Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Девяностые: сказка

ModernLib.Net / Кузнецов Сергей Юрьевич / Девяностые: сказка - Чтение (стр. 2)
Автор: Кузнецов Сергей Юрьевич
Жанр:

 

 


      - Ничего, обучишься, - говорит Андрей, - дело типа нехитрое. Поверь мне, через пять лет каждая домохозяйка будет серфить. Все просто: для почты есть "Пегаска", там все понятно, а про "Нетскейп" я сейчас объясню. Вот сюда пишешь урел, вот на линк кликаешь мышкой и переходишь по ссылке на другую страницу. Гипертекст, знаешь?
      Глеб кивает. Он не знает этих слов, но со временем выучит. Надо только вспомнить, каким ты был двенадцать лет назад, четыре факториал, круг по двенадцати точкам, типы бесконечности - потому что все эти слова - Пегаска, Нетскейп, урел, линк, гипертекст - придумали такие же затюканные мальчики, верящие, что в качестве основания системы счисления двенадцать логичнее десяти, а лучший способ запомнить человека - это выучить, во что он одевается. Пегаска - это Pegasus Mail, программа для получения и отправки электронной почты, урел - это URL, адрес страницы в мировой паутине, мировая паутина - часть сети Интернет, основанная на гипертекстах, гипертекст - текст, где есть ссылки на другие тексты в Интернете, Интернет - компьютерная сеть, придуманная такими же ребятами как и мы, солью земли, городской элитой, настоящими учеными, потенциальными героями "Полдня XXII век".
      - А вот тут букмарки. - продолжает Андрей, - то есть закладки. Вносишь адреса, куда часто ходишь. Вот тебе для затравки парочка: "Марусины русы" и Snowball Home Page. Хоум пэйдж, хомяк по-нашему, - это такая страница, которую каждый себе может сам завести.
      - А что такое Snowball?
      - Это типа ник Снежаны. А "Марусины русы" - заметки о русском Интернете Марусиной, то есть Маши Русиной. Хотя на самом деле она не Маша, и не Русина.
      - А кто?
      Андрей пожимает плечами.
      - Не знаю. И, типа, никто не знает. Шварцер удавился бы, чтоб ее найти.
      Отлично. Шесть человек и еще двое: Маша Русина, которая не Маша и не Русина, и Шварцер, про которого неизвестно ничего, кроме фамилии. С этими людьми Глебу предстоит работать. Хрустальный проезд, дом пять, квартира двадцать четыре, факториал четверки, дважды двенадцать. Номер дома совпадает с номером школы и равен числу пальцев на одной руке. Последнее, конечно, случайность, отступление от чистоты математической абстракции.
 

3

      Удивительное все-таки дело эти старые песни. Раньше, когда слышал Визбора, всегда думал про Ирку, а недавно поймал себя на мысли о Марине. Хотя какое же она лесное солнышко, они вдвоем в лесу ни разу и не были.
      Емеля, в миру Михаил Емельянов, незаменимый, по словам Шаневича, кладезь ценных кадров, выключает стереосистему, снова берется за телефон. Сотовый Вити Абрамова, бывшего одноклассника и нынешнего босса, молчит уже два дня.
      Сотрудники глухо ропщут, мол, неделю назад пора было зарплату выплатить. Ропщут, но знают: бизнес есть бизнес, сегодня денег нет, завтра есть, да и задержки с выплатами вполне переносимы: неделя, две - не то, что у бюджетников. Вот в газетах пишут: в провинции по полгода денег не платят. Как же там люди живут? Емеля готов терпеливо разъяснять ситуацию всем вместе и каждому в отдельности, но раз от разу злится все больше: Абрамов приноровился уезжать в срочные деловые поездки, едва наступало время платить. Всякий раз заверял Емелю: деньги будут в банке завтра, в крайнем случае - послезавтра, но потом проходила неделя, и Абрамов как бы случайно возвращался в тот самый день, когда нужная сумма падала на счет. Емеля был почти уверен: шеф просто знает, когда можно вернуться, знает - и перекладывает на Емелю малоприятную обязанность успокаивать недовольных сотрудников.
