает куда!
      Розово-голубые салоны с высокими потолками, с кондиционерами, как у нас в грюнвальдском доме Фридриха, с поилками на подставочках - чтобы не дай Бог, Кошечке или Собачке не пришлось бы низко наклоняться над чашечкой! Это может привести к искривлению шейных позвоночничков, как когда-то мне объясняла Дженни...
      Повсюду розовые и голубые подушечки, на коврах валяются искусственные косточки, игрушек - не счесть! Специальные деревца, по которым можно лазить, а внизу - мягкое утолщение. Чтобы драть когтями, если так уж приспичит...
      Вокруг этих Кошечек и Собачек так и вьются очень интеллигентного вида Люди в шелковых голубых и розовых халатах. Кто по-французски говорит, кто по-английски, кто по-испански... Чтобы каждый Клиент в пансионе имел бы тот язык, к которому он привык у себя на родине. Да и с Хозяевами Клиентов так общаться легче.
      Отвели мне небольшую комнатку - голубую. В одной плошке - кристально чистая водичка, в другой - некиснущее свежее молочко. На всякий случай. Потому что столовая для нас, Котов, - в другом месте. Ну, и конечно, постель - потрясающая! Пушисто-мягкое корытце с уймой подстилочек и крохотных подушечек.
      Ничего нашего российского! Все заграничное. Я даже кучу всяких немецких примочек узнал, которые видел в том Мюнхенском Кошачье-Собачьем магазине в Нойе-Перлахе, где мне покупали поводок, а для Дженни меховое пальтецо с капюшоном.
      И по этим салонам тоскливо и важно шатались наманикюренные и невероятно причесанные Кошки, прилизанные и спесивые Коты - вперемежку с растерянно-истеричными Собачками, постриженными так, будто они секунду тому назад вернулись из циркового манежа.
      Мы как-то с Фридрихом смотрели по "Цвайте Дойче Ферензее" - это такая немецкая телевизионная программа - цирковое представление из Женевы, и там выступали так постриженные Собачки. Мы с Фридрихом, глядя на них, чуть не обхохотались! Так это выглядело нелепо и претенциозно...
      Однако скажу без ложной скромности - когда Пилипенко выпустил меня в этом великосветском салоне из сумки, и я появился в своей Рождественской красно-золотой жилетке, - все окружающие меня Коты, Кошки и Собачки замерли и уставились на меня, как на седьмое чудо света. В воздухе густо запахло нескрываемой завистью. Да здравствует моя подруга Таня Кох очень-очень русская немка!
      Меня оформили, сличили копии документов, которые были у меня с собой, с теми, что уже имелись у Пилипенко, прочитали внимательно мое любимое меню, тут же изготовили мне "татарский бифштекс" из свежайшей телятины, и пока я пожирал его прямо в кабинете Пилипенко, все остальные служащие, оказавшиеся действительно интеллигентными и высокообразованными Людьми (не дурак был Пилипенко - сумел подобрать кадры!), изучали инструкцию пользования моим телефоном для связи с личным переводчиком "герра Мартына-Кыси фон Тифенбаха" в Мюнхене - фрау Кох.
      Пожрав, я решил тут больше не задерживаться и немедленно отправиться домой - к Шуре. А вдруг у него просто испорчен телефон и нет денег его починить? Или у него отключили телефон за неуплату абонентных сумм? У нас уже такое бывало!.. И наверняка Шура сидит сейчас в тоске и одиночестве при мертвом телефоне дома, за своей старенькой пишущей машинкой, в которую уже месяц как вставлен чистый лист бумаги...
      Я растолкал столпившихся у моего телефона, вскочил на стол Пилипенко и сам нажал "Мюнхенскую" кнопку. Все ахнули!
      Послышался стрекот набора номера, два длинных гудка, и сразу же - голос Тани:
      - Доктор Кох.
      - Это я, - сказал я ей мысленно, по-Шелдрейсовски.
      - Кыся! Миленький!.. А мы уж тут волнуемся... Ну, как ты там? Тебе не холодно?
      - Нет. Таня, пожалуйста, скажи этим обалдуям, чтобы они дали мне машину и отвезли на проспект Науки, к шашлычной.
      - Как?! Они тебя там даже не покормили? - возмутилась Таня.
      - Нет-нет... С этим все в порядке. Просто там, у шашлычной, находится мой дом с Шурой Плоткиным.
      - Понятно. Передай трубку главному. Я все скажу. И не забывай, что между Мюнхеном и Петербургом - два часа разницы.
      - А что это такое?
      - Ладно. Я тебе потом объясню. Давай их шефа!
      Я пододвинул лапой телефон к обалдевшему Пилипенко и УСЛЫШАЛ, как Таня пересказала ему мою просьбу.
      - Бу-сделано! Бу-сделано!.. Сей минут!.. - только и отвечал Пилипенко. - И водитель наш будет ждать герра Кысю сколько нужно. И телефончик я ему ваш передам для связи... Не беспокойтесь, водитель у нас - человек проверенный! Он же осуществляет безопасность Клиента, хе-хе, так сказать. Все будет в ажуре... Передаю трубочку!
      Пилипенко мизинчиком развернул ко мне телефонную трубку и сладко вымолвил:
      - Вас...
      Я приложил свое рваное ухо к трубке.
      - Кыся, - сказала мне Таня. - Телефон возьми с собой. Связь - через твоего водителя.
      - Я слышал, - сказал я.
      - Тебя тут все целуют!..
      - Я всех тоже, - сказал я и сам отключил телефон.
      На большом настольном аппарате со всякими примочками Пилипенко нажал кнопку и проговорил в микрофон грозным голосом:
      - Водителя черной "Волги" - ко мне, сей минут! И точно! - сей минут открылась дверь пилипенковского кабинета и в знакомом запахе пота, оружия и "послевчерашнего" перегара, вошел тот же самый милиционер из Государственной автомобильной инспекции, который в прошлом году осенью остановил засранный Пилипенковский фургончик, набитый нами - приговоренными к смерти, - и слупил с Пилипенко десять долларов, да еще и обозвал их с Васькой по-всякому!
      Ох, умная сволочь - этот Пилипенко! Все его пророчества сбываются настало время, наконец, и для Пилипенков! Еще год-два, он и в Президенты баллотироваться будет...
      Милиционер вошел в гражданском, но встал по стойке "смирно", приложил руку к форменной милицейской шапке-ушанке, только без кокарды, и знакомым хриплым голосом доложил:
      - Слушаю, Иван Афанасьевич!
      - Вот, Митя, твой Клиент из ФыыРГе, с самого Мюнхену. Вот евонный телефон. Глянь сюда: эту кнопочку натиснешь - сразу с Мюнхеном соединяет, с ихней переводчицей. Она тебе будет говорить - куда ехать, чего Клиент хочет. Мы с тобой это уже вчера прорабатывали. Понял?
      - Так точно!
      - За каждый ихний волосок, - Пилипенко снова мизинчиком показал на меня, - головой отвечаешь! Надо будет применять оружие - применяй. Отмажу по всем статьям. Ты меня знаешь.
      - Так точно!
      - Вот ихняя сумка, ихний телефон. Ложи телефон в сумку, Клиента - туда же, и счас поезжай на Гражданку, на проспект Науки к шашлычной. Там Клиент сам сориентируется. И глаз с него не спускай, Митя! И слова всякие употреблять не вздумай! И только на "Вы"!
      - Так точно, Иван Афанасьевич!
      - Выполняй!
      Милиционер Митя положил мой телефон в сумку и хотел было взять меня на руки, но я сам впрыгнул в сумку и уселся там.
      - Во бля, какая животная умная! - не удержался Митя.
      - Я тебе что про разные слова говорил?! - заорал на него Пилипенко. Извинись немедленно!
      - Извиняюсь, - буркнул Митя, взял сумку и вышел вместе со мной из кабинета Пилипенко.
      Черная "Волга" блистала чистотой и благоухала Митиными запахами.
      Мы ехали по зимнему Ленингра... Тьфу, черт! Мы ехали по зимнему Санкт-Петербургу и внутри меня от волнения все дребезжало, и я был в таком нервном напряжении, что временами, когда мы останавливались под красным светофором, мне казалось, что я сейчас выпрыгну из машины и помчусь на всех своих четырех лапах вперед, чтобы как можно быстрее добраться до нашего с Шурой дома!..
