Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Шестая книга судьбы

ModernLib.Net / Альтернативная история / Курылев Олег / Шестая книга судьбы - Чтение (стр. 26)
Автор: Курылев Олег
Жанр: Альтернативная история

 

 


Эрих выслушал молча. Он был готов к этому.

– Успокойся. Нас услышат соседи.

Вангер прижал ладони к лицу и замотал головой.

– Наверное, я схожу с ума.

– Не больше, чем все остальные. Посиди здесь, я принесу чаю.

Пока он ходил, профессор взял лежавшую на столе книгу и стал ее рассматривать. Сомнений не было – это тот самый шестой том Уильяма Шнайдера, состоящий из двух больших глав: «Occupation of Germany» и «Last days of the Third Reich» [40]. На многих страницах какие-то карандашные пометки, сделанные мелкими непонятными знаками. Она ничем не отличалась от пяти предыдущих томов и выглядела совершенно неповрежденной.

Старик принес два полных стакана в мельхиоровых подстаканниках, достал из шкафа сахарницу и снова уселся за стол.

– Где ты ее взял? – спросил профессор.

– Там же, где и те пять.

– Ты снова ходил на Регерштрассе? В развалины? Зачем?

– Я нашел ее со всеми остальными. В тот же день. – Старик пододвинул Вангеру чай. – Пей и наберись терпения выслушать.


Вернувшись в тот день домой, профессор подошел к своему письменному столу и долго простоял в задумчивости. Приняв наконец решение, он взял свою записку с угрозой о раскрытии тайны книг и порвал ее. Каким бы необычным ни казалось то, что ему поведал сегодня старый Эрих, но это как раз было ответом на его крик отчаяния. Ответом, которого он ждал. Можно было верить, можно не верить. Но, в конце концов, какие еще гарантии ему могли быть предоставлены? Огненные письмена на стене, как на Валтасаровом пиру? Еще один римский сон? Глас небесный?

Он снова запихал английские книги в глубину одной из верхних полок и принялся заставлять их поднятыми с пола томами.

XXIV

Nomoii; epesqai toisin egewnoii; kalon [41]. Ex senatus consultis plebis quescitis scelera exercentur.


Роланд Фрейслер сидел в своем огромном берлинском кабинете в здании Народной судебной палаты и просматривал протоколы допросов. Через полчаса он наденет свежую, тщательно отглаженную мантию алого цвета, такого же цвета пышную шапочку, возьмет под мышку толстую папку с материалами дела и отправится в зал заседаний. Там, беспрестанно перебивая защитников и обвиняемых, и не давая вставить слово даже своему коллеге по сенату, уж не говоря о тройке народных заседателей, назначенных из партфункционеров и отставных генералов, он произнесет несколько гневных речей, после чего отправит еще двоих бывших армейских офицеров на эшафот. Все это займет не более трех часов. Это будет обычный процесс, такой же, как и 1200 других, проведенных им за годы служения фюреру.

Чтобы попасть в здание Народного суда, расположенное в Шенеберге в центре большого парка, нужно было пройти через двойную колоннаду, перенесенную сюда с Александрплац в 1910 году. Сюда, на Потсдамерштрассе, привозили обвиняемых из нескольких столичных тюрем, а отсюда большинство из них увозили в тюрьму Плетцензее, где казнили в тот же день через несколько часов после вынесения приговора. Некоторые отправлялись в концентрационные лагеря, что никоим образом еще не свидетельствовало об их счастливом избавлении от смерти. Однако председательствование самого Роланда Фрейслера, возглавлявшего Первый из шести сенатов палаты, означало две вещи: это был суд Народного трибунала, а Народный трибунал выносил только смертные приговоры.

Особенное удовольствие Фрейслер получал, работая с титулованными особами и известными людьми. Не далее как позавчера он отправил на виселицу еще одну троицу из июльских, среди которых были Гельмут фон Мольтке и Эрвин Планк. Последний – сын знаменитого физика Макса Планка, а уж фамилия Мольтке говорила сама за себя.