      Емеля открывает холодильник: из глубины веет ледяной пустотой. Зима, пустынная зима. Белое безмолвие. Все стремится к теплу от морозов и вьюг. Одинокий пакет молока стоит напоминанием о Ирке. Емеля вспоминает булькание, шуршание мюслей, белое море в глубокой тарелке, звяканье ложки, женский голос. Вспоминает ту пятницу - ударило, словно впервые.
      Сидели, как всегда смотрели "Белое солнце пустыни". И вдруг Емеля перехватил взгляд Ириных карих глаз из-под длинных ресниц, не предназначенный ему взгляд через стол, туда, где сидел Абрамов. Оба сразу поднялись, точно уже давно двигались синхронно, точно их тела уже притерлись друг к другу. Не отрывая взгляда от экрана, где Абдулла готовил первый штурм, они направились к двери и только там заметили друг друга. Абрамов открыл дверь, Ирка вышла, пьяновато покачивая бедрами. Юбка колыхалась чуть ниже коленок, цокот каблуков по кафельному полу заглушал стрекотание суховского пулемета и шепот голосов, повторявших каждую реплику. Емеля механически поднес стакан к губам, все еще глядя на закрытую дверь. Водка обожгла пищевод, он вздрогнул, взгляд словно отделился от тела, проник сквозь дверь, взлетел по лестнице - туда, где возле единственного окна полуподвального офиса курили Абрамов и Ирка. Они стояли рядом, и Емеля почувствовал на губах сухой, горячий поцелуй и, словно он был одновременно мужчиной и женщиной, ощутил как набухают соски под купленным в Вене бюстгальтером, как его рука обнимает Иркины плечи. Слышал прерывистое дыхание, шепот Прекрати, не сейчас. Вот она отстраняется, и еще прерывающимся голосом говорит: Зажигалка есть? Щелчок Zippo, ментоловый вкус во рту, мужские пальцы сжимают грудь, рука скользит по бедру. Оставь, сумасшедший, что ты делаешь. Недокуренная сигарета падает на пол, тяжелый, глубокий вздох - такой знакомый, такой громкий, что Емеля не понимает, как не слышат остальные. Не сейчас. Цокот каблуков, лязг двери. Ирка оборачивается, словно продолжает начатый разговор. Емеля уже не разбирает слов. О чем они могут теперь говорить? Оставь, сумасшедший. Не думай об этом. Не сейчас.
      "Федор, Петруха с тобой?" - сказала Светка Лунева совсем рядом. Емеля механически повторил: "Убили Петруху, Павел Артемьевич, Абдулла зарезал", - и поднялся. Длинная сигарета с покрасневшим от помады фильтром еще дымилась на полу курилки. Раздавил ногой, потом долго смотрел в окно, выходившее в маленький бетонный колодец. Сквозь решетку вверху виднелся остов черного дерева, едва освещенный желтым фонарем. Звуки выстрелов сюда не доносились.
      Вернулся в комнату, уже Луспекаев, побросав в море басмачей, заводил мотор. В груди заныло, как в первый раз, когда понял, что Верещагин вот-вот взорвется. Ирка сидела рядом со Светкой, но, словно почувствовав взгляд, подняла голову.
      Он так и не узнал, когда она поняла: он знает - в этот момент или уже вечером, дома. Раздевалась в спальне, руки на секунду задержались на застежке бюстгальтера, поймала его взгляд и ответила - полувопросительно, полупризывно. Емеля, не говоря ни слова, отвернулся к стене.
      Слова так и не были сказаны. Каждую пятницу Настасья брела в прибрежных волнах под девять граммов в сердце постой не зови, кто-то пьяно ронял слезы, приговаривая: Какой фильм, бля, какой фильм. Все шло по-прежнему, только через две недели Абрамов сказал: едет на важный банковский семинар, хочет, чтобы Ирка, главный бухгалтер, поехала с ним. Емеля только кивнул и пожал плечами, словно его это не касалось. Что поделать, разлуки, увы, суждены всем нашим встречам, подумал он.
      Вечером, когда Ирка снова заговорила о командировке, сказал: Пусть Костя эту неделю у моих поживет, - а Ирка сказала: Ну, если хочешь… - хотя раньше старалась не подпускать Емелину мать к сыну.
