Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Воин Заката - Дай-сан

ModernLib.Net / Ван Ластбадер Эрик / Дай-сан - Чтение (стр. 16)
Автор: Ван Ластбадер Эрик
Жанр:
Серия: Воин Заката

 

 


      Приземистые воины и существа с гребнями на головах темной волной накатили на берег, и риккагин Эрант отослал двоих гонцов в тыл за подкреплениями.
      Пехотинцы, отчаянно отбиваясь, мало-помалу отходили от берега под мощным напором пикинеров.
      — В реку! — крикнул риккагин Эрант, и его конники бросились в порозовевшую воду в попытке обойти противника с флангов.
      Он построил своих людей клином, чтобы они оттеснили плотную стену пикинеров, заставляя их наталкиваться друг на друга.
      Рука у него уже устала рубить.
      При виде успешных действий конницы пехотинцы под крики своих риккагинов восстановили боевые порядки и начали постепенно продвигаться вперед.
      Сквозь оглушительный грохот битвы риккагин Эрант расслышал какие-то крики и увидел отряд воинов, переправлявшихся через реку прямо напротив него под предводительством человека, ехавшего на каком-то черном создании — таком черном, что на него было больно смотреть, — командующего центральными силами Дольмена.
      Это был мужчина огромных размеров, с обсидиановыми глазами. Длинные черные волосы, расчесанные на прямой пробор, напоминали крылья хищной птицы. У него над головой, чуть позади, среди потока снежной крупы плескались два ярких знамени. Присмотревшись, риккагин Эрант разглядел изображение на шелке: алая ящерица, извивающаяся на черном поле, и алые языки пламени у ее ног.
      Воин Заката почувствовал это раньше, чем кто бы то ни было, и весь подобрался. Где-то в недрах сумятицы лязгающего металла, плоти, крови и внутренностей. Напор неисчислимого воинства — главная его забота на протяжении всего утра — таинственным образом ослаб.
      Он присмотрелся. Мертвоголовые все еще переправлялись через реку, смешиваясь с гребенчатыми воинами и пикинерами. Но теперь они передвигались не плотной стеной, а двумя линиями, и их крики разносились эхом над шумом битвы. Они о чем-то переговаривались между собой и показывали направо.
      Приложив руку в перчатке из шкуры Маккона ко лбу, Воин Заката прищурился, вглядываясь в темную точку чуть дальше, вниз по реке. Теперь он различал черный силуэт, проявляющийся из снежной мглы. Он начал пробиваться влево, чтобы оказаться поближе.
      Существо вошло в реку в глубоком месте с очень сильным течением, примерно в двух сотнях метров от Воина Заката, напротив каменистого мыса, выступавшего в воду на этом берегу.
      Он отчетливо разглядел холодные оранжевые глаза, которые как будто пульсировали огнем, прожигающим снежную пелену, и услышал зловещий вопль, разнесшийся над бурными водами.
      Маккон.
      Но Воин Заката находился еще слишком далеко от того места. Хотя он и рубил, как одержимый, налево и направо, пробираясь через колышущееся море извивающихся, уворачивающихся тел, продвинулся он ненамного — настолько плотно был забит этот берег.
      Маккон двинулся вперед, размахивая лапами со страшными загибающимися когтями. Его клюв то судорожно открывался — и тогда во рту виднелся короткий серый язык, — то с треском захлопывался. Его завывания отражались от воды, словно плоские камни, запущенные по поверхности.
      Кири на своей желтой луме отвлеклась от побоища, быстро огляделась, натянула поводья и, пришпорив своего скакуна, устремилась вдоль берега к мысу.
      Сверкающим клинком она пробивала себе путь по этой узкой полоске земли. Ее лума отшвыривала копытами мертвоголовых воинов и приземистых пикинеров.
      Ее глаза горели неистовым огнем, зрачки расширились от возбуждения и страха. Взмахом меча она рассекла надвое подбиравшегося к ней противника. Ее сердце бешено колотилось. Она смотрела в злобные глаза Маккона, добравшегося уже до середины реки.
