Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хмельницкий (№3) - Хмельницкий. Книга третья

ModernLib.Net / Историческая проза / Ле Иван / Хмельницкий. Книга третья - Чтение (стр. 17)
Автор: Ле Иван
Жанр: Историческая проза
Серия: Хмельницкий

 

 


— Смотри, никому не говори, куда путь держишь. Не каждый нищий признается, на какое богомолье собирается. Может быть, ты поехал бы в Киев, к святым отцам на учение. Почему бы и нет, разве не поверят сыну полковника, который сам получил духовное образование?.. Словом, смотри, Тимоша, поступай сам как знаешь, ты уже не ребенок. А Филону передай, что Карпо, мол, собирает надежных людей. Пускай и он попытается поговорить с лубенцами в своем полку. В случае чего пойдем к запорожцам, а то и на Дон. Я и среди донских казаков чувствую себя как дома. Вот только бы отца твоего дождаться. Передай Филону, что казаки теперь не будут сдерживать крымских татар, если они нападут. Пускай попотрошат шляхту. Вон сам хорунжий, сынок коронного гетмана Конецпольского, и паны шляхтичи едут сюда испробовать свои силы. Пусть испробуют, хотя бы и с турками. Хватит, навоевались, защищая шляхтичей от голомозых. Пускай теперь сами воюют. По мне, я натравил бы татарскую орду на этих спесивых, высокомерных и ненасытных шляхтичей.

Тимоша молча кивал головой, только в конце разговора спросил:

— А если нападут, отбиваться?

Карло деловито, как старшина, промолвил:

— Всего не предусмотришь… Я в твои годы отбивался…

— В таком случае я тоже буду отбиваться!

Тимошу проводили через яр за монастырские владения два отчаянных казака. Больше всего они остерегались разъездов подстаросты Чаплинского.

А чигиринский подстароста помышлял лишь о том, чтобы закрепить за собой захваченный Субботов. Этот хутор он получил за то, что первым оказал помощь коронному гетману в усмирении взбунтовавшихся хлопов в пограничных районах Речи Посполитой. Если не успеешь закрепить за собой, подоспеют другие, набросятся, как вороны на падаль. Победа должна быть завершена полным разгромом, чтобы и духу Хмельницкого да этого банитованного Кривоноса тут не было.

Правда, посланные подстаростой в Холодноярский лес разведчики не принесли ничего утешительного.

— Нет казаков в этом лесу, — докладывал чигиринский казак Лигор. — Они прослышали, что сам сынок Конецпольского идет навстречу крымчакам. Теперь поднепрянам не до бунтов. А в монастырь нас не пустили.

— С кем вы там говорили?

— С кем же? С Карпом Полторалиха, который охраняет детей Хмельницкого, спрятанных в монастыре. Сказал, что только через его труп войдет туда реестровый казак, если бы даже и захотел помолиться у монастырских матушек.

— Не помолились — ну и дьявол с ними. Значит, неправда, будто бы Полторалиха помогает Кривоносу?

— Так оно или нет, не знаю, — пожал плечами реестровый казак. — Сам Пешта направил его для помощи подстаросте. Карпо — родственник Мелашки, считается побратимом Хмельницкого. Очевидно, как родственник и оберегает сирот.

— Разве нет других, кроме Карпа? Что это вы все — Карпо да Карпо…

— Что же, по-вашему, мы должны разбить стены единственной нашей святыни, которая отстаивает православие от унии? Только разбивать их придется жолнерам. А пан Пешта приказал нам монастыря не трогать…

Подстароста задумался. Такое соседство с Субботовом будет портить ему не только настроение. Посполитые, которых он хотел заставить обрабатывать ему землю, не позволят глумиться над монастырем святой Матрены. Не лучше ли и мне прикинуться таким же богобоязненным?

— Монастыря не трогать! — решительно приказал. — Этот Полторалиха действительно опасный казак. Но если уж ему приходится стеречь детей Хмельницкого, пускай стережет.

— Старший сын полковника, Тимоша, которого пан подстароста уму-разуму учил в Чигирине, подался уже в Киев, собирается учиться в Могилянской бурсе, — сообщил второй разведчик из чигиринских казаков.