Народная судебная палата (НСП) была создана в апреле 1934 года. Несмотря на полную и быструю нацификацию германского Министерства юстиции, Гитлер решил создать эту независимую надстройку для рассмотрения дел особой важности. Первоначально палата состояла из двух сенатов, но к сорок второму году их число возросло до шести. Каждый сенат представлял собой группу из двух судей, трех-пяти гражданских заседателей, секретаря, стенографистов. В августе сорок второго года статс-секретарь Минюста по особым поручениям Роланд Фрейслер сменил назначенного министром юстиции Отто Тирака на посту президента НСП, одновременно возглавив Берлинский сенат палаты. С этого момента деятельность НСП не ограничивалась уже никакими законами, полностью подчиняясь воле ее президента, стопроцентно преданного фюреру. Палату стали называть Народным трибуналом. Он работал в соответствии с «неписаными законами немецкого народного сообщества», неподвластный ни Министерству юстиции, ни какому-либо иному правительственному, общественному или законодательному органу.

Фрейслер снял трубку и позвонил домой. Затем переговорил по телефону с начальником Лехтерштрасской тюрьмы. После этого вызвал секретаря и велел ему пригласить Петера Кристиана, молодого помощника судьи, которого ожидало важное задание. Через пять минут Петер вошел в кабинет президента Народной судебной палаты и остановился у дверей.

– Проходи. Чего встал? – Фрейслер посмотрел на часы и стал складывать документы в красную папку. – Ну что, молодой человек, пришла пора для самостоятельной работы. Хватит уже набираться опыта. Время теперь не то.

Фрейслер посмотрел на настольный календарь, на котором значилось «25 января». Он встал, снял пиджак и подошел к большому кожаному креслу с разложенной на его спинке мантией.

– Ну-ка, помоги.

Петер стал помогать судье облачаться в просторное красное одеяние, один вид которого, когда из-под шапочки выглядывало костлявое остроносое лицо с бесцветным холодным взглядом, внушал трепет не только подсудимым, но и всем присутствующим в зале. Даже полицейским охранникам, стоявшим позади скамьи с обреченными генералами и полковниками, становилось не по себе.

– Сейчас пойдешь в канцелярию. Там для тебя заказан билет на поезд до Мюнхена. Ты, кажется, оттуда родом? Нет? Только жил там несколько лет? Тем лучше. Поезд сегодня вечером. Два дня на ознакомление с материалами следствия и двадцать восьмого числа процесс. Да, да. Именно ты будешь председательствовать. Хватит протирать штаны в помощниках.

Фрейслер подошел к зеркалу и стал расправлять складки на мантии.

– Помнишь дело «Белой розы»? Прошло почти два года. Да, это было весной сорок третьего и как раз там, в Мюнхене. Возможно, следователи не всех тогда выявили и мы не выскребли эту заразу до конца. Мне, как ты понимаешь, некогда. Берлинские тюрьмы все еще забиты этими подонками из компании Трескова, Штауфенберга, Канариса и прочих. С ними надо поскорее кончать, поэтому я не могу ехать сам и тащить туда трибунал из-за одной психопатки. Посылаю тебя. Тебя – именно потому, что ты молод. Да, да, именно поэтому. Процесс решили осветить в прессе. Будут пара журналистов и фотографы. Молодую изменницу должен осудить молодой человек, почти что ее ровесник. Ты понял смысл? Твои помощники тоже из только что окончивших университет. А вот адвокатом у нее будет старый опытный защитник. Для контраста. «Молодость рейха казнит измену». Короче говоря, дело пустяковое, справишься.