      Наверное, мое состоянии как-то передалось милиционеру Мите, потому что он, с величайшим трудом удерживаясь от матюгов, вдруг сказал мне вслух:
      - Ну, прямо ..... не знаю, что ..... сегодня со мной?! ...... Может, вчера ..... перебрал? А может, ..... наоборот?
      И тут я неожиданно понял, что если я своим нервным состоянием смог так вздрючить этого, казалось бы, толстокожего Митю, значит... Значит, мы с ним случайно настроились на ОДНУ ВОЛНУ! Вот так номер! А это значит, что...
      А-а-а... Чем черт не шутит! И под очередным светофором, чтобы с Митей ничего не случилось во время движения, я пустил первый "пробный шар": я вылез из сумки, сел на спинку переднего пассажирского сиденья, точно так же, как я обычно сидел в нашей громадной "Вольво" - у правого уха Водилы, и осторожно сказал Мите по-Шелдрейсовски:
      - Митя...
      Митя удивленно оглянулся назад, никого не увидел, и стал осматривать все машины, стоявшие рядом под светофором. Искал - кто это его позвал?..
      - Митя, - повторил я. - Не пугайся. Это я с тобой разговариваю - Кот из Мюнхена.
      - Да, ты чо-о-о-о?!! - в ужасе завопил Митя.
      - Точно, - мягко произнес я.
      - Ох, бля-а-а... - Митя открыл рот и снял руки с рулевого колеса.
      Над нами уже давно горел зеленый свет, всю Петроградскую сторону разрывал возмущенный хор автомобильных сигналов за нашей спиной, а Митя все никак не мог сдвинуться с места, пока я не сказал ему:
      - Поезжай, Митя. Потом где-нибудь остановимся - я тебе все объясню.
      Остановились мы только у Торжковского рынка. Митя выключил двигатель, повернулся ко мне и спросил меня вслух:
      - А это у меня не с пережору?
      - Нет, - сказал я.
      - А то мне последнюю неделю, понимаешь, каждый вечер приходилось квасить... Вполне может крыша поехать!
      - Нет-нет, - заверил я его. - Просто я умею Мысленно разговаривать. Только Пилипенко об этом не говори.
      - Да вы что?! Этому козлу?!! Да ни в жисть, блядь буду! Извиняюсь.
      - Можешь не извиняться. Говори, как хочешь. И называй меня на "ты". Я подумал, что для Мити проще будет не "Мартын", а "Кыся", и добавил: Меня, например, зовут Кыся...
      - А я - Митя.
      - Я знаю. А теперь, Митя, гони на проспект Науки к шашлычной! Там я тебе дом покажу. Перед домом огромный пустырь...
      Не было никакого пустыря перед нашим домом! Сотни полторы самодельных лавок и магазинчиков заполнили мой любимый пустырь, а между ними еще стояли Люди и с рук продавали всякую всячину - от сигарет "Мальборо" и детских колготок до меховых шуб и автомобильных колес, включая глыбы мороженой трески... Я и так был на нервном пределе, а тут чуть было не заплакал!
      - Вот мой дом... - тихо сказал я Мите и показал наши окна на восьмом этаже.
      - Тебя проводить? - спросил меня Митя. Он понял мое состояние и не задал ни одного бестактного вопроса. Он мне еще тогда, в прошлом году, понравился.
      - Нет, не нужно, - сказал я ему. - Ты только сними с меня эту жилетку. А то еще Шура не узнает меня. Да, и неловко как-то...
      - Напрасно. Она очень тебе идет, - Митя с сожалением помог мне снять жилетку и спросил еще раз: - Сходить с тобой?
      - Подожди меня лучше здесь. Мало ли что...
      Дверь в дом была наглухо закрыта и на ней красовалась новая кодовая установка с кнопками и номерами шифра на них.
      В это время, слава Богу, я услышал, как кто-то открывает дверь изнутри. Я приготовился проскользнуть на лестницу, но дверь отворилась, и первое, что произошло - я получил оглушительный пинок в бок, и кувыркаясь, отлетел чуть ли не под колеса черной "Волги". Вслед мне послышалось злобное:
      - Только гадят по лестницам! А потом нюхай их ссаки!
      Боль была ужасной! Такой здоровенный мужик, оказывается, живет теперь в нашем доме...
      Но тут из "Волги" молнией вылетел Митя! Я не успел охнуть, как он ухватил этого мужика за горло, бросил его спиной о стену дома, а под нос пихнул ему неизвестно откуда взявшийся пистолет.
      - Ты что животную забижаешь, сука?!! В рот тебе, в Господа, в душу, в Бога мать ети!!! Я вот счас наделаю в тебе дырок, козел вонючий!..
      Для верности Митя еще раз шарахнул мужика головой об стенку:
      - Говори шифр, падлючий твой рот!
      - Пять... семь... один... - заикаясь от страха, выдавил из себя мужик.
      - То-то! - Митя дал мужику ногой в зад и спихнул его со ступенек подъезда. - Чтоб я тебя не видел здесь, курва!..
      Потом Митя нажал пятую, седьмую и первую кнопки на кодовом устройстве, сам открыл дверь и пошел со мной к лифту:
      - Хрен чтобы я тебя теперь одного оставил, - сказал мне Митя, пропуская меня в кабину лифта. - Какой этаж?
      - Восьмой... - с трудом сказал я. Боль в боку была нестерпимой, но я ждал встречи с Шурой и готов был терпеть любые муки только ради одного первого мгновения этой встречи!..
      Мы поднялись на восьмой этаж, вышли из лифта и я показал Мите нашу дверь. Тот порылся во внутреннем кармане куртки, достал свое милицейское удостоверение и сказал мне негромко:
      - Наверное, ксиву придется показывать. Счас все боятся всех. Никто тебе просто так не откроет.
      - Мой откроет, - сказал я. - Мой никогда никого не спрашивал "Кто там?".
      - Ты, видать, давно дома не был, - сказал Митя. - Посмотрим.
      И нажал кнопку звонка. Меня аж затрясло! Сейчас, сейчас...
      - Кто там? - спросил из-за двери женский голос,
      - Милиция! - и Митя приставил свою книжечку к дверному глазку. Книжечку долго разглядывали - может, у Шуры гостит кто-нибудь? А потом послышались звуки отпираемых замков - один, другой, третий... Батюшки! Да, у нас и не было никогда столько замков...
      Я было засомневался - может, этажом ошибся? Стал внимательно разглядывать дверь. Да нет, - дверь наша. Шура сам ее обивал...
      Наконец дверь осторожно и боязливо открылась. На пороге стояла молодая женщина с ребенком на руках. Это еще что такое?!
      - Вам кого?
      А я еще в машине Мите назвал Шурину фамилию.
      - Нам бы гражданина Плоткина, - сказал Митя.
      - А он тут уже не живет, - напряженным голосом сказала женщина.
      - Та-а-ак... - проговорил Митя и вопросительно посмотрел на меня.
      Как это "не живет"?! Быть того не может! Вот же - наша вешалка, наше зеркало...
      Я тут же прошмыгул в квартиру. Заплакал ребенок. Женщина стала его успокаивать, говорить: "А вон к нам киса пришла!.. Давай с кисой поиграем?.. Ну, не плачь, не плачь..."
      Это была и наша, и не наша квартира! Остатки нашей мебели были перемешаны с незнакомыми столами, диванами... Мое любимое кресло завалено стираными пеленками и детским барахлишком. Наши книжные стеллажи стояли совершенно без наших книг. На их пустых полках громоздились нераспакованные коробки, посуда, детские игрушки...
      А книжек, наших с Шурой книжек, не было ни одной. Не было и любимых Шуриных картинок на стенах, не было большой моей фотографии, которую Шура сделал два года назад и очень гордился ею...
      И запахов наших уже почти не было. В нашей квартире пахло только чужим ребенком.
      - А где же он сейчас живет? - спросил Митя у женщины.
      - Кто? - не поняла женщина.
      - Гражданин Плоткин.