      Она натянула поводья на самом краю, ее лума встала на дыбы, а в мозгу у нее пылала одна мысль. Она выкрикнула в сторону реки:
      — Я — Кири, Императрица Шаангсея. Я вызываю тебя на бой. Ибо отмщение должно свершиться, и ты должен ответить на мой призыв!
      Она извлекла из складок одежды короткий нож в парадных ножнах, который всегда носила на животе, и отшвырнула его через плечо. Потом соскочила с седла и, сильно оттолкнувшись, нырнула в воду.
      Воин Заката, медленно, но верно пробивавшийся к Маккону, увидел Кири, услышал сквозь шум битвы ее слова и, покопавшись в обрывках памяти — не своей, а того, другого, — понял, что должно сейчас произойти.
      Вода в реке, бурлившая от ледяной крупы и поднявшегося ветра, закипала перед приближающимся Макконом. Воин Заката увидел, как Кири вынырнула и поплыла к поджидавшему ее чудовищу.
      В кипящую воду.
      Ее голова вдруг исчезла с поверхности, словно что-то утянуло Кири на дно. Лишь на мгновение ее белый кулак задержался над бурлящей водой, а потом и он тоже исчез посреди темного пятна, расплывающегося перед Макконом.
      Воин Заката издал отчаянный боевой клич и бешено завертел огромным мечом. Он уже не был собой — он превратился в машину для убийства, несущую смерть. И даже мертвоголовые воины, не знавшие страха, отступали перед его свирепым напором, пытаясь избежать гибели, несущейся к ним неудержимым приливом.
      Маккон хлопнул ладонями по неспокойной поверхности воды, и она поднялась воронкообразным столбом, обдав брызгами его морду с клювом. Он запрокинул голову к вершине этого столба, и перед его нечеловеческими оранжевыми глазами возникло лицо Ламии, Кей-Иро Де, полуженщины-полузмеи, морской богини, покровительницы Шаангсея.
      Она восстала из столба воды — Кей-Иро Де с чешуйчатым телом громадной змеи, увенчанным женской головой с мертвенно-бледной кожей и ниспадающими волосами-водорослями.
      Потом голова Ламии повернулась, и она встретилась взглядом с Воином Заката.
      Хоть это и не было для него неожиданным, он все равно застыл, потрясенный, глядя в лицо Кири, свирепое и безмятежное. У нее на губах промелькнула ленивая улыбка, и, опять повернувшись к Маккону, Кей-Иро Де обвилась кольцом вокруг его мускулистой, пульсирующей фигуры.
      Все туже и туже сжималось скользкое тело, сдавливая вопящее и бьющееся в воде чудовище, сильные руки которого оказались прижатыми к телу. Он делал отчаянные попытки вцепиться клювом в туловище обвившейся вокруг него змеи.
      Маккон кричал, призывая кого-то, и вот в туманной мгле, что окутывала противоположный берег, показался еще один массивный силуэт.
      Смертоносным вихрем Воин Заката прорубил себе путь через боевые порядки врага; перед ним хрустели сокрушаемые кости, а за спиной оставались лишь стоны умирающих.
      А тем временем кольца Ламии переместились выше, сдавив толстую шею Маккона. Глаза его вылезли из орбит, но он все-таки извернулся и вцепился клювом в ее чешуйчатую шкуру. Глаза у Кей-Иро Де сверкали, как молнии, а губы ее растянулись в полуулыбке-полуоскале. Маккон начинал задыхаться.
      Воин Заката уже прорвался сквозь последнюю вражескую цепь на отмели у берега, и тут он увидел второго Маккона, входившего в воду прямо напротив него.
      Маккон, сражавшийся с Кей-Иро Де, дернулся изо всех сил, но Ламия лишь еще туже сжала свои смертоносные кольца. Послышался отрывистый треск, прозвучавший отчетливо, словно громовой раскат, и голова у Маккона свесилась набок.
      Ламия издала трубный вопль торжества и взмыла вверх. Из ее ран обильно текла кровь. А уже через мгновение она пропала под серыми водами реки.