– Господин президент, – Петер наконец-то улучил момент, чтобы вставить слово, – а у нас нет никаких материалов? В поезде я бы изучил…

– Нет, ничего нет. Мне рассказали по телефону. Подробности узнаешь там, на месте. В Мюнхене все вопросы решай со старшим советником юстиции Бергмюллером. – Фрейслер надел шапочку и уже брал в руки свою папку. – И вообще, не мудрствуй там и не корчи из себя Цицерона, тем более что заседателей у тебя не будет. Работаем в режиме военного положения – никаких присяжных, никаких вердиктов и прочей чепухи. Так что все исключительно в твоих руках. Расследовать тебе тоже ничего не придется: девку взял полицейский в момент наклеивания листовки. Перед этим она повесила в городе еще десять или двадцать аналогичных бумажек. Все! Если откроются новые обстоятельства, позвонишь сюда. Хотя и без тебя мне сразу доложат.

Он направился к выходу, и Петер поспешил следом.

– Да, вот еще что, – Фрейслер говорил уже на ходу, – ее брат, кавалер Рыцарского креста, недавно погиб на фронте. Поэтому обвинение направляй только на нее одну. Родственников не трогай. Мол, завелась одна паршивая овца. Понял? Будет неплохо, если ты пройдешься в своем заключительном выступлении по тамошнему университету – этакому рассаднику заразы. Но не перегибай. И никаких воспоминаний о «Белой розе». Не нужно, чтобы кто-нибудь связывал это дело с тем. Ну? Все понял? Проконтролируй выполнение приговора в тот же день.

Фрейслер остановился.

– Я надеюсь, тебе не нужно объяснять, о каком приговоре идет речь? Помни: Judex damnatur cum nocens absolvitur – судья подлежит осуждению, оправдывая преступника. Нелишним будет самому поприсутствовать на исполнении. К празднику жду тебя обратно. Будешь помогать мне по делу одного негодяя.


Петер смотрел в ночное окно своего купе и проклинал тот день, когда подал прошение о зачислении на юридический факультет. Теперь он должен выполнять волю этого человека, пославшего на смерть не одну тысячу немцев, среди которых, он был уверен, найдется несколько сотен невиновных. Он ехал на свой первый самостоятельный процесс не с тем, чтобы разобраться и вынести если не справедливое, то хотя бы законное решение. Он ехал, чтобы выполнить приказ и положить под нож гильотины человека, тяжесть вины которого была определена по одному короткому телефонному разговору. Да еще, как он понял, молодую женщину. Впрочем, в рейхе давно не делали различия между мужчиной, женщиной и подростком. А практика определения приговора еще до судебного заседания существовала уже с 1942 года.

* * *

Сразу после окончания юридического факультета Петер Кристиан был направлен на работу в Евгенический Верховный апелляционный суд, заседавший в северо-западном пригороде Берлина. Здесь, в Шарлоттенбурге в мощном тяжеловесном здании с колоннами и пилястрами рассматривались дела последней инстанции, касающиеся улучшения немецкой расы В этих стенах не выносились суровые приговоры: виновные в нарушении Нюрнбергских расовых законов карались в другом месте. Здесь же решались вопросы стерилизации германских граждан на основании «Закона о предотвращении появления потомства с наследственными заболеваниями». Евреи и полукровки также не являлись клиентами ЕВАСа.

Заседание Евгенического суда больше походило на врачебный консилиум. Не было ни обвинителей, ни защиты, не произносились длинные речи на публику. Народных заседателей заменяли эксперты, теоретики немецкой евгеники, видные ученые, такие, как знаменитый профессор Зютт – психопатолог с мировым именем С их помощью судейской коллегии из двух или трех человек предстояло окончательно определить, может ли данный субъект иметь право на потомство. Петеру импонировало то, что здесь не принимали скоропалительных решений и зачастую вопрос откладывался для дополнительного изучения.

И все же, изучая такие работы, как «Расовая гигиена немцев» Пауля Германа или «Бракосочетание и расовые основы» Людвига Леонхардта, он не мог себя убедить в том, что безоговорочно их принимает.