      - А-а-а... А он уже месяц как в Америку уехавши. Насовсем.
      Как мы спустились к машине - не помню... Шли по лестнице вниз пешком - на лифте почему-то не ехали. Шли мимо знакомых соседских дверей, мимо сызмальства известных мне запахов, мимо всего того, к чему я так рвался последние несколько месяцев.
      По лестнице брел наугад - глаза полные слез, все двоится, в глотке комок застрял.
      И только одно желание в голове - умереть. Взять и перестать жить.... А Митя идет рядом, бубнит чего-то, успокаивает.
      - Не убивайся, - говорит. - Айда ко мне жить! Прокормимся. Я ж теперь на двух работах...
      Спустились на первый этаж, вышли на улицу. Я сошел со ступенек подъезда, лег в грязный снег, закрыл голову лапами, и думаю: "Господи, как же мне умереть? Помоги мне, Господи, не жить больше!"
      Слышу, кто-то мне говорит по-Животному:
      - Мартын, а Мартын!.. Ну-ка, подними голову! Убери лапы с морды!
      Я одну лапу убрал, открыл один глаз - мамочки родные!.. Сидит напротив меня мой ближайший кореш - бесхвостый Кот-Бродяга. Такой сытый, гладкий, весь лоснится, и так приветливо на меня смотрит.
      Тут, не буду скрывать, я просто в голос разрыдался. Нервы не выдержали... Облизались мы, обнюхались, Бродяга и говорит:
      - Кончай плакать! Идем ко мне! Безвыходных положений, Мартын, как ты помнишь, на свете не бывает! Это твой Человек?
      И показывает на Митю.
      - Да, - говорю. - Знакомый. Но хороший...
      - Ты ему скажи - пусть с нами идет. Жратвы на всех хватит.
      Но Митя деликатно отказался. Сказал, что в машине подождет, радио послушает. У него, дескать времени - навалом, он специально в своей милиции двухнедельный отпуск взял на случай моего приезда. Пилипенко обещал хорошо заплатить...
      Зашли мы с Бродягой за дом со стороны мусоросборника, а там дверь в подвал открыта. Я и говорю Бродяге:
      - Это чего же тут дверь открыта? Видать, наша дворничиха Серафима ухо завалила!
      - Серафиму еще в ноябре прошлого года похоронили, - печально сказал Бродяга. - С тех пор никто эту дверь и не закрывает. Мне-то это на лапу. Не надо через разные дырки в подвал корячиться. А Серафиму очень даже жалко. Она меня часто подкармливала, пока я на работу не поступил...
      - На какую еще работу?! - поразился я.
      - В охрану, Мартын, в охрану. Сейчас кто хорошо живет? Или тот, КОГО ОХРАНЯЮТ, или тот, КТО ОХРАНЯЕТ!
      И Бродяга рассказал мне, что сейчас он работает у Сурена Гургеновича в шашлычной по охране ее от крыс. Их там сейчас развелось - чертова уйма! Правда, сам Бродяга уже крыс не ловит, нанимает разных знакомых и незнакомых Котов за харчи, которые ему Сурен специально выделяет. Естественно, и самому Бродяге остается немало! Вот рыбка, вот колбаска, вот курочка - прямо с гриля! Только остыла... Ешь, Мартын! Не стесняйся. Молока - хоть залейся!..
      С Кошками вопрос сам по себе решился. То на него, бесхвостого, никто из них смотреть не хотел, а то теперь от Кошек отбою нет! Если хочешь, можем сегодня позвать парочку - прибегут как миленькие. И устроим такой междусобойчик со сменкой в процессе, что чертям тошно станет! По случаю твоего, Мартын, возвращения!.. А?
      - Нет, - говорю. - Спасибо. Ты мне лучше про Шуру расскажи...
      - А что про Шуру рассказывать? Шура, когда из Москвы вернулся и не нашел тебя - чуть с ума не сошел! Весь город объездил, всех знакомых обегал, даже к бывшей жене заглядывал. Людей нанимал на поиски тебя, мальчишкам кучу денег переплатил! В газеты давал объявления - у нас сейчас за бабки что хочешь напечатают! На столбах всякие бумажки расклеивал. А на телевидении, где у него полно знакомых - объявление не взяли! Сказали, что у них на носу какие-то выборы, и про Кота - это несерьезно. А Шура сказал, что ему его Кот гораздо серьезнее, чем любые выборы! И запил...
      - Ты-то это откуда знаешь?! - спросил я, и поймал себя на элементарной ревности. - Тебе-то это откуда известно?
      И это объяснил Кот-Бродяга - предприниматель хренов. Шура знал, что мы дружим, и все просил Кота-Бродягу помочь ему в поисках. Бродяга его понимал, но рассказать про наше последнее приключение - побег из Пилипенковского фургончика, - не смог. Образования не хватило...
      От тоски Шура стал иногда приглашать Бродягу к нам домой. Кормил моим хеком и разговаривал с ним обо мне всякие разговоры. А сам пил водку.
      А потом однажды сказал, что теперь в этой стране его больше ничто не удерживает!..
      Пару месяцев оформлял документы, держал Бродягу в курсе всех своих дел. А месяц тому назад зазвал его в гости - Бродяга по этому случаю слямзил у Сурена палку твердокопченой колбасы для Шуры, пришел не с пустыми лапами, и Шура сказал, что завтра он улетает в Америку. В самый ее большой город...
      Бродяга забыл, как называется этот город, потому что в эту ночь Шура надрался так, что его потом до утра выворачивало! А Бродяге было не до названия американских городов...
      Наутро Шура уехал, оставив Бродяге свою старую визитную карточку, где трясущейся с похмелюги рукой записал название этого города в Америке.
      - Где эта карточка?! - рявкнул я.
      - Не рычи, - спокойно сказал Бродяга-предприниматель. - Вот... И вытащил откуда-то замызганную Шурину карточку. Я ее сразу узнал. Они у нас на письменном столе в коробочке всегда лежали.
      На карточке было что-то накарябано Шуриным пьяным почерком. Но что я прочитать не смог. Тут уже у меня образования не хватило...
      - И все? - спросил я.
      - Нет, - ответил Бродяга. - Он просил, если я случайно встречу тебя или ты сам откуда-нибудь вернешься, передать тебе на словах следующее: МАРТЫН! Я ТЕБЯ БУДУ ЖДАТЬ ВСЮ ЖИЗНЬ!..
      Все! Все!! Все!!!
      Никаких слез! Никаких рассопливаний!.. Взять себя в лапы, успокоиться, наметить конкретный план действий, и не ждать у моря погоды, а вкалывать, вкалывать, вкалывать! Пахать, не разгибаясь, пока я не совершу все, что наметил, все, что мне необходимо, все - без чего мне другой жизни просто-напросто на хрен не нужно!
      Первым делом - необходимо выяснить, что там на этой Шуриной визитке накарябано?
      - Митя, посмотри, что я принес от своего кореша. Ну, того, без хвоста... Это визитная карточка моего Шуры. Он там рукой написал, где он будет жить в этой Америке. Ты можешь прочесть?
      - "Нью-Йорк", - прочитал Митя.
      - Это далеко?
      - У-у-у... Бляха-муха, не то слово!
      - Дальше Мюнхена?
      - Раз в десять!
      - А как туда попадают?
      - Кто как. На самолете - часов пятнадцать-двадцать лететь, на пароходе - недели две плывут, минимум... Хрен его знает. Но, если тебе нужно...
      - Очень, Митя!
      - Нет вопросов. Выясним. А как ты его найдешь в этом Нью-Йорке?
      - Не знаю.
      - Там, говорят, одних жителей двенадцать миллионов!
      - Я, Митя, в цифрах не того... Это много?
      - Как три Петербурга!
      - Ох... - только и сказал я. - Давай-ка, Митя, посоветуемся с Мюнхеном. Доставай мой телефончик...
      Наша черная "Волга" стояла на углу улицы имени Софьи Ковалевской и проспекта Науки, почти напротив кинотеатра "Современник". То есть, мы даже не выехали из района, где мы с Шурой шатались сотни и тысячи раз. Мы всего лишь немного отъехали от моего бывшего дома и остановились на маленькое совещание.