 
      Молнии вспарывали тусклые низкие облака. Ледяной снегопад приобрел серебристый, металлический оттенок. День потемнел, помрачнел, атмосфера сделалась давящей и холодной.
      Странного вида воины с гребнями на головах хлынули через переправу. Их вел человек под развевающимся черным знаменем с алой ящерицей. Они устремились к месту чуть выше по течению — туда, где оборона войска людей выглядела наиболее слабой.
      Оками, возглавлявший один из буджунских отрядов, в срочном порядке переговорил с тремя другими дайме — им надо было пересмотреть уже согласованную тактику.
      Они начали перемещать свои отряды по равнине на подступах к берегу, чтобы взять в клещи и разгромить авангард мертвоголовых, угрожавших прорвать первую линию обороны.
      Еще множество вражеских воинов дожидались своей очереди на переправе на том берегу, поскольку во всех прочих местах глубина не позволяла перейти реку вброд.
      Моэру и Боннедюк Последний скакали вдоль берега, собирая и уводя силы людей к тому месту, куда военачальник под черным знаменем вел своих воинов. Уворачиваясь от удара пикой, Моэру потеряла равновесие и соскользнула с коня. Она подала Боннедюку знак, чтобы он ехал дальше без нее. Убедившись, что с ней все в порядке — она уже возглавила группу пехотинцев и бросилась вместе с ними в воду, — он ускакал.
      Воин Заката подкрадывался ко второму Маккону, двигаясь по течению влево. Чудовище пока еще не замечало его, и он очень надеялся, что так оно и будет до нужного момента.
      Темные очертания твари пульсировали среди тумана и розовой снежной крупы. Вонь от Маккона доносилась даже сюда, на середину реки. Воин Заката плыл без особых усилий; ему не мешали ни сильное течение, ни тяжесть доспехов и оружия.
      Он осторожно направился к отмелям, пользуясь в качестве прикрытия высоким тростником, и выбрался на берег.
      Передним расстилалась равнина, усеянная скарбом полумиллиона воинов.
      Вражеский лагерь.
      А впереди, на расстоянии в полкилометра, виднелись неясные очертания огромного соснового леса, черного и безвозвратно обугленного, — леса, где скрывался Дольмен.
      Он побежал по берегу, скользя в грязи, которую тающие лед и снег смывали в серо-коричневые воды реки.
      Одним броском он приблизился к Маккону.
      Воспоминания о схватке Ронина в Городе Десяти Тысяч Дорог. Лицо вопящего Г'фанда, его мертвые вытаращенные глаза. Предрассветный час в Тенчо, когда Ронин ворвался в комнату Мацу… зловещие, равнодушные глаза Маккона… он смотрел Ронину в глаза, одновременно раздирая когтями горло Мацу… ее тело в брызгах крови… обрывки внутренностей…
      И раскаленная добела мощь Оленя в недрах его души — первобытная, яростная, неистощимая — омыла его горячей волной, и он издал страшный вопль, и Маккон обратил к нему испытующий взгляд холодных оранжевых глаз, похожих на маяки. И он подумал еще, тот ли это Маккон… Хотя он и знал, что все они каким-то непостижимым образом связаны между собой и один представляет всех остальных, он все же надеялся, что это именно тот, который стал причиной стольких смертей и страданий.
      Огромный меч просвистел в воздухе, и голова Маккона дернулась назад. Беззвучно открылся клюв. Чудовище ударило по мечу и тут же взвыло от боли и ярости. Раньше оно не боялось металла. Но это был не обычный меч, а Ака-и-цуши, и Маккон, сразу поняв, что к чему, начал остерегаться клинка, уворачиваясь от стремительных выпадов и пытаясь приблизиться, чтобы достать противника страшной когтистой лапой. Его толстый хвост бился из стороны в сторону.
      Маккон сделал внезапный бросок в попытке прорваться сквозь защиту, но Воин Заката выставил меч вперед, сжимая его обеими руками, как обычно держат кинжал. Сине-зеленый клинок вошел в грудь Маккона, и Воин Заката повел его вниз, вскрывая твари живот.