Он вспомнил свое последнее дело.

Это было поздней осенью сорок третьего года. В зал ввели молодую девушку, и все сразу обратили внимание на ее привлекательность. Она испуганно озиралась, вздрагивая от прикосновений, и была очень подавлена, а когда ее подвели к высокой кафедре с двумя судьями в мантиях и беретах, совсем растерялась. Судьи ЕВАСа чаще привыкли видеть перед собой людей с пониженным интеллектом, неприятных внешне, злобных или жалких. Такие исключения, как девушка по имени Лилиан, бывали здесь очень редко.

Петер начал быстро просматривать ее дело. Сегодня оно было уже третье по счету, и он по какой-то причине не успел с ним ознакомиться заранее. Скоро он понял его суть – глухота Глухота, которой страдала Лилиан от рождения, вполне подпадала под закон о наследственных заболеваниях. Более того, она вместе с наследственной слепотой была в нем четко прописана наряду со слабоумием, шизофренией и десятком других душевных недугов.

История Лилиан была печальной. Это история любви молодого аристократа, вернувшегося с фронта инвалидом, и простой девушки, работавшей в военном госпитале сиделкой в палате тяжелораненых. Она не только выходила летчика, оставшегося без обеих ног, но вернула ему желание жить, а сама, как это иногда случается, полюбила его. Родители оберлейтенанта поначалу очень благосклонно относились к ней. Это был их единственный сын, и они видели, какое благотворное влияние оказывает на него глухая сиделка, как много времени она уделяет их Гюнтеру. Они не могли и помыслить, что между молодыми людьми такой разной социальной принадлежности может возникнуть взаимное чувство.

Между тем Лилиан умела читать по губам, а летчик за долгие месяцы лечения научился понимать многие ее Жесты. Когда он встал на протезы, она учила его ходить. Несмотря на глухоту, Лилиан обладала звонким голосом. Смеясь, она радовалась его успехам, а позже ему довелось узнать, что и плачет она так же, как все нормально слышащие люди.

В тот день, когда Гюнтер фон Крейпе объявил своим родителям, что намерен жениться на Лилиан Горн, в ее жизни началась черная полоса. Отношение к ней родителей летчика сразу переменилось. Мать Гюнтера, занимавшая значительный пост в Немецкой социальной службе, потребовала от сына отказаться от своего решения Она развернула активную деятельность, в том числе и в госпитале, где работала Лилиан. Прежде всего она обвинила девушку во всяких гнусностях, целью которых было влезть в их семью, а когда поняла, что желание сына неколебимо, написала заявление в Евгенический суд города Лейпцига, где и началась вся эта история.

Пускай ее сын женится, но детей от этого брака не будет! Она не желает внуков от Лилиан Горн.

Более того, мамаша фон Крейпе начала усиленно собирать компромат на всю родню Лилиан. Особенно она упирала на седьмой пункт «Десяти заповедей выбора супруга», разработанных фюрером для нации еще в тридцать четвертом году:

«При выборе своей жены всегда обращай внимание на предков! Ты роднишься не только со своей супругой, но также и со всеми ее предками. Достойные потомки могут быть только у достойных предков. Богатство ума и души в такой же степени наследуется, как цвет волос и глаз. Дурные черты передаются по наследству точно так же, как земля или имущество. Ничто в мире не может сравниться в своей ценности с семенем одаренного рода; дурное семя нельзя переделать в хорошее. Поэтому не женись и на хорошей девушке из плохой семьи».

Шестой пункт был также взят ею на вооружение:

«Являясь немцем, выбирай супругу только своей или родственной крови! Там, где подобное встречается с подобным, торжествует подлинная гармония… Чем более непохожи смешиваемые элементы, тем быстрее наступает разложение. Оберегай себя от такого разрушения. Подлинное счастье возникает только из гармоничной крови».