      Митя достал мой сказочный телефон, нажал нужную кнопку, приложил телефон к своему уху, и через несколько секунд мы оба услышали голос Тани:
      - Доктор Кох. Я-а, битте!
      Митя откашлялся и сказал напряженным голосом:
      - Здравия желаю! Младший лейтенант милиции Сорокин Дмитрий Павлович. Соединяю с господином Кысей!..
      И Митя приставил трубку к моему уху.
      - Какой ужас, Кыся! Что случилось?! Почему ты попал в милицию? взволновалась Таня.
      Я быстренько успокоил ее, объяснил - кто такой Митя и как мне с ним повезло, и рассказал всю историю посещения моего опустевшего дома...
      - Немедленно возвращайся в Мюнхен! - закричала Таня. - У тебя оплаченный билет на самолет в оба конца! Здесь у тебя есть дом, и не один, и тебя здесь все любят и ждут! Пусть они сейчас же везут тебя на аэродром!..
      - Подожди, Таня! Не торопись... - прервал я ее с легким раздражением. - Ты можешь со мной говорить? Я не в больницу к тебе попал?
      - Нет, говори сколько хочешь. Мы только что с Фолькмаром вернулись из клиники. У нас была сегодня очень серьезная операция и я боялась, что ты позвонишь именно в то время, когда я буду ассистировать Фолькмару... Когда ты вылетишь? Мы тебя встретим!..
      - Таня! Таня... Я не могу сейчас никуда вылететь... Я не знаю, смогу ли я в ближайшее время вообще попасть в Мюнхен. Мне в Нью-Йорк нужно! А до этого...
      Я вспомнил своего несчастного Водилу и сказал Тане в Мюнхен:
      - А до этого - у меня здесь еще куча дел!
      Таня чуть не заплакала:
      - Кот, родненький... Чем я могу тебе помочь? Может быть, тебе дать Фолькмара?
      - Нет, - твердо сказал я. - Соедини меня с Фридрихом.
      Мгновенно в трубке что-то тихо щелкнуло, и я услышал спокойный хрипловатый голос Фридриха фон Тифенбаха:
      - Здравствуй, мой дорогой.... Я подключился, как только услышал вызов. Я так и думал, что это звонишь ты. Вот видишь, как многому я у тебя научился? А так как у нас с Таней телефоны скоммутированы - можешь не повторять всего того, что ты говорил ей. Я слышал. Ты убежден, что твой Шура живет в Нью-Йорке?
      - Так он написал на своей визитной карточке. Здравствуй, Фридрих! Прости меня, пожалуйста, у меня здесь совсем голова кругом пошла...
      - Я слышу. Не нервничай. Я не могу немедленно позвонить в Вашингтон к одному своему приятелю-конгрессмену - сейчас в Америке еще очень раннее утро, и он, скорее всего, еще спит. А ночью - нашей Мюнхенской ночью я позвоню ему и посоветуюсь с ним по всем твоим проблемам. О'кей?
      - О'кей... - тихо сказал я. - А это удобно?
      - Что? - не понял Фридрих.
      - Звонить конгрессмену...
      - Удобно. Мы с ним когда-то вместе кончали университет в Гарварде. Делай, пожалуйста, свои дела спокойно и без лишней экзальтации. Тебе еще нужно найти своего больного приятеля - шофера.
      - Да, - сказал я.
      Сердце мое разрывалось между Мюнхеном и Петербургом!
      - Вот и ищи. А завтра в это же время позвони мне и Тане, пожалуйста. Хорошо?
      - Хорошо... - еле выговорил я, и слезы сами потекли у меня из глаз. Ну, что я за слабак стал?! Так бы сам себе и набил морду!..
      - Бис морген, Фридрих, - сказал я. - До завтра, Танечка. И сам нажал кнопку отключения. Митя спрятал телефон в сумку, осторожно погладил меня по голове:
      - Я слышал, они с тобой, вроде, не по-нашему разговаривали? - уважительно спросил он.
      - По-немецки, - ответил я.
      - Ну, ты даешь!.. - в голосе Мити я услышал интонации Водилы. - А еще по-какому можешь?
      - По-всякому.
      - И по-английски?!
      - И по-английски.
      - Тогда-то что?! - радостно воскликнул Митя. - Тогда тебе прямо туда и надо. Хули здесь-то делать, пропади оно все пропадом. Мог бы я, как ты - по-всякому, хер бы меня кто тут увидел! Куда едем, командир?
      - Давай, Митя, сейчас на Невский. Не на самый Невский, а на улицу Ракова, между "Пассажем" и Музкомедией. Там где-то один мой друг живет...
      По дороге я коротко рассказал Мите про моего Водилу, признался в том, что не знаю ни его имени, ни фамилии, ни точного адреса, но очень-очень его люблю! И, что мне обязательно нужно сообщить ему, что он целиком и полностью оправдан в том кокаиновом деле. А если наши продолжают еще здесь катить на него бочку, - то я позвоню в Мюнхен одному Человеку, с которым мы только что разговаривали, моему старшему другу, - он свяжется с самим Полицейским министром Баварии, а тот, в свою очередь, с нашими органами, и еще посмотрим, кто от этого всего выиграет... Как бы кое-кому из наших русских по шапке не надавали!
      - Ох, Кыся! - весело рассмеялся Митя. - Знаешь, кто ты? Ты - Кот-идеалист. Я тебе так скажу: наши сейчас никого в мире не боятся. На нас управа одна - доллар! И так - снизу доверху... Ладно. Задержишься здесь на месячишко - все сам поймешь. Как мы твоего дружка-то искать будем? Ты об этом подумал?
      Я смутился. Точного плана поисков Водилы у меня еще не было. Честно говоря, я надеялся на случайность. Дескать, Митя посидит в машине, подождет меня, а я часок покручусь там по дворам, поговорю с Котами и Кошками. И так дня за три-четыре, может, и найду своего Водилу.
      Когда я, запинаясь от сознания идиотизма такого плана, предложил этот вариант поиска Водилы, Митя посмотрел на меня с нескрываемым презрением:
      - Чокнутый, что ли? - сказал он. - Ты от того, что своего Шуру в Америку упустил, совсем головкой тронулся! Кто ж так ищет?! Что это за самодеятельность?! Так и за десять лет не управишься. Нет, браток, эту позицию мы с тобой малость переиграем - ты мне счас хорошо опишешь своего Водилу, сам посидишь в машине, а я со своей милицейской ксивой разыщу там ихнего участкового и покалякаю с ним по-свойски. Понял?
      - Спасибо тебе, Митя, - сказал я.
      - "Спасибом" не отделаешься! - засмеялся Митя. - Будешь в Америке пришлешь мне вызов... Не боись, шучу я так!
      Полтора часа спустя, в быстро сгущающейся темноте и поздно зажигающихся фонарях, мы с Митей подходили к дому Водилы.
      Я сидел в сумке и без жилетки, чтобы Водила мог меня сразу узнать. Сумку на плече нес Митя, а в руке держал бумажку со всеми Водилиными данными. Впервые услышанные мною фамилия и имя Водилы оказались мне настолько чуждыми и непривычными, что нет смысла их здесь даже называть. Для меня он так навсегда и останется "Водилой" - дай Бог ему здоровья!..
      От Мити попахивало водкой, луком и котлетами. Это он дома у участкового уполномоченного милиционера за компанию принял.
      Участкового он нашел с большим трудом. Ходил по дворам, спрашивал, пока не наткнулся на какую-то разбитную бабешку, которая сразу же сказала:
      - А, Витька наш? Так он уж поди лыка не вяжет. Счас сколько?
      - Шесть, - ответил Митя.
      - Точняк! - хохотнула бабешка. - Он к шести уже второй пузырь приканчивает. Вона его лестница! Второй этаж, направо - первая дверь.
      Но это был злостный поклеп на участкового Витьку, как сказал мне Митя. Витька только-только начал было первый "пузырь", как тут к нему явился Митя, и Витька был трезв, как стеклышко.
      Митя представился, показал удостоверение и описал моего Водилу. Витька сразу же сказал, что такого очень даже хорошо знает, но дать о нем сведения категорически отказывается, пока коллега Митя с ним не примет по стаканэ.