      А потом удар страшной силы сбил его с ног. Он увидел, как Маккон зашатался, как затряслись его массивные ноги, когда он, завывая от боли, безуспешно пытался вытащить клинок, обжигавший его шкуру и внутренности. Опустившись на колени, Маккон начал заваливаться на бок, и только теперь Воин Заката впервые увидел его кровь — вязкую, тягучую жидкость, вытекающую из рваной раны.
      На него опустилась тень.
      Третий Маккон.
      Чудовище загадочно улыбнулось и нависло над ним, протянув когтистые лапы. Он попытался откатиться в сторону, но расставленные ноги Маккона помешали ему.
      Потом до него вдруг дошло, что он не ощущает цепенящего холода, который едва не прикончил Ронина в двух предыдущих схватках с Макконом. Он вспомнил слова Боннедюка Последнего, сказанные им Ронину перед отплытием из Хийяна на поиски Ама-но-мори:
      «Пока тебе еще не одолеть Маккона». Но он уже не Ронин. Снова где-то в глубинах его существа взревел Черный Олень, и вместе с этим могучим воплем пришло осознание того, что теперь они с Макконом равны.
      Маккон взвыл, и Воин Заката увернулся от мощного удара когтей.
      Ударом неимоверной силы он сбил Маккона на землю.
      Он молотил по его лицу, а память о Мацу переполняла его, как аромат благовоний, туманной пеленой застилала ему глаза. Он не обращал внимания на приближающиеся к нему лапы даже тогда, когда они сомкнулись у него на горле.
      Он продолжал бить Маккона, глядя в зловещие глаза с черными щелями зрачков. Услышав хруст сломанного клюва, он возликовал про себя и ударил еще раз.
      Клюв рассыпался на куски, отлетевшие ему в лицо. Горячая кровь Мацу и обрывки ее плоти тошнотворным дождем залили Ронину глаза. Омерзительная, чудовищная голова моталась из стороны в сторону.
      Но тут Маккон схватил его когтями за горло и резко сдавил. Воин Заката как раз сделал вдох, и у него в легких было еще достаточно воздуха. Он опять замахнулся и всадил сразу два кулака в рыхлую рану. Вырвав из месива плоти обломок клюва, от которого во все стороны разлетались брызги черной холодной крови, он резанул острым обломанным краем Маккону по глазам. Неровные зубцы рассекли глазные яблоки.
      Он почувствовал укол когтей, погрузившихся ему в шею, и наклонился пониже, надавив всем телом и продолжая кромсать тело Маккона обломком его же клюва. Плоть отходила длинными кровоточащими полосками. Когти вонзились глубже. Маккон задергал лапами.
      Не обращая внимания на отчаянные попытки чудовища разодрать ему горло, Воин Заката вонзил зазубренный осколок в правый глаз Маккона — вогнал его, словно пику, добравшись до мозга.
      Огромное тело дернулось под ним, и вверх брызнула кровь, перемешанная с какими-то розовыми и тускло-желтыми ошметками. Он сглотнул и утер лицо предплечьем, не ослабляя при этом давления.
      Маккон содрогнулся в последний раз, изо рта у него хлынула булькающая коричневая жидкость, и лапы отпали от шеи Воина Заката.
      Стоя на коленях над телом Маккона, он напоследок еще раз ударил кулаком по его разбитой морде. Потом поднялся и подошел к тому месту, где из трупа второго Маккона, словно сверкающее надгробие, торчал его меч. Вырвав клинок из тела поверженного врага, он вложил его в ножны, развернулся и бросился в реку. Стылая вода сразу же смыла с него запекшуюся грязь. Он нырнул с головой и, отфыркиваясь, вынырнул на поверхность.
      Уже собираясь вернуться на свой берег, он сквозь шум битвы услышал крик где-то выше по течению. Снегопад на мгновение ослаб, и до него отчетливо донеслись звуки, прокатившиеся, как по акустическому каналу, по поверхности реки.
      Противник прорвал оборонительные порядки. Воин Заката прищурился, вглядываясь в предвечерний сумрак, и увидел развевающиеся знамена над бесчисленным войском, выстроившимся клином, которое выбиралось на берег и растеклось по полю перед высокими стенами Камадо.