– А как насчет пятого пункта?! – кричал в ответ Гюнтер. – «Женись только по любви! Деньги – тлен и не дают долговечного счастья. Там, где нет божественной искры любви, не может быть ценного брака». Это ведь тоже слова Гитлера!

Лейпцигский евгенический суд под мощным напором Вильгельмины фон Крейпе и ее супруга, влиятельного промышленника и группенфюрера СА, удовлетворил их иск и рекомендовал стерилизацию. А поскольку закон запрещал браки между стерилизованными и нестерилизованными гражданами рейха (последние могли бы иметь детей, так нужных нации, но в случае таких браков лишались этой возможности), то дальнейший вопрос решался сам собой.

Но Гюнтер не отступился. Он подал апелляцию в Верховный суд, забрал свою невесту и уехал в Берлин. Напоследок он заявил матери, что, если они проиграют это дело, он сам пойдет на стерилизацию и все равно женится на Лилиан.

И вот он сидит позади нее, а испуганная Лилиан через сурдопереводчика отвечает на вопросы судей.

– Я не подпишу этого решения, – неожиданно заявил Петер председателю судейской коллегии, когда они уединились в совещательной комнате. – Это бесчеловечно – лишать женщину возможности иметь детей.

– Ты не имеешь права не подчиняться, Кристиан! – заорал на него старший имперский советник юстиции Айзенлор. – Сейчас не сороковой год, черт побери. На нас уже и так косо смотрят из Шенеберга из-за постоянных отлагательств и доследований. Подписывай вердикт!

– Нет.

– Почему?

– Ее родители не глухие. Значит, говорить о наследственной глухоте нет никаких оснований. Ее история – лишь несчастное стечение обстоятельств, которые, я уверен, никак не отразились на генном уровне. Это не наш случай, господин Айзенлор, и Лилиан вполне может иметь нормальных детей.

– Чего ты упрямишься, Кристиан? – перешел от крика к уговорам председатель коллегии. – Тебе-то что от всего этого? Ну, не будет у них своих детей, возьмут чужих. Из одной только Польши в рейх на онемечивание вывезли триста тысяч. И еще столько же планируется. Отборный материал со всеми нордическими признаками. Хватит и на эту пару.

Петер понимал, что в деле Лилиан Горн замешаны большие деньги отца Гюнтера. Это вызывало у него еще большее неприятие навязываемого решения.

– Господин Айзенлор, я напишу особое мнение в вердикте.

– Да ты пойми, что мы последняя инстанция! Кому прикажешь рассматривать твое особое мнение? Господу Богу, что ли?

– А вы поймите, что… – Петер не мог подобрать нужных слов и вдруг ляпнул: – У колченогого от рождения доктора Геббельса шестеро детей, да еще на стороне найдутся! И никому что-то не пришло в голову стерилизовать этого «тевтонского карлика»!..

Воцарилось молчание. Секретарь, заполнявший какие-то бумаги, испуганно поднял голову. Они с Айзенлором уставились на Петера, осмысливая произнесенные им слова.

– Вы что-то сказали? – вкрадчиво поинтересовался старший имперский советник.

Петер молчал. Потом он подошел к столу, поставил свой росчерк в бланке судебного решения и вышел из комнаты.

Этот случай мог иметь для него далеко идущие последствия. Соответствующая бумага, заверенная двумя свидетельскими подписями, была послана вверх по инстанции и легла на стол президента Народного суда. Петера вызвали в Шенеберг.

– Разогнать бы эту вашу говорильню, – мрачно глядя на молодого помощника судьи, проворчал Фрейслер.