      Пришлось принять. После чего Витька выразил сильное сомнение, что Митя сможет поговорить с Водилой. Потому что Водила в настоящий момент не Человек, а - Растение...
      Он так и сказал - "РАСТЕНИЕ". Не разговаривает, ничего не понимает, движения - ноль, полный паралич. Дочка двенадцатилетняя его с кровати на коляску пересаживает и обратно. Однако под себя не ходит. Дочка как-то научилась понимать - когда ему судно подставить, когда "утку" подать. В доме чисто. Жена - на ладан дышит...
      А недавно пришла бумага из следственного Управления Министерства внутренних дел, что Водила во всем оправдан - истинные виновники дела номер такого-то установлены, и Министерство внутренних дел приносит Водиле свои извинения.
      - Ему эти извинения - как собаке пятая нога, - сказал участковый Витька и налил по второму стакану. - Или как рыбе зонтик. Его лечить надо, а не извиняться перед ним! А они...
      Дальше пошел такой мат, что даже Митя не понял, что хотел сказать участковый Витька. Понял только, когда тот на весь дом прокричал:
      - Кому служим, Митя?!! От стыда сдохнуть!..
      Вот тут Митя отказался пить второй стакан, поблагодарил за все сведения и адрес моего Водилы, и ушел, сказав, что, во-первых, он, Митя, за рулем, а во-вторых, в машине его ждет один Клиент.
      - Я хотел сказать - "приятель", но побоялся, что этот Витька сразу же заорет: "Давай сюда и приятеля!" Поэтому я и сказал - "Клиент". Не обижаешься? - спросил Митя.
      Дверь нам открыла Настя - дочь Водилы. Я ее сразу узнал по Водилиным рассказам. Мы, когда по Германии с ним ехали, все уши мне про нее прожужжал.
      Настя была в кухонном переднике, со столовой ложкой в руке. Митя сказал, что один старый друг хочет повидать ее папу.
      - Проходите, - сказала Настя. - Он как-раз сейчас ужинает.
      Митя снял куртку и теплые ботинки в прихожей, и в одних носках прошел со мной в комнату. Я сидел в сумке и сердце у меня колотилось, как сумасшедшее! Я даже задыхаться стал, а битый мой бок разболелся еще сильнее.
      - Здравствуйте! - бодро сказал Митя и я выглянул из сумки. То ли Насте показалось, что я высунулся из сумки на это Митино "здравствуйте", то ли вообще мое появление показалось ей таким уж смешным, но, увидев меня, Настя весело расхохоталась!
      Честно говоря, я приготовился к трагической ситуации, а Настя сразу же внесла в наш визит какую-то свою легкость, свое смирение перед Судьбой, свою самоотверженность, что ли... Хотя то, что я увидел - у меня никакого веселья не вызвало. В жутком больничном кресле на колесах, не идущим ни в какое сравнение с такими же инвалидными колясками в Германии, сидел мой Водила - худой, с серым, землистым лицом, с запавшими щеками, в повисшей на нем знакомой мне клетчатой теплой рубашке и с такими бессмысленно потухшими глазами, что мне чуть худо не стало!
      На шее у Водилы был подвязан детский клеенчатый слюнявчик, прикрывающий грудь от вываливающейся изо рта каши.
      - Папочка, - негромко сказала Настя и повернула голову отца в нашу сторону. - К тебе гости пришли, проведать тебя.
      Это было страшное зрелище. Водила смотрел сквозь нас с Митей, и мне казалось, что меня уже нет в этом мире... Что сквозь меня можно смотреть, проходить, проезжать... Что я вижу и ощущаю все это откуда-то совсем из иных, внеземных сфер...
      И ледяной ужас стал заполнять все мое существо! Неужели меня уже нет?!
      Но я нашел в себе остатки каких-то неведомых сил, о которых я даже не подозревал, стряхнул с себя кошмар оцепенения и выскочил из сумки прямо на безжизненные руки Водилы! Обхватил его передними лапами за шею и завопил истошно и исступленно - сначала от растерянности, по-Животному, а потом, опомнившись, по-Шелдрейсовски:
      - Водила!!! Водилочка!.. Это я - Кыся!.. Твой Кыся! Помнишь?! Балтийское море! Германия!.. Собачки на таможне!.. Бармен.. Лысый!.. Мюнхен!!! Очнись, Водила!
      Я лизал его щеки, нос, глаза, я кричал в его уши, и вел себя как умалишенный, а окаменевшие от неожиданности и испуга Настя и Митя стояли как вкопанные с открытыми ртами.
      Я весь перемазался в каше, которая выпадала из безжизненного рта Водилы, но в какой-то момент я вдруг почувствовал, как шевельнулись его пальцы!
      Я не поверил самому себе, отстранился и уставился Водиле прямо в глаза... И увидел, что глаза Водилы ОЖИВАЮТ!..
      - Водила! - закричал я еще сильней и даже укусил его за ухо! А Водила...
      Ну бывают же, черт вас всех побери, замечательные чудеса на нашем паршивом белом свете!!!
      А Водила все сильнее и сильнее прижимал меня к себе оживающими руками, уже почти осмысленно разглядывал меня широко открытыми глазами и вдруг...
      И вдруг лицо его исказила мучительная гримаса, будто от очень сильной боли.
      Мне даже показалось, что я СЛЫШАЛ, как в его голове что-то тихо-тихо щелкнуло, а по спине (но это уже видели и Настя, и Митя) прошла судорога с едва слышным хрустом.
      Неожиданно Водила сам себе вытер рот, и превозмогая какие-то таинственные внутренние тормоза, сипло, скрипучим голосом, как очень долго молчавший Человек, запинаясь, раздельно проговорил:
      - К... Кы-ся...
      Лицо его стало постепенно разглаживаться, словно боль начала затихать, и он, уже куда более уверенно, снова проскрипел:
      - Кы-ся при-шел... Родной... мой... Кыся!.. Где мы, Кыся?!
      Я смотрел в оживающие глаза Водилы и МЫСЛЕННО молясь Господу Богу, Ричарду Шелдрейсу и Конраду Лоренцу, умолял его:
      "ВСТАНЬ, ВОДИЛА! ВСТАНЬ!!! ТЫ УЖЕ ШЕВЕЛИШЬ РУКАМИ, ТЫ ДАЖЕ ДЕРЖИШЬ МЕНЯ - А Я ВЕДЬ ОЧЕНЬ ТЯЖЕЛЫЙ... ТЫ УЖЕ РАЗГОВАРИВАЕШЬ!.. ТЕБЕ ОСТАЛОСЬ ТОЛЬКО ВСТАТЬ! ВСТАНЬ, ВОДИЛА! УМОЛЯЮ ТЕБЯ!
      Завороженно глядя мне в глаза, Водила глубоко вдохнул и с хорошо слышным хрустом во всем своем отощавшем, но по-прежнему очень большом теле, с невероятным трудом приподнялся из своей инвалидной коляски и ВСТАЛ НА НОГИ, держа меня на руках!..
      - Мамочка! Мамочка!.. - закричала Настя. - Папа заговорил!.. Папа заговорил и сам встал на ноги!!!
      А я упал в обморок... Так и повис на руках у Водилы.
      Кто бы мог подумать, что от очень сильного нервного перенапряжения Коты могут упасть в обморок?! А вот, оказывается, могут.
      Ночевал я все-таки в своем пятизвездочном Котово-Собачьем пансионе господина Пилипенко И. А., потому что когда меня откачали и я пришел в себя, Митя - мой верный шофер и телохранитель, настоял на том, чтобы я не оставался ночевать в Водилином доме, а немедленно ехал бы в Пилипенковский пансион.
      Там, дескать, круглосуточно дежурят врачи-ветеринары - не ниже доцентов и докторов наук, и он, Митя, не имеет права оставить меня сейчас без врачебного присмотра после всех тех нервных стрессов, которые свалились на мою голову в первый же день пребывания в Петербурге. На этом он настаивает и как Друг, и как Человек, отвечающий за каждый мой волосок своею собственной головой.
      Тем более, что на дворе уже почти ночь, а завтра у Кыси, как он понимает, очень и очень нелегкий день...