Положение семьи Хмельницкого, находившейся в Матренином монастыре, было ясным для подстаросты. Он не был наделен особой сообразительностью, а казаков ему посылал полковник Пешта, и у него не было оснований не верить им. Чаплинский посмотрел на тучи, плывшие по небу, как молотильщик на току: не застигнет ли его в этом лесу ненастье?

— Но если Полторалиха появится в Чигирине, немедленно схватить его и доставить ко мне! Пускай тогда молится, лайдак!..

Казак, которого посылали на разведку, едва сдержался, чтобы не засмеяться. На самом деле с ним разговаривал сам Карпо Полторалиха, возвратившийся от Кривоноса.

— Спасибо тебе, Лигор, если правду говоришь, — искренне молвил Карпо, выслушав рассказ казака. — Конечно, в монастырь мы его не пустим, а если ворвется туда, живым оттуда не выйдет! Людям так и передай: сожгли ляхи хутор Хмельницкого и вот так будут жечь добро каждого нашего хлебопашца, не говоря уже о казаках. Они хотят отнять у нас землю, разграбить наше добро, а нас превратить в быдло! Мы для них только быдло и больше ничего, будь они трижды прокляты! Так и говорите людям. Да вместо вил и граблей лучше бы запаслись ружьями да порохом, пряча их в закромах под зерном. Так и передай…

11

После битвы у Кумейковских озер именем Потоцкого казачки пугали своих детей:

— Замолчи и спи! Слышишь за окном: ж-ж, гр-грр!.. Это кровопивец Потоцкий пришел за тобой. Спи, ж-ж…

Вдруг по Украине разнесся слух, что и сын коронного гетмана Потоцкого, Стефан, правая рука Александра Конецпольского, с королевскими жолнерами движутся уже вдоль Днепра. Они идут на Низ крадучись, как гончие псы, желая скрыть от поселян готовящееся нападение на крымских татар.

— Не знаю, как и понимать пана хорунжего, — удивлялся Адам Кисель, разговаривая с коронным гетманом Николаем Потоцким. — С одной стороны, сенаторы Речи Посполитой запрещают королю затевать войну с ордой, а с другой — разрешили коронному хорунжему отправиться в поход против басурман!

— Пусть это не тревожит пана сенатора, — хладнокровно ответил коронный гетман.

А сын покойного канцлера Конецпольского тем временем почувствовал себя главнокомандующим в этом первом для него самостоятельном походе. Он с горячностью начал поднимать полки реестровых казаков. Они в это время были в староствах не в полном составе, почти половину из них Хмельницкий повел во Францию. И до сих пор еще там находились самые отборные полки реестровых казаков. Коронных войск же под командованием Стефана Потоцкого была всего лишь горсть. Поэтому Конецпольский настойчиво старался привлечь на свою сторону как можно больше казаков. Называли их реестровыми казаками, а принимали всех желающих, не спрашивая, состоят ли они в реестре. Самый большой полк черкасских казаков хорунжий поставил во главе своей армии. Он засылал гонцов в Корсунь, Чигирин, призывая казаков присоединиться к нему вместе с их полковниками и сотниками. А генеральных есаулов Барабаша и Илляша поставил во главе казацкого войска. Князь Вишневецкий, узнав о тяжелом положении с войском у Конецпольского, послал ему около двухсот лубенских казаков.

— Для стычек с крымчаками и мои пригодятся пану хорунжему! — как всегда, чванливо сообщал Вишневецкий. Во главе своего отряда поставил ротмистра Самойловича, отличавшегося казацкой удалью.

С некоторых пор в Лубенском полку было заведено, что веремеевские реестровые казаки числились в сотне Мартына Пушкаренко. Целый полк их ходил с ним воевать во Франции. Теперь Филону вместе с двадцатью хуторянами пришлось присоединиться к ротмистру Самойловичу. Пришлось расставаться со своей молодой женой, с маленьким сыном Семеном.