      Разглядев алую ящерицу на черном поле, он почувствовал, как отчаянно заколотилось сердце, и поплыл вперед, делая длинные, сильные гребки.

* * *

      «Что бы ни происходило сейчас ниже по реке, где берег удерживают буджуны, — подумал риккагин Эрант, — здесь мы проигрываем». Он развернул коня, лоснящаяся шкура которого была вся покрыта пеной, кровью и грязью. Въезжая на небольшой подъем, конь наступил на нескольких раненых.
      Эрант на мгновение застыл в потрясении, обводя взглядом поле боя, являвшее собой монументальную картину торжества смерти. Столько погибло людей… а ведь прошло-то всего полдня.
      Равнина превратилась в шумное море из шевелящейся плоти и перемолотых костей, разлетающейся серой пыли и хлещущей крови. Казалось, самый ландшафт изменился с утра, словно сдвинулись пласты земли: там, где когда-то была необъятная ширь с небольшими перепадами высоты, теперь громоздились холмы — груды тел, кровавая жатва сегодняшней битвы. Ледяная крошка, непрестанно сыплющаяся с хмурого неба, таяла от тепла тел и, смешиваясь с кровью павших бойцов, превращала почву в отвратительную топкую жижу.
      Он рубанул приземистого воина, налетевшего на него, и отсек ему руку, державшую оружие. Он резко натянул поводья коня, наступившего на упавшее тело и раздробившего копытами череп нападавшего.
      Уже не в первый раз он задумался, а не послать ли гонца к буджунам за помощью. Он видел их великолепную, яростную атаку, когда они взяли в клещи мертвоголовых и буквально стерли их с лица земли. Сейчас они сражались ниже по течению, и он повернулся, высматривая, сколько воинов у него осталось — так мало, что он не может себе позволить послать даже одного гонца. Кроме того, маловероятно, что этот гонец уцелеет, пробираясь по полю битвы. Ему остается одно: держаться здесь до последнего, пока не подоспеет помощь.
      «Будь проклят этот риккагин, кем бы он ни был!» — подумал риккагин Эрант. Знамена с алыми ящерицами весь день преследовали его конницу, заставляя его то и дело менять тактику, и все это время численное преимущество противника постепенно сминало его оборону.
      Его переполняли бессильный гнев и тягостное ощущение собственной беспомощности, словно он угодил в громадные неподвижные тиски, из которых не может выбраться, не может вывести своих людей.
      Риккагин Эрант осознавал свой долг, но теперь он уже понимал, что не в состоянии исполнить его. Сегодня на рассвете он выехал на равнину с одной только мыслью: победить. Теперь же ему казались, что победа ускользает от него, как невидимое солнце, тащившееся раненым драконом по неспокойному небосводу.
      Неожиданно волна битвы вынесла к нему Моэру. Она сидела на лошади кого-то из убитых солдат. Пробравшись сквозь грязь и кровавое месиво, она подъехала к нему.
      — Слишком долго он меня держит на месте, этот проклятый риккагин с ящерицами! — крикнул ей Эрант. — Моэру, ты не можешь возглавить конницу? Мне нужно пробраться к штандартам этого риккагина и убить его, пока его войска не заняли наши позиции.
      Моэру кивнула и, пришпорив залитого кровью скакуна, поскакала к обложенным со всех сторон остаткам конницы риккагина Эранта. В живых не осталось уже ни одного командира.
      Окликнув конников, она развернула их плотной дугой и повела во фланговую атаку на приземистых пикинеров. Копыта коней служили им тараном.
      С удовлетворением отметив, что она приняла верное решение, риккагин Эрант натянул поводья. Его конь дернул головой, фыркнул и встал на дыбы. Пора, сказал он себе.
      Он помчался по полю сражения, через завалы разбитых доспехов и розовых костей, к высокому частоколу пик над телами убитых воинов. Вперед, объезжая леса копий, прорубаясь сквозь мародерствующие шайки странных созданий с гребнями на головах, уворачиваясь от свистящих смертоносных шаров мертвоголовых.