В руках он держал донос на Петера. Его нисколько не раздражало высказывание этого молодого человека в адрес Геббельса. По своим обширным каналам он знал, что и за «бабельсбергским бычком» ведется тайное наблюдение гестапо, а значит, и он не из касты неприкасаемых. Да и сам по себе этот доктор философии, забравший в рейхе в свои руки столько несвойственных ему функций, что, куда ни кинь, везде нужно было согласование с ним или с его людьми, не внушал Роланду Фрейслеру никаких симпатий. Если фюрер был пуританином и на словах, и на деле, то этот «тевтонский сморчок», призывавший всю нацию к аскетизму, роскошествовал в своем имении в Шваненвердере, устраивая там го вечера, то балы, и при этом по многу раз просматривал им же запрещенные для немцев американские кинофильмы вроде «Серенады Солнечной долины».

– Чем вы там занимаетесь? По три дня переливаете из пустого в порожнее, рассматривая дело какого-нибудь шизофреника или морона, – продолжал ворчать президент. – Хочешь работать у меня? – вдруг спросил он. – Заниматься настоящими делами?

От неожиданности Петер смог лишь кивнуть.

– Решено. Только учти, в этих стенах, – Фрейслер обвел взглядом свой кабинет, – ничто не ценится так высоко, как преданность. Сначала – фюреру, потом – мне. Что касается остальных, – он помахал бумажкой, имея, вероятно, в виду «карлика», – то их мы рассматриваем через призму нужности фюреру. Сегодня ты гауляйтер или рейхсминистр, а завтра дерьмо собачье. Почему? Потому что у нас в рейхе расстояние от Капитолия до Тарпейской скалы еще меньше, чем в Риме.

* * *

Поезд неторопливо стучал на стрелках, посылая в ночь короткие гудки. Ни одной светящейся точки за окном.

Петер вспомнил Эрну. Сколько же лет прошло с того момента, как они расстались? Семь. Ровно семь лет. И уже больше пяти лет, как прервалась их переписка, Он постарался отогнать эти воспоминания. Они никак не соответствовали тому, для чего он сейчас ехал в Мюнхен – город своей юности.

Поезд с затемненными вагонами шел на юг через Лейпциг и Франкфурт, делая значительный крюк в сторону запада. В районе Эрфурта Петер видел зарево и слышал отдаленный гул. Тогда они остановились и простояли несколько часов. Вечером следующего дня, проезжая Нюрнберг, пассажиры наблюдали сплошную дымовую завесу над городом.

– Они летают над Германией, как у себя дома, – тихо сказал кто-то из коридорных курильщиков – Скоро проводникам останется объявлять только названия развалин: «Развалины Лейпцига, господа! Кому выходить у развалин Лейпцига, поторопитесь».

Только к утру двадцать седьмого января их паровоз, стравливая пар и давая короткие свистки, остановился у перрона мюнхенского вокзала. Петер вышел на знакомую площадь и увидел зенитные пушки. Целый ряд домов здесь был разрушен. Мимо, по талому снегу, который никто не убирал, прошел большой отряд добровольцев противовоздушной обороны. В основном это были женщины, пожилые мужчины и даже старики с седыми бородами и старомодными кайзеровскими усами. На головах у них красовались каски различного образца: пожарные с алюминиевым гребнем на макушке, полицейские из тонкой, крашенной в черный цвет жести, «шлемы гладиаторов» с увеличенной задней юбкой, прикрывавшей всю шею и частично плечи, конусообразные чехословацкие, круглые русские… В руках они несли ведра, мотки свернутых пожарных рукавов, лопаты.

Сразу с вокзала Петер поехал в Народный суд, где пожилой председатель по фамилии Бергмюллер представил ему его товарищей по судебной коллегии. Они действительно оказались молодыми людьми. Один – его звали Эрвин – так и рвался выказать свою преданность столичному судье, командированному самим президентом. Он заглядывал в глаза и не знал, как угодить. Второй, напротив, был замкнут и сдержан. Петер почему-то сразу решил, что этот парень с легкостью подпишет смертный приговор, причем именно потому, что будет убежден в его справедливости. Звали его Рейнхард.

– Кто назначен от адвокатуры? – спросил Петер.