— Не тужи, Евдокия, так уж нам на роду написано, — утешал он жену, засовывая пистоль за кумачовый пояс. — Ходили в походы деды наши, воевал отец, приходится и нам воевать, женушка моя милая! Может быть, Семенушке нашему не придется воевать, а будет пахать, если не прогонят нас с нашей земли проклятые шляхтичи.

— Когда вернешься, Филонко? Пусть хранит тебя пречистая матерь божья, родной наш. Береги себя, не рвись вперед других!..

Джеджалий весело засмеялся, нежно обняв свою расцветшую после родов молодую жену.

— Буду осторожным, Евдокиюшка моя милая, а как же. Других буду посылать, а сам… Да, может быть, и воевать не придется, а только пройдутся хорунжие, распустив знамена, как индюки хвосты. Так ты и не собирай меня в дорогу, не годится молодухе снаряжать мужа на войну, как говорит наша мудрая матушка Мелашка. А может, на самом деле мне не идти на войну?..

— Тоже выдумал! — вмешалась Богуниха. — Надо идти, сынок. Все равно пронюхают, проклятые, как ты вместе с кривоносовцами помогал Карпу спасать семью Хмельницкого. Вон видишь, как они расправились с Хмельницким! Не постигла бы та же участь и его друзей… Хоть со своими людьми будете. Слава богу, мы с Евдокией не одни тут остаемся. Как-нибудь справимся, не беспокойся о нас.

— Доберемся и мы до проклятого подстаросты Чаплинского! Слыхали, приемную дочь Хмельницких Гелену, как татарин, в ясырь увел.

— Гелену? Может быть, сама напросилась, уж слишком непоседлива она, сказывают люди. А он ведь шляхтич!

— Хоть и шляхтич, но старик! Разве она и у Хмельницких жила не как шляхтянка, матушка моя? Сказывают чигиринцы, будто бы Чаплинский к себе в дом уже забрал девушку.

— Тьфу, сумасшедший! Да в уме ли ты, Филон, такое говоришь при Евдокии… Гелена во внучки ему годится. Проклятые шляхтичи!..

— Так люди говорят, я же там не был. Да от панов шляхтичей всего можно ждать, — закончил Филон этот неприятный разговор. — Так я пошел, матушка. Может, с Ивасем встретимся где-нибудь на перекрестках военных дорог.

Лукерия Богун снаряжала в путь Джеджалиева сына, поглядывая на невестку с ребенком, чтобы не зарыдать. Лукерия представила себя молодой, когда она вот-так же напутствовала своего мужа. Она не плакала, провожая его на отработки к панам, а потом в казацкие походы. Жена должна быть доброй советницей мужу в его неспокойной казацкой жизни, а не обузой. За непосильной работой у колониста шляхтича, захватившего его землю, за бесконечными военными походами он света божьего не видит, не то что жены!

Такая земля, столько хлеба вырастить можно, да и надо! А ты прозябай, не ведая, с какой стороны обрушится на тебя беда. Нет, Лукерия не уговаривала мужа подчиниться панскому надсмотрщику, не проливала слез, когда он уходил казаковать. Еще раз она вложила бы в руки мужа кол, чтобы гнать со двора панских надсмотрщиков…

И как-то радостнее стало на душе у Лукерий от этих воспоминаний. Теперь она этот кол передала бы своим сыновьям, чтобы гнали им панскую нечисть. Было всего в ее жизни — и радости, и горя. Сколько лет она была поводырем у своего слепого мужа, родила ему сына Ивася! Эх-хе-хе!..

Даже покачала головой, словно хотела отогнать от себя эти печальные воспоминания. Посмотрела на небо, выйдя на крылечко, рукой смахнула с глаз горячую тяжелую слезу, беспокоясь о судьбе отправляющихся в поход сыновей.

— Не отпускай от себя Ивася, если встретишь его живым и здоровым. Держитесь вместе, дети, душой будьте едины! Вам еще жить да жить на этом свете. А вместе, сами знаете, один троих стоит. О нас, женщинах, не беспокойтесь, мы ведь остаемся дома.