      Не гляди назад, не гляди. До поворота, а дальше - как получится. Завтра будет новый день, чужой, как супермаркет, что открылся по соседству, неуместный, будто летающая тарелка среди коммерческих ларьков и кооперативных палаток, где сонные продавщицы, опухшие продавцы, жильцы едва обогреваемых калориферами клетушек даже среди ночи привечали бедного и богатого, пенсионера и бизнесмена - любого, кто брал свою бутылку сомнительного алкоголя. Двери супермаркета распахивались сами, словно заманивая прохожих в подпольный храм неведомой секты. Новый магазин торговал не продуктами и напитками - вакуумной нарезкой и водкой "Абсолют" он причащал новой жизни. Там нет места алкогольному братству, зато много денег, силы и славы.
      Двери бесшумно смыкаются за спиной, Емеля входит в кондиционированную прохладу. Одинокий холостяцкий ужин, думает он.
      Вероятно, Ирка считала: они не разводятся из-за Кости. Или - потому что Емеля готов терпеть измену, лишь бы его мать раз в два месяца воспитывала внука по своему усмотрению. Ирка наверняка презирала его за это - она не знала: если бы не Марина, он давно бы уже развелся.
      Интересно, помнит ли она Марину Царёву? Они не были подругами, но четырем девочкам в классе волей-неволей приходилось общаться. Узнала бы она Марину при встрече, спустя столько лет? Он - не узнал, как чуть позже Глеб не узнал его самого. Ну, Глеб за летние каникулы умудрялся забыть друзей, чего уж удивляться теперь, когда видятся раз в год, - но в себе Емеля был уверен. Спроси кто, сказал бы - узнает Марину с первого взгляда. Часто вспоминал ее эти годы, единственную девочку из класса, что как сквозь землю провалилась после выпускного. Полгода не решался звонить, а позвонив, услышал: переехала и не оставила телефона. Почему-то думал: она давно в Америке, заодно с Оксаной и многими другими, кто с ним учился в "керосинке", а может - где-то в бизнесе, как Ирка, Абрамов, он сам. Меньше всего ожидал увидеть в окошке банка, куда протянул карточку и паспорт. В ожидании авторизации рассматривал знакомый плакат про степени защиты долларовой купюры, и только услышав неуверенное Емеля? поднял глаза.
      Даже тогда он ее не узнал. Лицо, волосы, голос - все изменилось, разве что глаза те же - но раньше он никогда не видел их так близко.
      - Ты меня не помнишь? - спросила она. - Я - Марина Царёва.
      Конечно, он помнил. Ирка была с Абрамовым в очередном подмосковном пансионате, Емеля посадил Марину в свою "тойоту". Разноцветные блики неоновой рекламы плясали на фасадах соседних домов. В супермаркете взяли "Бифитер", две бутылки швепсовского тоника, сейчас все пьют джин-тоник, ты разве не в курсе?
      Открывая дверь, почувствовал предательскую дрожь в глубине живота, чуть ниже пупка: впервые приводит домой женщину, когда Ирка в отъезде. Сидели на кухне, он разливал джин по стаканам. Марина почти не пила, почти не говорила, и Емеле пришлось за двоих, шаг за шагом восстанавливать прошедшие годы: институт, роман с Иркой, бизнес с Абрамовым. Пил стакан за стаканом, почти не пьянея, пытаясь понять, что случилось, - как могла Марина так измениться, куда делась юная девушка, первая красавица 10 "Г" класса, из-за которой Лешка Чаковский и Валерка Вольфсон дрались у гаражей позади школы. Емеля всегда знал: эта девушка - не для него, и чувство это исчезало медленней, чем падал уровень "бифитера" в бутылке. Поднялась и сказала мне пора, помог поймать машину, остаться не предложил - побоялся: откажет.
      Ни Ирке, ни Абрамову не рассказал об этой встрече, ни о ней, ни о новых свиданиях. Лишь Оксане, на две недели прилетевшей из Штатов, сказал, мол, встретил Марину, а Оксана даже не спросила, как у нее дела.
      И вот Емеля стоит, разглядывая замороженные овощи, думает, как тяжело после каждого возвращения Ирки заходить с ней вместе в супермаркет, вспоминать, как был здесь с Мариной. Кидает в сетку мексиканскую смесь, потом туда же - джин и тоник, словно еще надеется дозвониться до Марины.