– Артур Глориус Старая лиса, прекрасно знающая, что от него требуется, – сказал Эрвин. – Будете общаться с ним, приготовьтесь к выслушиванию латинских цитат и прочей дребедени. Недавно он защищал одного психа…

– Вы меня простите, Эрвин, – перебил его Петер, – но где я могу ознакомиться с делом? Следствие закончено или еще нет?

– Не получено признание, поэтому следователь просит еще пару дней. Впрочем, там не с чем особенно знакомиться, господин судья. Два десятка страниц, из которых заслуживают внимание меньше половины Сейчас дело находится здесь, а обвиняемая в Штадельхейме. Вы знаете, где это?

– Я прожил в Мюнхене около четырех лет Правда, не был здесь с тридцать восьмого года.

– Тогда некоторых районов не узнаете, – сухо заметил Рейнхард. – Впрочем, тюрьма не пострадала.

В это время Эрвин вынул из своего стола тоненькую серую папку и помахал ею.

– Завтра вам выделят отдельный кабинет, а пока садитесь за мой стол, господин Кристиан.

– Благодарю, но я только что с поезда и хотел бы взять дело в гостиницу. Это возможно?

– Разумеется, но только до утра. Распишитесь вот здесь. Где вы решили остановиться?

– В «Венской». Там мне должен быть заказан номер. Надеюсь, она не пострадала? – повернулся Петер к Рейнхарду.

Тот пожал плечами и углубился в изучение каких-то бумаг. Петер раскрыл свой портфель и сунул в него протянутую Эрвином папку. Они условились встретиться завтра в десять утра.

Через два часа Петер сел на диван в своем номере и положил на колени серую папку с надписью: «Дело № 724 Измена, саботаж».

По пути сюда он прошел пешком по некоторым особенно знакомым местам своей юности. Постоял у груды засыпанных снегом кирпичей на месте кинотеатра «Каир». Проходя мимо Хофгартена, видел, как подростки стаскивали в огромную воронку ветки и расщепленные останки старых вязов. Приближалась двенадцатая годовщина «Национальной революции», и через пару дней на улицах, вероятно, снова вывесят флаги. «В последний раз», – подумал Петер.

Он открыл папку и увидел на первой странице подклеенную по краю фотографию молодой улыбающейся женщины в темном платье. Ее черты показались ему знакомыми. Может быть, она походила на известную киноактрису? Он минуту вглядывался в смеющиеся глаза и вдруг заметил, что его руки, державшие папку, дрожат. Петер отогнул фотоснимок и прочел на его обороте: «Эрна Вангер, июнь 1944».

Он мгновенно все понял и испытал ужас.

Эрна! Та самая девочка в красном берете, весело размахивавшая портфелем. Та, что оставила самый яркий след в воспоминаниях его молодости. Воспоминаниях, ассоциирующихся в его душе со всем хорошим и радостным, что было до войны. Ничто в последующей его жизни не могло ни затмить их, ни сравниться с ними.

Пускай их любовь была недолговечна, но она была настоящей. Она не умерла до сих пор. Иначе отчего он уже полчаса сидит, закрыв рукой лицо, и бесконечно шепчет: «Не может быть!»

Он отчетливо вспомнил их расставание. Они улыбались друг другу и говорили «До скорой встречи». Неужели он вернулся сюда через семь лет, чтобы судить ее? Чтобы лишить жизни ту, которая шептала ему: «До скорой встречи» – и заботливо поправляла шарф на его шее? Кто так решил? Как и почему чудовищные обстоятельства могли сложиться так противоестественно?

Петер вскочил и стал метаться по номеру. «Что делать? Что делать? Что делать?» Почти не отдавая себе отчета в своих действиях, он схватил трубку телефона и стал набирать номер междугороднего коммутатора. Через пятнадцать минут переговоров и ожиданий он наконец услышал резкий скрипучий голос:

– Фрейслер слушает.

– Господин президент, это Кристиан.

– В чем дело?