И в самом деле, райским уголком должен был казаться этот дом. Где-то заплакал ребенок, а дети испокон веков доставляли женщинам не только заботы, но и радость.

…Сын Конецпольского не слыхал этих разговоров, не знал, о чем думают его воины, прощаясь с молодыми женами и матерями. У него одна забота — разгромить крымских татар и турок, напомнить им о достоинстве шляхты и принудить отказаться от получаемой дани. В войне с ордой приднепровские казаки были незаменимыми воинами. Но знатная шляхта воспринимала это как дар божий. Особенно им нужны казаки в войне с татарами. С коронным войском, пусть численно увеличенным, и думать нечего о войне с ними. Коронный гетман и послал жолнеров сыну Стефану как пышную свиту, а не для войны.

Джеджалий задержался на крылечке, издали оглядывая оседланного коня и четырех казаков, которые отправляются вместе с ним. Вдруг он услышал бешеную скачку всадников в прибрежном лозняке. Очевидно, хуторские хлопцы отпросились у родителей, чтобы уйти в первый в их жизни поход. Коронный хорунжий объявил о том, что в этот поход он набирает и молодежь, которая не надоедает шляхтичам своими требованиями равноправия, как старшие, а храбростью превосходит их. Трое взмыленных коней с всадниками скакали прямо к их двору:

— Не Тимоша ли, мама? Да, он!..

И поспешил к дубовым воротам. Первым въехал во двор Тимоша Хмельницкий. Он только у порога остановил коня. Двое казаков придержали своих коней за воротами. По всему видно было, что они вплавь переправились через Днепр. Голые тела казаков были только перетянуты поясами с саблями. Одежда их привязана к седлам. Женщины-казачки привыкли к таким сюрпризам и смотрели на нагих казаков, как на детей в купели.

— Вот и мы! — воскликнул Тимоша, соскакивая с коня. — Разогревали коней после купания в холодной днепровской воде. Здравствуйте, матушка Лукерия! Да я сейчас натяну штаны… Кузьма, лови коня, расседлайте своих и вытрите их хорошенько соломой. Как хорошо, что у Филона и Ивася есть мама! А я…

Лукерия подошла к хлопцу и прижала его голову к своей груди. Трудно было и ей свыкнуться с мыслью, что Ганны уже нет, оплакивала ее, как родную.

Услышав разговор на улице, вышла из хаты и жена Джеджалия. Щеки молодой матери горели, как маков цвет. Она знала Тимошу, познакомилась с ним на своей свадьбе. Даже удивилась, как он вырос за этот год.

— Поскорее одевайся в сухое, Тимко, а то еще простудишься, не приведи бог, — отозвалась она.

— Мне, Евдокия, теперь все равно. Отца до сих пор нет, мать умерла, а коронный хорунжий болтается тут, задумав поход на татар… И не знаю, останется ли отец живым. Охотятся за ним проклятые Потоцкие!

Лукерия повела юношу в хату одеться, не молодухе же заботиться об этом. Достала из сундука одежду сына и протянула Тимоше.

— Ты подожди, Филон, накормим сейчас хлопцев, поговоришь с Тимошей, а потом поедешь, — сказала Лукерия сыну.

Тимоша торопливо одевался, словно и не слышал разговора об отъезде Филона с казаками. Он был поглощен своими мыслями, а постигшее горе заставляло думать о будущей жизни. Молчал, то ли прислушиваясь к советам женщин, то ли решая, как быть. Наконец, когда уже сидели за столом, высказал желание присоединиться к Филону.

— С кем мне сейчас быть, как не со своими! Пойду в казаки, когда-то отец тоже начинал в таком возрасте свой боевой путь. Пойду вместе с вами! Возьми меня с собой, Филон!

Джеджалий посмотрел на жену и на мачеху, словно ждал их совета. Затем стал присматриваться к Тимоше, хотя знал его с пеленок. Еще молод, зелен. А в одежде Ивана вроде взрослее стал, на казака похожий. Заметил, что на губе у него уже пробился шелковый пушок, такой же черный, как и у отца. Глаза горели, а левая рука лежала на рукоятке отцовской парадной сабли, висевшей на кумачовом поясе.