      Домашний не отвечал, Емеля даже позвонил ей на работу, но только набрал номер - вошла Светка с какой-то платежкой, трусливо повесил трубку. Вечером перезвонил из дома, но Марина уже ушла.
      Все шло наперекосяк. Он отлично помнит: за день до отъезда Абрамова на счету было десять тысяч баксов - хватило бы заплатить хотя бы части сотрудников. Но когда Светка поехала в банк, выяснилось: Виктор накануне снял все деньги. Это уже ни в какие ворота, и Емеля три дня в праведном гневе названивает Абрамову на сотовый, готовясь к объяснениям. Рожа, мол, не треснет, Виктор Николаевич, развлекаться с моей женой на деньги фирмы, а мне же отдуваться? Впрочем, злость мало-помалу проходит - и к тому же не сегодня-завтра должен прийти очередной транш по одному договору, который Абрамов вот уже полгода мутит с Крутицким.
      Емеля ставит овощи в микроволновку, и только тут замечает мигающий огонек автоответчика. Звонила Светка Лунева, и с первых слов Емеля понимает: что-то не так. Плохо слышно, он с трудом разбирает слова. Похоже, с договором какие-то проблемы, надо срочно связаться с кем-то из партнеров. Сделать это может только Абрамов, и Емеля снова набирает номер сотового, снова слышит механический голос абонент временно недоступен.
      В самой глубине его существа зарождается новое, почти незнакомое чувство. Глубоко спрятанное, оно с каждой минутой поднимается выше, словно пузырь гнилого воздуха со дна темного подмосковного болота. Такое непривычное, что Емеля не сразу понимает, что за судорога сводит внутренности.
      Под раздражением, ревностью и злостью огромным шуршащим цветком распускается страх.
 

4

      Сколько ангелов уместится на конце иглы? Можно ли их сосчитать? И если нет, следует ли предположить, что средневековые схоласты задолго до Кантора догадались о существовании несчетных множеств?
      Сколько человек может жить в одной квартире? А сколько - жить и работать? Может ли Глеб Аникеев запомнить все имена и лица, голоса и манеру одеваться, сетевые ники, то есть прозвища, е-мэйлы, то есть электронные адреса, домашние телефоны, если у них есть другой дом, кроме общего дома с общим адресом Хрустальный проезд, пять, двадцать четыре?
      Один за другим, чтобы не забыть: Илья Шаневич, большой, рыжеволосый, в вечно расстегнутой рубашке. Хозяин квартиры, владелец издательства "ШАН", названного, похоже, в его честь, издатель журнала, где Глеб работает верстальщиком. Андрей, флегматичный, непредсказуемый, доброжелательный, главный редактор журнала, у которого даже нет названия. Бен, улыбчивый, в рубашке с большим воротником, в клешах, диско в наушниках - программист, отвечает за работу местной локальной сети и прочие технические вопросы. Ося, фланелевая рубашка, взлохмаченная борода, анархо-сатанизм, взмах руки, словно отгоняет муху. Что он делает в Хрустальном, Глеб не понимает. Нюра Степановна, секретарша Шаневича, пучок на голове, сигарета в углу рта, лиловая помада. Постаревшая героиня Эльдара Рязанова, случайно попавшая в мир аутичных программистов и безалаберных бизнесменов. И, наконец, Снежана: короткие маечки, громкий голос, большие серые глаза, манеры Таниных подруг.
      А кроме того - Арсен в ермолке, какие-то люди в деловых костюмах, проходящие мимо Нюры Степановны в кабинет Шаневича, черные музыканты, девочки-группи, лидер группы "Мароккасты" Муфаса, антрацитово-черный, с растаманским дредом, с легким акцентом, с громовым, под стать Шаневичу, голосом.
      Андрей рассказал, как Муфаса первый раз появился в Хрустальном. Двери никогда не закрывались, вот он и вошел, спросил Илью. Ему сказали, что Ильи нет, он остался ждать. Посидели, покурили ганджа, через три часа пришел Шаневич, оказалось: Муфаса ошибся домом, искал другого Илью. Но к этому моменту уже выяснилось: Муфаса не просто так, а лидер "Мароккастов", московской команды негров-пидоров.