      Он рвался вперед в отчаянном, яростном порыве, сея вокруг себя смерть. Пробился через кордон неприятеля, перелетел через дорогу, черную от растоптанных тел. Впереди выросла стена из пик, а за ними уже — развевающиеся на ветру черные знамена с алой ящерицей, стоящей на задних лапах. Он скакал по проходу, ощетинившемуся копьями и мечами, через груды тел, корчащихся и окровавленных. Вперед, расплескивая лужи крови, по хлюпающей трясине из потрохов, сокрушая черепа и хребты, — к черным знаменам, которые были чем-то сродни стае стервятников, уже вьющихся в небе в ожидании поживы. Туда… С железной решимостью Эрант несся вперед, а приземистые воины вопили и цеплялись за него израненными, окровавленными пальцами, хватались за его сапоги, их длинные ногти царапали коню бока и холку. Они размахивали короткими мечами, скользили в трясине, образовавшейся из останков их погибших товарищей.
      Меч его пел в руке, сея смерть и разрушение, вспахивая зыбучий песок битвы, а ледяная крупа била ему в глаза. Борода и брови покрылись розовым инеем. Кровь и мокроты брызгали на него со всех сторон. Летели отрубленные пальцы, руки и головы. В густой морозный воздух, медленно кружась, взлетало оружие, обозначая беспощадную мясорубку его продвижения вперед. А черные с алым знамена по-прежнему победоносно реяли перед ним, словно насмехаясь. Уже совсем близко, на расстоянии в несколько десятков рядов. Он все же добрался. Почти добрался.
      Наконец во вражеских порядках открылась брешь, и риккагин Эрант тут же направил туда коня.
      Боннедюк Последний, бившийся на участке неподалеку от знамен с алой ящерицей, увидел, как риккагин прорвался, пробив оборону противника. Он пришпорил луму и, низко склонившись в седле, тоже принялся пробиваться к черным знаменам.
      Теперь, подъехав поближе, он разглядел, как риккагин Эрант приближается к огромному воину, восседавшему на необычном звере с черной, как ночь, шкурой. Боннедюк предпринял яростную атаку и тоже прорвался сквозь ряды противника, но тут его взгляд упал на Саламандру.
      Он ахнул, и с его губ сорвалось имя, унесенное прочь грохотом битвы.
      Он шепнул что-то луме, подгоняя вперед, мимо корчащихся, извивающихся тел, и, поднявшись на пригорок, оказался совсем рядом со знаменами с ящерицей. Теперь он разглядел этого могучего военачальника. Надменное лицо, холодные обсидиановые глаза, развевающиеся крыльями волосы, слои жира, наращенные как будто специально, чтобы изменить форму характерных высоких скул.
      «Так вот что произошло, — подумал Боннедюк Последний. — Хорошо, что его здесь нет и он не видит этот страшный позор».
      Мысль промелькнула и тут же исчезла. Он снова принялся за рутинную, однообразную работу: разил врагов, заставляя луму помогать ему — пробиваться вперед, лягаться передними ногами, крушить шлемы и доспехи, ломать древки пик. А сам он рубил, не зная устали, налево и направо.
      Через осклизлый гребень — в последнюю впадину. Над головой у него извивались алые ящерицы в окружении языков пламени.
      Он увидел, как Саламандра поднял голову и повернулся на крики своей охраны, предупреждавшие о стремительном приближении риккагина Эранта. Придержав пику одного из охранников, он — этаким небрежным жестом — извлек из складок своего черного одеяния две толстые палочки из полированного дерева, соединенные короткой цепью из черного металла.
      Риккагин Эрант, издав боевой клич, высоко поднял меч и снес голову приземистому воину, который попытался встать у него на пути.
      Боннедюк Последний пришпорил луму и устремился вперед, выкрикивая предостережения атакующему риккагину. Но даже если бы тот и услышал его в грохоте битвы, все равно было уже слишком поздно.
      Саламандра развернул коня и, сделав обманное движение левой рукой, метнул оружие.