— Сказывают, Тимоша, что перед Чаплинским тебя держали четверо гайдуков? — то ли спрашивал, то ли подзадоривал парня Джеджалий. Тимоша уже может быть хорошим, надежным джурой.

— Не знаю, от злости на них и не разглядел. Жив буду, я его не так высеку! Не помогут ни смалец, ни горячие припарки, — смущенно отвечал. — Коли не возьмешь с собой, все равно поеду следом за вами. Мне с вами только до Запорожья добраться. А там я подговорю запорожцев и пойду с ними вызволять отца!

Заговорились и не заметили, как солнце стало клониться к западу. Филон согласился взять Тимошу в этот поход. А в том, удастся ли юноше уговорить запорожцев принять его, не был уверен. Не то сейчас время — поляки неусыпно ведут наблюдение за казаками из Кодацкой крепости. Кроме того, здесь сосредоточиваются войска под началом коронного хорунжего, задумавшего поход на крымчаков.

— Не время сейчас, Тимоша. После похода Конецпольского я и сам помогу тебе уговорить сечевиков, объединить людей, чтобы спасти твоего отца. Разыщем Мартына, Иван Богуна… А тебя мы назовем Чигиринцем, чтобы скрыть, что ты сын Хмельницкого. Тимоша Чигиринец! Да друзей своих предупреди, не пронюхал бы кто, что сын Хмельницкого участвует в походе шляхты!

— Предупрежу, не маленький. Только надежных людей и в походе тайком буду уговаривать помочь мне спасти отца. В случае чего подамся в Москву. У отца там есть немало своих людей, он говорил, что вступим в союз с московским царем!..

Только в сумерки отправились они в путь, догонять сотню лубенцев, чтобы под Кременчугом присоединиться к казачьим полкам.

12

Библейская мудрость гласит, что Иуда Искариотский повесился, когда осознал подлость своего предательского поцелуя Иисуса Христа. Полковник Пшиемский был ревностным католиком, который в молитвах осуждал это подлое предательство. Но в то же время донос на Хмельницкого расценивал как свой высокий патриотический поступок. И поэтому считал себя первым шляхтичем в стране, патриотом. Но, как и библейский Иуда, он не мог спокойно ни есть, ни спать. Полковнику все казалось, что поднятый им шум так и окончится лишь наскоком Чаплинского на усадьбу Хмельницкого. Не вешаться же ему, как Иуде, из-за этого, а вот напомнить Потоцкому о «тридцати сребрениках», которые он должен получить за свой донос, надо. Хмельницкого он отдал на явную смерть, а где же достойное вознаграждение за это?

— Прошу, ваша милость, пан коронный гетман, понять и меня, — взывал полковник Пшиемский к совести Потоцкого, встретившись с ним при выезде из Варшавы. — Какими страшными окольными путями мчался я из Франции, чтобы предупредить государственных мужей сейма об измене. А какой-то литовский выродок, цыган, а не шляхтич, Данило Чаплинский пожинает плоды…

— Пан полковник, очевидно, огорчен, что владения этого предателя достались не ему? — нервно перебил коронный гетман, ставя ногу на ступеньку кареты. Впереди кареты коронного гетмана выстроились до самых ворот дворца вымуштрованные гайдуки. Два кучера уже замахнулись кнутами на лошадей.

— Не огорчен, но, ваша милость, и о себе должен…

Возмущенный Потоцкий прервал разговор, приказав выезжать со двора. Возможно, в этот момент и он не вспоминал о предательстве Иуды?

Этот разговор Потоцкого с полковником Пшиемским происходил в Варшаве в первые дни филиппового поста, в конце 1647 года. Года небывалых комет, появлявшихся на небе, и спада затянувшейся Тридцатилетней войны, угрожающих примет трагического безвластия в стране.