      - В каком смысле - пидоров? - немного обиженно спросил Глеб, гордившийся отсутствием гомофобии.
      - В смысле - голубых, - ответил Андрей. - Черных голубых. Шаневич хочет "Мароккастам" и "АукцЫону" сделать совместный концерт, сегодня вечером пойдем их слушать в "Пропаганду".
      - А Шаневич и концертами занимается?
      - Мы тут всем занимаемся.
      Что такое "Пропаганда"? Это типа новое место, объяснил Андрей. Его те же люди сделали, что держат "Кризис жанра". Глеб кивает - как обычно, когда не понимает, о чем речь. На ВМиК это здорово помогало сдавать экзамены.
      Сколько человек может влезть в одну "мазду", если Шаневич сядет за руль, Снежана заберется на переднее сидение, а все остальные втиснутся сзади? Они не ангелы, их нетрудно сосчитать: шесть человек. Шаневич, Снежана, Бен, Глеб, Андрей и Нюра Степановна.
      А менты не повяжут? спрашивает Глеб. Разве что внутренние, отвечает Снежана, потому что она уже прочитала "Чапаева и Пустоту" и знает все про внутреннюю Монголию и внутренних ментов. Зачем я с ними еду? думает Глеб. Впрочем, понятно зачем: иначе придется вернуться домой и лечь на диван. Полустертый узор обоев параллельным переносом размножается даже там, куда не проникает взгляд, телевизор манит бессмысленным сериалом. Что угодно лучше такой жизни, уговаривает себя Глеб и слушает, как Бен, счастливо улыбаясь, рассказывает охуенную историю, как Гоша Штейн едва не сел.
      - Ехал в говно пьяный на своем "саабе", тормознули, он, как обычно, стольник баксов менту, не глядя. А ему - выйти из машины, руки на капот, спецотряд по борьбе с коррупцией в ГАИ. Тащат в отделение, берут в коробочку, протокол…
      - И он подписал? - спрашивает Шаневич.
      - А куда бы он делся? Пять здоровых мужиков, руки заломали… Любой бы подписал.
      - Я бы нет, - уверенно сказал Шаневич. - Но я бы и денег не давал.
      Любой бы подписал. Много лет назад Глеб, Абрамов и Вольфсон обсуждали, сломаются ли они под пытками в КГБ. Главное, сказал Вольфсон, не попадаться. Кажется, Чака с ними в тот раз не было. Точно - не было.
      Они любили рассуждать про пытки. Глеб как-то приволок в школу один латиноамериканский роман - про пятерых зеков в камере. Сидят, рассказывают, кто за что сел, кого как пытали. Читая, все примеривал на себя - а ты бы выдержал? Слава богу, отвечать на этот вопрос никому из них так и не пришлось. Даже тем, кто раскололся.
      - Потом все было очень круто. Пять кусков грина - и все дела. Уж я не знаю, сколько адвокат взял себе, сколько до судьи донес, но Штейн под его диктовку написал прекрасную объяснительную: "Подавая документы, я достал из паспорта какие-то бумажки, и, не обратив внимания, что среди них была купюра в сто долларов США, дал ее подержать стоящему рядом сотруднику милиции. В этот момент меня вытащили из машины и предъявили обвинение в даче взятки". Круто, правда?
      - Ну, знаешь, - говорит Снежана. - Может, для Штейна пять штук - не очень большие деньги.
      - У него понтов типа больше, чем денег, - отвечает Шаневич.
      - Кто такой этот Штейн? - спрашивает Глеб Нюру Степановну.
      - Ну, человек такой, - отвечает она, - к Илье ходит. Не то выборами занимается, не то - риал эстейтом.
      Голос тихий и бесцветный, не то - усталый, не то просто безразличный. Снежана сует в магнитолу кассету, приходится перекрикивать музыку. Глеб снова спрашивает:
      - А почему тебя зовут по имени-отчеству?
      - В шутку. Все напились на майские, по приколу стали звать друг друга: Илья Генрихович, Андрей Сергеевич, Иосиф Абрамович - а ко мне привязалось.
      Я все оставил на потом, я говорил себе, кричит на переднем сиденье Снежана. Окно открыто, волосы развеваются по ветру, почти касаются Глебова лица. Кто такой Иосиф Абрамович? спрашивает он. Ося, поясняет Нюра.