      Мы вернулись в Пилипенковский пансион. Митя зарегистрировал наше возвращение и немедленно потребовал врача для "господина Кыси фон Тифенбаха".
      Тут же появился доктор в шуршащем крахмальном халате с очень изящной повозочкой, которую он катил перед собой, держа за длинную ручку.
      Меня положили в эту повозочку и покатили в медицинскую часть пансиона. Везли меня через общий Котово-Кошачий салон (у Собак был свой салон - во избежание всяких недоразумений), где с десяток Котов и Кошек смотрели по большому телевизору американские мультяшки из серии "Том и Джерри".
      Когда меня провозили мимо них, многие проводили меня совершенно равнодушным взглядом, а одна Кошка - из породы "Персидских-Длинношерстых", бросила на меня такой взгляд, что я уж подумал, а не отменить ли мне визит к доктору?
      Во врачебном кабинете Митя с тревогой пересказал доктору весь мой сегодняшний день - от удара ботинком того идиота мне в бок до моей потери сознания на руках у Водилы.
      Доктор встревожился, осмотрел меня и с радостью сообщил, что ребра мои целы, хотя имеет место сильный ушиб, а потом стал выслушивать мое сердце. Он извинился, что не может воспользоваться новым японским кардиографом для Собак и Котов, ибо господин Пилипенко купил эту установку для своих клиентов и забыл попросить у фирмы инструкцию для нее хотя бы на английском языке. Не говоря уже о русском! Японцы же прислали описание прибора только лишь ихними иероглифами, и тут доктор развел руками...
      Однако он считает, что все, что со мной произошло - в порядке вещей. Перелет, нервы, усталость, смена климата... Доктор привел еще с десяток причин, от которых я мог бы свободно окочуриться, но всего лишь потерял сознание. Ибо, как сказал доктор ветеринарных наук, профессор и Лауреат Государственной премии, "у господина Кыси фон Тифенбаха" - поразительный запас жизненных сил, которых хватило бы не на одного Кота, но и еще на несколько Человек!
      - Вот это точно! - с удовольствием подтвердил Митя и подмигнул мне.
      Все же доктор дал мне очень вкусную успокоительную пилюлю и посоветовал выспаться.
      Митя проводил меня в мою голубую комнатку и распрощался со мной, сказав, что приедет за мной часам к восьми утра. И чтобы я наметил дальнейший план действий. А он со своей стороны узнает, как Коты попадают в Америку...
      Не успела закрыться за Митей дверь, как в мою комнатку тихо вползла та самая Длинношерстая Персианка - узнать, как я себя чувствую.
      Отрекомендовалась она как Личная Кошка нового губернатора острова Борнео, который хочет организовать в Санкт-Петербурге свое представительство. При этом она все время ерзала задом и недвусмысленно задирала и отворачивал в бок свой роскошный пушистый хвост.
      А у меня, надо признаться, слипались глаза и жутко хотелось только спать, спать и спать... Тут меня, наверное, еще и эта докторская пилюля доконала.
      Короче, к великому неудовольствию этой губернаторихи, трахнул я ее крайне некачественно и единожды. После чего уже вообще ни хрена не помню, - ни как она уходила, ни как я засыпал. Я будто провалился в какую-то черную яму и продрых до тех пор, пока не стал лопаться мой мочевой пузырь. А это начало происходить уже тогда, когда свежевыбритый Митя стоял на пороге моей комнаты и говорил мне:
      - Кончай ночевать, господин-товарищ Кыся! Подъем!.. "Утро красит нежным светом стены древнего Кремля..." Мать его за ногу... Вставай, вставай, Кыся!
      На завтрак всем Котам и Кошкам давали разные специальные заграничные витаминизированные концентраты, от одного вида которых мне становилось худо еще в Германии. Но так как в пансионе были только "иностранцы", то они лопали это за милую душу.
      Я же быстренько смотался к Мите и сказал ему, чтобы он попросил для меня кусок нормального оттаявшего хека, по которому я тосковал уже несколько месяцев. Пилипенко подозрительно посмотрел на Митю и спросил:
      - Ты-то откуда знаешь, что Они хека хотят?
      - С Мюнхеном согласовано, - не моргнув глазом, ответил Митя.
      - Где ж я Им оттаявшего хека сейчас достану? - задумался Пилипенко. Интересно, а свежую осетрину Они жрать будут?..
      - Будут! - уверенно сказал Митя. - Только сырую.
      И я получил замечательный шмат сырой осетрины. После завтрака, как только мы с Митей оказались в нашей черной "Волге" вдвоем, я сразу признался ему, что никакого плана действий выработать не успел - с вечера меня сломала докторская таблетка, но вот утренняя осетрина навела на одну забавную мысль...
      -Погоди, - прервал меня Митя. - Потом выскажешься. А счас послушай, чего я разнюхал. Я тут по утрянке одному знакомому мужику из транспортного отдела милиции позвонил. Он наш аэропорт обслуживает. Так он сказал, что Коты без сопровождающих лиц ни за какие бабки на борт самолета не допускаются! Или Кот летит с Хозяином, и тогда его нужно оформлять честь по чести - прививки разные, хуе-муе с бандурой, и тогда - пожалуйста. Нет Хозяина - сосите лапу! Ищите другой вид транспорта... Правда, есть еще один способ попасть в Америку - морем. Но в порту у меня никого знакомых нет и посоветоваться не с кем...
      - Зато у меня есть! - сказал я Мите. - Если он, конечно, сейчас не в плаванье, а на берегу.
      Когда я говорил, что осетрина навела меня на одну мысль - я имел в виду Барменского Кота - толстого, ленивого, вальяжного Рудольфа с того теплохода, на котором мы с Водилой плыли тогда в Германию.
      У меня Рудольф все время ассоциировался то со страсбургским паштетом, то с куском осетрины... Хотя под конец пути я обнаружил в нем массу других достоинств. Он мне тогда так помог своей информацией!
      - Давай, Митя, в порт, - сказал я. - Поищем одного моего приятеля. Не найдем - созвонимся с Мюнхеном, чего-нибудь да придумаем.
      Я вспомнил бесхвостого Кота-Бродягу и сказал его любимую фразочку:
      - Безвыходных положений, Митя, на свете не бывает!
      - Уважаю, - сказал Митя и мы поехали в порт.
      В порту, у причала не было ни одного русского судна. Стоял какой-то пароход, но Митя сказал, что это "чухонец". Так у нас в Питере называют финнов.
      - Наверное, Рудик в море, - расстроился я. - Плывет, наверное, сейчас толстожопый и страсбургский паштет трескает со своим подонком-Барменом!
      Митя почувствовал мое состояние и так успокоительно говорит:
      - Что на твоем Рудике свет клином сошелся? Во-первых, я могу кое-чего совершенно официально узнать, а во-вторых, сам оглянись, пошуруй глазками - нет ли какого другого местного Кота или Кошки? Их порасспрашивай...
      Я и оглянулся вокруг себя. И точно! Смотрю, так деловито и безбоязненно какая-то жутко грязная, тощая и клочкастая Кошка чешет. Явно местная, портовая. Но уж такая замызганная!.. Прямо какая-то АнтиКошка! Я б такую даже на необитаемом острове не стал бы...
      Ну как можно так не следить за собой?! Поразительно! Тем более в таком месте, как пассажирский порт Санкт-Петербурга. Морские ворота России, можно сказать! Вот по такой Кошке-грязнуле любой вшивый иностранец будет судить обо всей нашей стране...
      Но я превозмог свою брезгливость, догнал ее, а она, дура, сразу спину выгнула, уши прижала и свои грязные клыки мне показывает! Будто я собираюсь ее насиловать...
      - Ладно тебе, - говорю. - Не скалься. Ты местная?
      - А что? - говорит, но уши не поднимает и спину не выпрямляет.
      - Ты здесь такого Кота - Рудольфа не знаешь? Толстый такой, пушистый... В Германию со своим Барменом плавает. Может, встречала?
      - Может и встречала, - говорит эта портовая курва. - А тебе зачем?
      - Друг я его, - говорю. - Повидать хотел, покалякать...
      Она посмотрела на меня так подозрительно и спрашивает:
      - Ты - "Кыся", что ли?