      Риккагин Эрант успел заметить только неясный промельк. Он попытался пригнуться, но расстояние было слишком коротким, чтобы успеть среагировать вовремя. Тяжелое дерево ударило его в ключицу, а мгновение спустя металлическая цепь хлестнула ему по плечу. Силой двойного удара его выбросило из седла. Он упал на бок, а нога осталась в стремени.
      Испуганный скакун рванулся вперед, волоча за собой риккагина, прямо на линию пик, над которыми реяли знамена с ящерицами. Хрустнула кость. Нога высвободилась из стремени, и Эрант остался лежать как мертвый, поверх кучи окровавленных трупов, над которыми вились мухи.
      Саламандра уже отвернулся от него, направляя пехоту в небольшую брешь, образовавшуюся в оборонительных порядках войска людей.
      Боннедюк Последний погнал луму через неглубокую лощину, промчался мимо изуродованного бездыханного тела риккагина Эранта.
      Он направлялся прямо к Саламандре.
      Грохот копыт его собственного скакуна отдавался эхом у него в ушах. Он вспомнил о Хинде, который остался за стенами Камадо — в безопасности; Хинд не желал расставаться с ним, но он все-таки подчинился, зная, в чем состоит его долг. Еще он подумал о волшебном устройстве, тикающем в его потертой кожаной котомке в одной из казарм Камадо. Он специально оставил Риаланн там, вполне отдавая себе отчет, чем все это может закончиться. Только теперь он наконец осознал в полной мере смысл своих долгих безрадостных поисков через века и эпохи, за пределами самого Времени.
      Он размахивал иззубренным, почерневшим от крови мечом, к клинку которого прилипли осколки белых костей.
      — Токаге! — крикнул он. — А вот и я! Не меня ли ты все утро искал?
      Медленно, бесконечно медленно в его сторону повернулась громадная голова с обвислыми складками жира, скрывающими черты лица. Черные, ониксовые глаза, тусклые, словно гранит, уставились на него, и толстые губы слегка искривились.
      — Глупость ты совершил, заявившись сюда, — вымолвил Саламандра, и голос его монотонным звуком разнесся над шумом бушующей схватки. — Но я знал, что ты придешь.
      Боннедюк натянул поводья. Недовольный лума взвился на дыбы, пританцовывая на раздробленных черепах убитых, — он хотел мчаться дальше.
      — Представить себе не могу, как тебе удалось избежать смерти, — проговорил маленький человечек.
      Лицо Саламандры не выражало ни гнева, ни удивления.
      — А ты думал, что я ей поддамся? Мне казалось, ты знаешь меня получше. — Он весело хохотнул, а потом вдруг умолк, склонив голову, будто прислушиваясь к этому давно забытому, непривычному звуку.
      Его беспокойно окликнул кто-то из охранников.
      — Встать по периметру, — приказал он негромко. — И смотрите мне, чтобы никто не пробился.
      Воины разъехались, окружив Саламандру и Боннедюка плотным кольцом. Рядом со своим господином остались лишь два знаменосца с черными штандартами, плещущимися на ветру, точно огромные крылья ночной хищной птицы.
      — Нет-нет, — сказал он Боннедюку Последнему. — Странно, что ты не догадался. А я-то считал тебя человеком умным… Выжили только мы. А как? Почему? Подумай! Я, как и ты, заключил договор.
      — С этой тварью. И с помощью его могущества ты промчался через столетия, как зверь, в которого ты превратился. Сколько жизней…
      — Безжалостный ветер задувает свечи. Все они ничего собой не представляли. — Он натянул поводья, чтобы успокоить свое черное чудовище, волновавшееся из-за запаха свежей крови. — Нет, я, пожалуй, поправлюсь: они кое-что собой представляли, но по сравнению со мной это было почти ничего, ибо себя я ценю превыше всех прочих…
      — Если бы здесь был дор-Сефрит…
      На лицо Саламандры на миг набежала тень.
      — Но его здесь нет. Его уничтожили. Да, — подтвердил он, заметив выражение лица Боннедюка Последнего. — Это все же свершилось. Он ушел навсегда. Как он и предрекал, Дольмен уничтожил его, напав в самый неподходящий момент, когда он занимался другими делами. Эта схватка немного отсрочила пришествие Дольмена, но, по-моему, оно того стоило. Больше не будет никаких козней…
      Черный зверь поднялся на дыбы, бешено закатив глаза.