      Сколько лет Нюре Степановне? Почему только к ней привязалось имя-отчество? Почему даже платье, нормальное, наверное, даже модное платье, выглядит на ней так, будто она достала его из пыльного чемодана, где вещи хранились со времен советской власти?
      И крыши видели закат, и стены помнили войну, подпевает Снежана. Типа, приехали, говорит Андрей.
      Вываливают на улицу, следом за Шаневичем идут к зарешеченному входу, протискиваются сквозь толпу. Разноцветные джинсы, проколотые брови, короткие, как у Снежаны, майки, голые животы. С тех пор, как я развелся с Таней, я ни разу не спал с женщиной, думает Глеб и вдыхает запах духов, табака, пота.
      - Я Шаневич, со мной пять человек, - говорит Илья, охранник открывает решетчатую дверь, Глеб вспоминает старую шутку: когда площадь лагерей и тюрем превысит пятьдесят процентов площади страны, лояльные граждане окажутся за решеткой.
      Кого сегодня считать лояльными гражданами? Были коммунисты и были диссиденты, были молодые ребята, соль земли, городская элита, любители Самиздата, "Иностранной литературы" и синеньких томиков "Библиотеки поэта". В девяносто первом году кто-то кого-то победил, власть поменялась, борьба закончилась. Сколько процентов сегодня сидят за решеткой? Где находится эта решетка? Не у входа ли в клуб "Пропаганда", где разноцветные джинсы, проколотые брови, запах духов, табака и пота, молодые ребята, прочитавшие Солженицына уже в "Новом мире", а скорее - вовсе не читавшие? Они возбужденно улыбаются, пробираются ко входу, за решетку, которая отделит их от пыльных московских улиц, от пенсионеров, просящих милостыню у метро, от научных сотрудников, заполняющих заявки на гранты в разоренных лабораториях, от опустевших квартир, обитатели которых переселились кто на дачу, кто - за границу.
      Сколько народу может набиться в клуб? Можно ли запомнить их лица? Зал "Пропаганды" больше кончика иглы, но и посетители - не бесплотные ангелы, совсем напротив: у них есть тела, как правило - молодые, потные, пахнущие духами и табаком. Их тела вытесняют воздух из пространства, трудно дышать, трудно запомнить хоть кого-нибудь.
      Вот невысокий рыхлый парень, в круглых, как у Джона Леннона, очках.
      - А, Тим, привет, - говорит Андрей, - знакомься, это Глеб, наш, типа, новый верстальщик. А это Тимофей, ты о нем слышал, конечно.
      Скорее читал: редкий выпуск "Марусиных рус" обходился без упоминания знаменитого дизайнера Тима Шварцера, заклятого врага таинственной Маши Русиной. Маши Русиной не существует в действительности, можно представить ее блондинкой или брюнеткой, полной или худой, красивой или дурнушкой. Тим Шварцер смотрит сквозь круглые очки, протягивает руку, пахнет по?том и табаком, но все равно - остается всего лишь персонажем, человеком, про которого пишет Маша Русина, девушка, которая не существует. Ее нереальность - виртуальность, как говорят в Хрустальном, - отбрасывает тень на Шварцера, превращая его в такого же виртуального персонажа, как и она сама.
      Я ничего не знаю о Шварцере, думает Глеб, я могу придумать о нем все, что угодно. Может, он женат, а скорее всего - нет. Наверное, он гей, стыдливый, стеснительный гей, приходящий на концерт "Мароккастов", чтобы набраться смелости.
      Столики сдвигают к стенам, трое здоровых негров встают перед микшерским пультом. Муфаса с гитарой, двое на барабанах. Барабанов много, разнообразных форм и размеров. Они начинают петь двадцать второго июня, ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началася война. На мотив, знакомый с детства, положены африканские ритмы, но в этом нет ни издевки, ни, как выражалась Таня, стеба. Просто черные братья поют старые советские песни. Русские тоже иногда играют джаз.
      - Ты скажи, когда будем журнал делать? - спрашивает Тим. - Может, сегодня обсудим?
      - Сегодня Илья вроде собирается в "Экипаж" заскочить. Давай лучше завтра.