      - Кыся... - говорю. А сам думаю: "Ни хрена себе, как я популярен! Ну, в Мюнхене - оно понятно: телевидение, газеты, фамилия фон Тифенбах... А здесь-то, в Питере, с каких дел?!"
      - Иди за мной, - говорит эта грязнуха. Привела она меня в какой-то теплый подвал - там по верху толщенные трубы шли. От них все тепло и было. И повела меня в самый конец подвала, к грязному маленькому окошечку. Чувствую - Котом пахнет! И Котятами. И пылью. И еще чем-то... Пригляделся - в тусклом свете крохотного окошка, действительно, Кот сидит. Худющий - прямо скелет один с хвостом и усами! От недоедания - шерсть без блеска, но лапы жилистые, мускулистые.
      А вокруг него четверо тощеньких Котят играют, напрыгивают на него, за облезлый хвост его таскают.
      Меня Кот не видит, я в полоску света не попадаю, но и не чувствует, вот что странно!
      - Достала что-нибудь? - спрашивает Кот Кошку.
      - Нет, - говорит Кошка. - Любка-буфетчица на склад поехала товар получать, буфет закрыла. Потом, попозже сбегаю еще разок...
      - Ох-хо-хо... - горестно так вздыхает Кот и с жалостью оглядывает Котят.
      А вокруг - нищета беспросветная! Подвал моего бесхвостого кореша Кота-Бродяги по сравнению с этим подвалом - просто Дворец роскоши и изобилия!
      Я жду в полутьме. Что тут скажешь?.. И вдруг эта грязнуха-Кошка говорит:
      - Рудольф! А к тебе твой друг явился не запылился. "Кыся" твой разлюбезный...
      Гляжу - батюшки, да ведь этот скелет с хвостом и ушами и впрямь - Рудольф!..
      - Рудик... - говорю я растерянно. - Это я - Кыся.
      ...На третий день после того, как мы с Водилой съехали с корабля в Киле, и после того, что с нами случилось по дороге в Мюнхен, когда пароходу оставалось всего несколько часов ходу до Санкт-Петербурга, ночью в закрывшийся уже бар вошли двое бычков - один русский и один немец, и сказали Бармену, что "товар" погиб под Мюнхеном. Поэтому Бармену тоже нечего делать на этом свете, и на глазах ошалевшего от ужаса Рудольфа в упор расстреляли Бармена из своих длинных и тихих пистолетов.
      Заперли бар изнутри и взломали все, что можно было взломать. Искали деньги и какие-то бумаги. Бумаги нашли и тут же их сожгли. А деньги только двухсуточную выручку бара. И все.
      Так и не купил Бармен домик на юге Франции. Лежат теперь три миллиона его долларов где-то без малейшего движения и пользы...
      - Жадность фрайера сгубила! - желчно вставила Кошка. Наутро уже в Петербургском порту был страшный шухер! Народу понаехало - из бывшего КаГэБэ, из милиции!.. Ходят по бару, прилипают подошвами к полузастывшим кровавым лужам, фотографируют, записывают, всех допрашивают, обыскивают..
      Перепуг на судне - ужаснейший! Все же контрабанду везут - и командный состав, и рядовые матросики... А ну как найдут и с корабля спишут?!. Как жить тогда?..
      Рудольф не стал дожидаться, пока и его за жопу возьмут, и смылился с судна. Но так как города не знал (практически уже сколько лет на берег не сходил!) то так и остался жить в порту.
      Хорошо вот Кошка Маня взяла его к себе... Теперь вот Котята у них. Живут, перебиваются. Маня жратву достает, Рудик Котят воспитывает...
      - Погоди, Рудик! - сказал я ему. - Я сейчас вернусь...
      Пулей промчался по подвалу на выход, рванул за рекордное время к нашей черной "Волге", говорю Мите:
      - У тебя деньги есть?
      - Есть, - говорит Митя. - Сколько тебе?
      - Мне-то они на кой?! - говорю. - Ты смотайся в лавочку, купи сосисок, рыбки какой-нибудь, и молока побольше. А потом скажешь Пилипенко, что на меня истратил. Он тебе эти деньги отдаст. Так в контракте договорено...
      - В гробу я видал этого Пилипенко! Жди, - Митя сел за руль, завел машину и рванул с места. Вернулся минут через десять с огромным пластиковым пакетом.
      Выскочил из "Волги", спрашивает:
      - Куда нести?
      - За мной, - говорю. - Сейчас я тебя с одним Котом познакомлю. Я с ним вместе из России в Германию плыл...
      Маня увидела, чту принес Митя и даже заплакала! Давай кормить Котят сосисками и молоком, сама стала приводить себя в порядок, умываться взялась, прилизываться.
      Митя ей помогает с Котятами управиться, мы с Рудиком беседуем. Рассказал я ему вкратце свою историю, и говорю:
      - Теперь мне в Америку надо, Рудик. В город Нью-Йорк.
      - Задачка... - говорит Рудик. - От нас, из Пассажирского порта, в Америку никто не ходит. Только из Торгового - за зерном. Но условия там, конечно, не такие. Попроще.
      - Черт с ними, с условиями, - говорю. - Как туда попасть?
      - Я ж и говорю - задачка. Торговый порт - это у черта на куличках! Через весь город...
      - Ничего, - говорю. - У нас с Митей машина есть. Раньше бы, точно, не удержался, сказал бы - черная "Волга"! А теперь, наездившись на "Вольво", "Опеле", на "Роллс-Ройсе", "Мерседесе" и "Чероки", даже и не заикнулся. Сказал просто - "машина", и все.
      - Тогда-то - запросто! - говорит Рудик. - То есть, конечно, не запросто, там еще нужно одного типа отловить и уговорить. От него в том Торговом порту очень многое зависит. Он и судно может хорошее подобрать, и капитана приличного, и команду - не хамскую. И рассказал мне Рудольф, что в Торговом порту есть один Кот без имени, который все и всех знает, крутит свои дела, как хочет, но в лапу берет со страшной силой, а без этого даже усом не шевельнет.
      А так как он, страшное дело как упакован и избалован, то с чем к нему соваться - Рудольф понятия не имеет. На что он клюнет - неизвестно...
      Тут Кошка Маня возьми да и подскажи:
      - Я помню, ему кто-то теплую попонку на зиму из Норвегии привез, так он из этой попонки до августа месяца не вылезал. Уже вся пропотевшая была, вонючая, а он все в ней выпендривался. Пижон, каких свет не видывал!.. И взяточник.
      Как только Маня это сказала, так я сразу понял - я уже одной лапой в Америке!
      - Поехали! - говорю. - Все поехали! Котят берите тоже. Мы вас обратно привезем в лучшем виде, а Котятам проехаться в автомобиле - одно удовольствие. Не возражаешь, Митя?
      - Ноу проблем, ребята! - отвечает Митя. - Вперед!!!
      Этот жлобяра, этот взяточник из Торгового порта, Котяра без имени - с меня ростом, за счет ожирения - раза в полтора тяжелее, как только увидел своим воровским глазом мою Рождественскую красно-золотую жилеточку так и выпал в осадок!
      Он от нее глаз не мог отвести! Он за нее готов был весь Торговый порт отдать, только бы заиметь ее в собственное пользование!
      Он даже хотел ее сразу же на себя и напялить, но тут Рудольф с Маней очень решительно ему воспрепятствовали:
      - Кыся - на борту судна, идущего в Нью-Йорк, ты - получаешь жилетку. А сейчас лапы прочь!
      И пока Митя в машине играл с Котятами, мы обо всем договорились с этим жучилой.
      Выяснилось, что времени у нас не так уж много. Ровно через два часа один наш грузовой пароход под свеженьким названием - "Академик Абрам Ф. Иоффе" (раньше он назывался "Заветы Ильича") уже загружен карельским лесом и отчаливает в Америку, именно в Нью-Йорк, в чем этот Котяра-жулябия клялся чем угодно.
      И капитан там - изумительный, и команда - двадцать семь Божьих ангелов, а кок - Человек с большой буквы!..
      И если уважаемый господин Кыся согласен отдать свою красно-золотую жилетку, то он господину Кысе устроит отплытие в Америку в ближайшие тридцать минут...