– Господин президент, я не могу вести этот процесс. Я должен быть отведен. Я…

– Что вы там мелете?

– Я лично знаком с обвиняемой.

– Та-а-ак, – протянул голос в трубке. – Что значит «знаком»? В каких вы отношениях?

– Мы дружили. Еще в школе…

– Когда виделись в последний раз?

– Семь лет назад.

– Состояли в переписке?

– Да… То есть нет… То есть она прекратилась уже несколько лет…

– Так в чем же дело, Кристиан? Я тоже лично знал Вицлебена, и это не помешало мне отправить старого негодяя на виселицу. В последнее время нам часто приходится судить известных людей, сделавшихся предателями. Если все судьи станут просить отвода, кто будет работать?

– Но господин президент…

– Прекрати истерику, Кристиан, и принимайся за Дело. Ты, конечно, можешь написать официальный рапорт на мое имя, но я бы не советовал тебе этого делать. Работай и не вздумай там выкинуть фокус!

В трубке раздались гудки.

Уже через час Петер проклинал себя за этот звонок. Он только что чуть не совершил предательство. Он думал только о себе, о том, в какую попал ситуацию, совершенно забыв о самой Эрне. Ведь именно через него судьба дает ей единственный шанс, а он хотел отказаться от своей миссии. Да, но что же он может сделать? Что от него зависит?

Петер схватил папку и стал быстро читать.

«24 января 1944 года около семи часов утра обервахтмайстер Зигфрид Кранк (12-й участок охранной полиции) задержал при попытке прикрепить на доску объявлений на Максимилианштрассе прокламацию антиправительственного содержания некую Вангер Эрну Элеонору, 1922 года рождения, оберхельферину ДРК. Последняя пыталась вырваться и убежать, но была схвачена и доставлена в 12-й участок ОРПО, а через час передана в гестапо. На предварительном допросе Вангер не созналась в авторстве прокламации и в своих намерениях…»

Он пролистнул несколько страниц и нашел ту самую листовку – большой смятый и надорванный с краю лист хорошей белой бумаги со словами, выведенными печатными буквами: «ФЮРЕР, ВЫ НЕ РАЗ ГОВОРИЛИ…» Из дальнейших материалов дела Петер узнал следующее.

В пять часов в то злосчастное утро сторож продовольственного магазина, расположенного напротив доски объявлений, видел из своего окошка молодую женщину. Она прикрепляла кнопками к доске довольно большой лист бумаги. При этом женщина опасливо озиралась по сторонам. Сторож не обратил внимания на этот эпизод, не выходил и не интересовался содержанием объявления. Полицейский же, задержавший Эрну, зафиксировал другое время: семь часов. На допросе задержанная уверяла, что подошла к доске с целью повесить объявление своей знакомой по работе. Увидев оторванный и трепещущий на ветру лист, она своими кнопками стала укреплять его, не вникая в содержимое написанного. Проходивший мимо обервахтмайстер обратил внимание на испуг женщины, вызванный его появлением. Прочитав прокламацию, он мгновенно сориентировался и задержал фройляйн Вангер, пытавшуюся в тот момент вырваться и убежать. При обыске в ее сумочке действительно был обнаружен листок с просьбой откликнуться родственников некой Урсулы Геттинген или тех, кто что-либо знает об их судьбе. Дальнейшая проверка подтвердила – сослуживица Вангер, работница Красного Креста Урсула Геттинген, действительно просила свою подругу по пути с работы повесить ее объявление. Допрошенный агентом гестапо сторож на очной ставке опознал в Эрне Вангер ту самую женщину, которую видел из окна рано утром. Графологическая экспертиза прокламации оказалась затруднена тем, что весь текст был выведен плакатным пером средней ширины печатными буквами. Тем не менее эксперт-графолог по некоторым характерным признакам пришел к заключению о возможном авторстве Вангер относительно изъятой прокламации и тех, что были обнаружены ранее.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36