      - Многие считают, - объявляет в микрофон Муфаса, - раз мы негры, мы должны играть регги. Надо сказать, в Марокко отродясь не играли регги, да и негров в Марокко не так уж много, но, идя навстречу просьбам наших московских друзей, мы включили в свой репертуар одну песню Боба Марли.
      Вступают барабаны. Несколько секунд кажется - это и в самом деле будет регги, но потом ритм становится жестче, и Муфаса, перехватив поудобней стойку микрофона, быстрым речитативом орет:
       Я хочу быть железякой, словно сионистский лев
       Я хочу быть железякой, словно сионистский лев
       Я хочу быть железякой, словно сионистский лев
      И двое других подхватывают:
       Ай-энд-ай, ай-ай-ай
       Ай-энд-ай, ай-ай-ай
       Ай-энд-ай, ай-ай-ай
      Публика смеется. Барабаны замолкают, и музыканты выкривают "Айон - Лайон - Зайон". Каждый - только одно слово, но все быстрее и быстрее: айон-лайон-зайон-айон-лайон-зайон-айонлайонзайон.
      Снова - барабаны, и музыканты в три глотки повторяют первую - и единственную осмысленную - строчку. Народ вовсю танцует, Глеб уже не видит ни Тима, ни Андрея, зато откуда-то сбоку вдруг выскакивает Снежана, зачем-то скидывает туфли и, махнув Глебу, бежит в самую гущу танцующих. Глеб кивает, снимает ботинки, задвигает их под стол и отправляется за ней. Краем глаза он замечает Нюру: та потягивает коктейль у барной стойки. Рядом с ней - высокий крепкий мужчина в неуместном дорогом костюме - Глеб, кажется, однажды видел этого человека в Хрустальном.
      Снежана скачет, чуть придерживая подол, короткая юбка то и дело взлетает, ноги в белых чулках отбивают ритм по грязному полу "Пропаганды", лицо раскраснелось, волосы растрепались, вместе с Муфасой и его друзьями Снежана орет:
      - Я хочу быть железякой, словно сионистский лев!!!
      Последняя дробь, восторженный вопль публики, Снежана падает на Глеба.
      - Во-первых, пойдем искать мои туфли, - говорит она, - во-вторых, я хочу водки.
 

5

      Когда я говорю я хочу водки, я не имею в виду просто алкогольный напиток. Это такое состояние души хочуводки, и оно многое в себя включает. Оно только называется так - я хочу водки - наверное, в память о том времени, когда я, четырнадцатилетняя девчонка из хорошей СЭВовской семьи, воровала у родителей бутылки польской "зубровки" и экспортной советской "Кубанской", а потом пила из горла с Пашкой и его друзьями в подъездах и скверах Москвы, замершей в ожидании перемен, словно Виктор Цой в финале "АССЫ". Мы пили водку и с каждым глотком все сильнее и сильнее чувствовали себя льдом под ногами майора, а я старалась не думать, что все эти майоры наверняка бывают дома у моего отца или, по крайней мере, ездят с нами в одном лифте. С каждым глотком я забывала, как появилась в Москве и чувствовала: все песни, которые мы пели и слушали, - все они про меня.
      Все песни, которые я слушаю, - про меня. Я в самом деле хочу быть iron like lion in Zion - как ни переводи, это звучит гордо. Мои босые пятки отбивают ритм по дощатому полу "Пропаганды", я - как Ума Турман, поднимаю руки, прикрываю глаза. Я хочу водки. Я хочу, чтобы все сегодня смотрели на меня.
      Через час мы выходим наружу. Вижу, Нюра и ее Влад садятся в роскошный "джип-чероки", дожидавшийся в арке напротив. Заметив нас с Глебом, Нюра машет рукой: мол, мы поехали, пока. Мы идем вниз по переулку, останавливаемся на углу Маросейки и Архипова.
      Вон там, говорит Глеб, синагога. Мои одноклассники туда ходили, но в советское время за это можно было огрести.
      Я в курсе: я училась в Москве. Пила водку с панками по скверам и подъездам, изображала пай-девочку СЭВовским папикам на семейных торжествах, прислушивалась, как нарастает крик, рвется наружу. Я хотела быть льдом под ногами майора, я хотела уйти из зоопарка, я хотела убить в себе государство.