      Все переговоры с Котом Торгового порта происходили у нас в машине, что, не скрою, тоже сыграло свою положительную роль и произвело должное впечатление на этого жулика. Всем своим видом он показывал, как приятно иметь дело с серьезными и солидными Котами, даже если их просто зовут "Кыся". Ах, если бы он знал, что я теперь еще некоторым образом и "...фон Тифенбах!.."
      Так как времени до отплытия оставалось совсем мало, а судно стояло где-то на дальнем причале, я попросил Митю немедленно соединить меня с Мюнхеном.
      Рудик и Маня с трудом утихомирили всех своих Котят, чтобы они не мешали "телефонному разговору дяди Кыси с заграницей", и Митя нажал Мюнхенскую кнопку.
      При всей своей решительности и здоровом цинизме, взращенном в Мите службой в Государственной автомобильной инспекции, при телефонном соединении с другим государством Митя вдруг начинал чувствовать повышенную ответственность за свою страну, и это придавало его голосу оттенки благородного волнения. Вот и сейчас...
      - Доктор Кох? Здравия желаю! Младший лейтенант Сорокин Дмитрий Павлович! С вами тут господин Кыся поговорить хотят...
      - Здравствуйте, Димочка! - услышал я Танин голос в трубке. - А мы уж тут ждем-ждем вашего звонка. Дайте ему трубочку, пожалуйста!
      - Говори! - сказал Митя и подсунул трубку мне под ухо.
      - Танечка!.. Это я. Можешь подключить к разговору Фридриха?
      - Я уже подключен, - услышал я Фридриха фон Тифенбаха.
      - У меня новости... - сказал я упавшим голосом, совершенно не представляя себе, как я им сообщу о своем отъезде в Америку.
      - У нас тоже, - сказал Фридрих. - Выслушай их, пожалуйста. Как я полагаю, тебе потом будет легче сообщить нам свои новости. Мы разыскали твоего Александра Плоткина в Нью-Йорке через Конгресс Соединенных штатов. Помог мой вашингтонский приятель.
      - Ой... - сказал я, уж и не помню по-какому.
      - Мы также выяснили, что из Петербурга пассажирские суда в Америку не ходят. А на самолеты, вылетающие за пределы России, Котов без сопровождающих их Людей, почему-то не сажают. Может быть, ваши власти боятся, что Кот может угнать самолет в другую сторону? Так он и так вроде бы летит "ИЗ", а не "В"... Не знаю. Мы поняли только одно - тебе, наверное, придется плыть грузовым пароходом. Завтра у меня назначены телефонные переговоры с каким-то очень важным господином из Балтийского морского пароходства, и я надеюсь...
      - Не нужно, Фридрих! - прервал я его. - Через полтора часа я уже уплываю именно на таком пароходе.
      - Ах, Кыся! Я знал, что ты - гениальный Кот! Но то, что ты еще и такой администратор...
      - Это не я, - честно признался я Фридриху. - Тут очень помогли мои друзья и один новый знакомый Кот из Торгового порта.
      - Как называется судно? - тут же деловито спросила Таня.
      - Как называется судно? - переспросил я у Кота Торгового порта по-Животному, от волнения напрочь забыв название своего парохода.
      - "Академик Абрам Ф. Иоффе"... - почтительным шепотом подсказал мне этот жулик.
      - Судно называется "Академик Абрам Ф. Иоффе"! - повторил я уже в трубку по-Шелдрейсовски.
      - Записываю... - сказал Фридрих. - Странное, правда, название для российского флота, но... Времена меняются, и мы надеемся, что к лучшему. Итак, Кыся, слушай меня внимательно! Мы сейчас же снова свяжемся с твоим Плоткиным, и он будет встречать тебя в Нью-Йоркском грузовом порту. В регистровом отделе компании Ллойда я постараюсь точно выяснить сроки вашего прибытия в Штаты, чтобы твой Шура не бегал бы в порт каждый день. Так что плыви спокойно. И я позволю себе дать один небольшой совет - помоги своему Шуре, поддержи его... Первые год-полтора эмиграция - очень трудная штука. Важно, чтобы кто-то был все время рядом. Ты меня понял?
      - Я тебя очень люблю, Фридрих... - сказал я. - Я вас всех очень, очень люблю!
      Мой телефонный разговор с Мюнхеном прямо из машины окончательно добил Кота Торгового порта...
      Когда же после долгого пути к нужному причалу, потом проскок на судно по трапу при помощи разных отвлекающих маневров мимо вахтенного и пограничника, после поиска наиболее укромного и теплого местечка в машинном отделении, куда, как сказал Кот Торгового порта, "даже таможня не заглядывает", я был спрятан глубоко за пазухой этого "Академика...", и Кот Торгового порта получил мою Рождественскую красно-золотую жилетку из моих собственных лап, он мне выдал последние инструкции:
      - Полсуток - не высовываться! Почувствовал под собой открытое море, сразу же вылезай и иди представляться капитану. И постарайся ему понравиться. Как - это уже твое дело. Ну, а дальше, как говорится, - счастливого плавания... Чао!
      - Погоди, - спросил я его на прощание. - А почему ты сам сидишь на берегу, а не плаваешь на этих судах по всему свету? При твоих знакомствах, связях, возможностях.
      - А на хрена мне это?! - усмехнулся этот Кот, пытаясь напялить на себя мою жилетку. - Во-первых, я с детства боюсь воды, а во-вторых, зачем мне плавать, когда ко мне все само плывет? Как видишь, за такой жилеткой мне совсем не обязательно было плыть в Германию...
      А еще через полчаса я из своего теплого закутка услышал отрывистые команды, веселый мат, смех, разные технические крики, и резко усилившийся грохот корабельных двигателей.
      Затем сквозь все эти звуки - еле слышный плеск воды за бортом, кто-то, кажется, что-то запел, и я понял, что мы отошли от причала.
      Я лихорадочно стал вспоминать - все ли я сделал в Петербурге, обо всем ли сказал Мите - младшему лейтенанту милиции Дмитрию Павловичу Сорокину, по совместительству - водителю черной "Волги" и телохранителю высокопоставленных Котов дальнего зарубежья?
      То, что Митя выполнит все мои просьбы в лучшем виде, сомнений не было. Важно - не забыл ли я сам поручить ему что-то важное, вот в чем дело! Потому что прощание происходило в какой-то торопливой сумятице дел и чувств, при постороннем Коте Торгового порта, и я вполне мог что-либо упустить из виду!..
      Первое! Спутниковый телефон я оставил Мите. Вдруг нужны будут какие-нибудь лекарства для Водилы. Митя позвонит в Мюнхен и Таня все лекарства пришлет с "Люфтганзой".
      Второе. О Рудольфе и его семействе Митя сам обещал позаботиться. Я втихаря предложил было Рудику - давай, мол, вместе в Америку! А он показал глазами на Котят, на Маню, и только лапами развел...
      Третье. Моему бесхвостому корешу Коту-Бродяге передать привет! Ему помогать не надо. Очень самостоятельный Кот, тонко чувствующий и момент, и ситуацию...
      Четвертое. Спустя месяц позвонить в Мюнхен, узнать у Тани наш Нью-Йоркский адрес и прислать все свои данные, чтобы мы с Шурой могли бы выслать Мите приглашение в Америку. Хоть он и шутил, но, по-моему, шутил совершенно серьезно. Кажется, все... Вроде бы ничего не забыл.
      А вот уже и двигатели работают не так громко, и вода за бортом слышнее, и в моем закутке под ремонтным верстаком на дне инструментального ящика тепло и уютно, и спать хочется - сил нет! Видать, умудохался я за эти два петербургских дня, передергался.
      Я улегся на бок, прижал лапой свое рваное ухо и на секунду прикрыл глаза...
      ...И сразу же увидел своего любимого Шуру Плоткина! Шура стоял на сверкающем желтом берегу и смотрел в синюю океанскую даль, из которой я должен был приплыть к нему...
      А вокруг него сидели штук пятнадцать потрясающих, соблазнительных и не вероятно сексапильных АМЕРИКАНСКИХ КОШЕК!.. И все они, вместе с Шурой, ждал и меня!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27