      — Теперь остались только ты и я. Поскольку ты последний из своего племени и ты один можешь сказать Ронину…
      Боннедюк Последний пришпорил луму, возликовав в глубине души, но стараясь при этом сохранить каменное выражение лица. Дольмен не мог не знать о появлении Воина Заката и о том, кем он был раньше, но предпочел не сообщать об этом своим подручным.
      — Конец близок, Токаге! — воскликнул он, приближаясь к черному исполину.
      Сейчас с ним не было Риаланна, и защиты от него не дождаться, но Боннедюк оставался спокоен. Когда-то ему вручили этот священный дар, от которого он не мог отказаться, как не мог отказаться и от мучительных поисков сквозь века — не мог после того позора, который навлек его господин на его народ.
      — Ты произнес мое старое имя! — прошипел Саламандра, и его лицо в первый раз исказилось от гнева. — На колени, ничтожный, ибо лишь на коленях дозволено произносить его!
      Он взмахнул рукой.
      Боннедюк Последний все же успел их заметить.
      Сюрикены. Черные металлические звезды.
      Его ноги уже освободились от плена стремян.
      Он соскользнул с седла.
      Ни на что другое времени не оставалось.
      Он услышал жужжание, словно мимо пролетел рой рассерженных пчел. Два сюрикена вонзились в голову лумы; скакун опустился на колени и завалился на бок, и Боннедюку пришлось откатиться по грязи в сторону, чтобы его не раздавило.
      По липкой, скользкой земле, ощетинившейся разбросанным оружием. Под раскатистый хохот Токаге, под эхо из коридоров Времени, грохочущее у него в голове, под смех, прокатившийся по долгим эпохам, когда он влачил свое жалкое существование, насмехаясь над всеми людьми, добрыми и достойными, кровь которых он пролил. Токаге! Кости, которые он поломал, слезы, смерти, причиной которых он стал. Невыразимая мука.
      Боннедюк Последний поднялся, вскарабкавшись на груду тел, мертвых и умирающих. Нога у него болела, но разум сам по себе отключился от давно знакомой, ставшей привычной телесной боли. Теперь он настроился только на скорбь своего давно мертвого народа. Народа, который не успокоился в вечности. Который взывает о мщении. Народа, опозоренного историей. Опозоренного Токаге, его властелином.
      — Я многому научился в течение веков, — сказал Токаге, обращаясь как будто к себе самому. — Я больше не зверь, что бы ты ни говорил. Я хочу, чтобы ты это понял перед тем, как я тебя убью. Пришел день зла, наступил новый цикл. Я знал это. Все очень просто. Кто одержит победу…
      Боннедюк Последний пошел вперед, не обращая внимания на долетающие до него слова; адреналин растекался по телу, бурлил в руке, крепко сжимавшей меч. Он слышал лишь крики своего опозоренного народа, взывающего к нему сквозь неисчислимые века. Он чувствовал только их муку. Он хотел одного: покончить с этим…
      — Я не стал бы заключать с ним союз, — продолжал Токаге, повернув на мгновение массивную голову, чтобы взглянуть через реку на черный, обугленный лес. — Я не люблю его, эту мерзкую тварь. Ни один человек не способен его полюбить. Он — это уничтожение всего и вся. Но разве у меня был выбор? Либо это, либо смерть…
      Боннедюк Последний буквально физически ощущал устремленные на него взоры своих соплеменников, и их сила передавалась ему, кипела в его крови, и впервые за столько веков он почувствовал, что значит жить. По-настоящему жить. Нет ощущения лучше, полнее…
      «Теперь я то, что я есть», — сказал он себе.
      — На моем месте ты поступил бы так же, я знаю, — задумчиво проговорил Токаге. — Тебе легко обвинять меня. Ты не смотрел в лицо смерти. Не ощущал ее хладных объятий, ты не чувствовал, как уходит сознание, как убывает воля…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18