      Я вернулась в Москву через шесть лет. Лед растаял, майор переоделся в штатское, звери сами разбежались, да и государство, похоже, сдохло само. А я по-прежнему хочу водки, хочу быть железом, как лев на Сионе, хочу быть Умой Турман, хочу быть собой.
      Мы едем на заднем сиденье раздолбанных и воняющих бензином "жигулей", Глеб нерешительно обнимает меня за плечи, я вытягиваю ноги в белых чулках, жалею, что в полумраке машины плохо видно, тереблю подол. Внутри меня нарастает крик, все эти годы - нарастает крик, внутри меня - пустота, гулкое эхо.
      Ты знаешь, что у меня под юбкой? спрашиваю я, глядя в упор. Глеб смущен, он не помнит "Основной инстинкт", он хороший мальчик из хорошей семьи, geeknerd, я узнаю? таких по обе стороны океана. Я чуть-чуть отталкиваю его, потом немного раздвигаю ноги и громко говорю: Ни-че-го, - и схлопываю колени.
      Я хочу быть Шэрон Стоун, хочу быть камнем, железом, львом, льдом. Внутри меня вибрирует пустота, которую нечем заполнить. Ни-че-го, повторяю я, как символ пустоты, понимаешь?
      Глеб не понимает. Я объясняю ему как маленькому: Пелевина читал? У меня ведь не пизда, а совокупность пустотных по своей природе элементов восприятия.
      Немногие женщины называют пизду - пиздой. Глеб напуган, я улыбаюсь. Я немного пьяна, мне кажется: еще чуть-чуть - и все сойдется, все получится, все сбудется. Зато у меня очень красивые чулки, говорю я, приподнимаю подол, показывая кружевную резинку.
      Глеб тянется к моему бедру, я ударяю его по руке, со всей силы. Он вскрикивает.
      Я так не люблю, говорю я. Вообще не люблю, когда мне туда что-нибудь кроме хуя суют.
      Извини, говорит Глеб.
      Мне становится его жалко. Я не хочу быть Шэрон Стоун, у меня не приготовлено ножа для колки льда. Я смотрю на Глеба, пухлые губы, большие глаза, сутулые плечи. Теперь он сидит, обхватив себя руками. Я придвигаюсь к нему, еле слышно говорю: Знаешь, почему я не люблю, когда руками? У меня мачеха была лесбиянка, и она попыталась меня изнасиловать.
      Мы едем по ночной Москве, куда-то на Сокол, а я рассказываю, как умерла моя мама. Здесь, в главном городе Совета Экономической Взаимопомощи, в неофициальной столице Варшавского Договора, умерла от аппендицита, на даче у друзей. Я не люблю вспоминать об этом, но чувствую - сейчас надо рассказать эту историю. Вовсе не потому, что я ударила Глеба - просто сегодня такой вечер, все одно к одному, надо рассказывать, прижиматься всем телом, чуть-чуть задирать юбку, показывать эластичное кружево на фосфоресцирующем в полумраке бедре.
      Мы вернулись в Болгарию, говорю я, а через два года отец женился на американке. Она работала не то в "Сане", не то в "Хьюлетт-Паккарде", мы втроем уехали в Силиконку, в Калифорнию.
      Я не думала тогда, что снова увижу Москву. Я хочу водки не скажешь по-английски - и, выходит, часть меня осталась здесь, в промозглом городе, где пели Егора Летова, ненавидели коммунистов, готовились к погромам и голоду. Я думаю, отец был рад отгородиться от воспоминаний Атлантическим океаном - или, может быть, Тихим, это с какой стороны смотреть.
      Я рассказываю Глебу, как ко мне приставала моя мачеха - и внутри меня нарастает хохот. Моя история - словно пародия на сказки о падчерицах, словно вывернутая наизнанку феминистская страшилка об отчимах, насилующих несовершеннолетних девочек.
      Я, кстати, была вполне совершеннолетней - хотя алкоголь в Калифорнии мне еще не продавали.
      За окнами "жигулей" проносятся тусклые огни Москвы, редкие по западным меркам вспышки ночных реклам. Чем дальше от центра - тем тоскливей, но я все равно люблю этот город.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15