Но не на новогоднюю прогулку выезжал коронный гетман в таком раздраженном состоянии. В карете с гербами он доехал только до Брод. А там пересел на коня, возглавив регимент кавалерии. В его составе были не только гусары из свиты коронного гетмана. Половина регимента состояла из нескольких сот наемников, испытанных в боях с бунтовщиками немецких рейтар. Они ехали на отборных гнедых лошадях с подстриженными хвостами и гривами, с тяжелыми, в черных ножнах, мечами, как у крестоносцев, с пистолями за поясами и со старинными рыцарскими бердышами. Казалось, что коронный гетман вывел их, как на парад истории, в степи, где уже снова вспыхнули первые зарева пожаров.

В подавлении народных восстаний Николай Потоцкий возлагал большие надежды именно на немецких рейтар. Однако и украинские казаки тоже прошли хорошую школу, принимая участие в войне в Европе. Вооружились новыми самопалами, которые не уступали немецким…

Потоцкий, будучи на сейме, прихватил с собой Самойла Лаща, точно библейский Христос прокаженного, поставил его во главе гусар и гайдуков, отправлявшихся на Украину. Лащ лучше других знал, как воюют казаки! Разве не Лащ обеспечил ему, коронному гетману, победу над казаками во время сражения у Кумейковских озер? Что-то фатальное видел Потоцкий в Лаще и глубоко верил в его силу. Вопреки мнению велеречивых сенаторов, он привлек Лаща для подавления восставших казаков, возглавляемых Кривоносом. Лащ многократно был осужден королем за его недостойные чести шляхтича поступки. Однако это не образумило его. Наоборот, на сейме, перед шляхтой, он демонстративно подчеркивал ужасную несправедливость короля, не ценящего его воинских заслуг перед Речью Посполитой.

13

Из донесений разведки Потоцкий узнал, что Кривонос этой ночью прошел через Белую Церковь, не тронув ни одного шляхтича, ни арендатора, ни шинкаря. Это в какой-то степени встревожило коронного гетмана: боится или хитрит?

Максим Кривонос действительно поднял своих людей, заранее собранных Иваном Богуном, и расположился в Погребищенском лесу на берегу реки Роси.

— Надо быть начеку, друзья, — предупреждал атаман своих старшин. — Тебе, Иван Карпович, придется пристально следить за тем, что творится в Белой Церкви. Ежели слухи, распространяемые шляхтичами о новом походе Потоцкого на Украину, подтвердятся, надо должным образом встретить этого пана. Кому поручим это дело?

— Давай я встречу его как коронного гетмана! — довольно смело и, как показалось Кривоносу, довольно легкомысленно предложил Богун.

— Встречают, Иван, только с хлебом-солью. А коронного гетмана с его рейтарами следует уничтожить как злейших наших врагов. Видишь, снова идет на Белую Церковь со своими гусарами и рейтарами. Опять тянет за собой Лаща, как под Кумейками.

— Получается, что Потоцкий встречает именно нас, а не мы его.

— Получается так! Поэтому, братья, будьте на страже! Приказываю выделить несколько расторопных хлопцев в разведку. Особенно тебе, Иван, надо не прозевать коронного гетмана Потоцкого.

«Надо не прозевать…» — повторил про себя Богун. Он недолго советовался со своими белоцерковскими казаками и направил разведчиков в Белую Церковь, расположившись своим отрядом в густом сосновом лесу. Вряд ли знал Богун, что, выполняя поручения Максима Кривоноса, он не только сколачивал отряд повстанцев, но и становился грозным бунтарем, достойным имени Максима Кривоноса! Белоцерковские шляхтичи предупредили гетмана Потоцкого о том, что Иван Богун создал отряд бунтовщиков. Почти половина состояла из исключенных из реестра казаков «за бунтарские настроения».

— Вместо того чтобы пугать жолнеров, панам шляхтичам следовало бы самим браться за оружие да вооружать свою дворовую челядь. Почему же вы, — возмущался Потоцкий, — сидите, точно крысы в норах, когда на ваших глазах Богун собирает бунтовщиков?

Потоцкий со своими войсками не задерживался в Белой Церкви, а двинулся вдоль Роси на Погребище. Вот как раз здесь и пригодился ему опыт и сноровка Самойла Лаща.

— Пан Самойло должен воспользоваться ночной темнотой и напасть с гусарами на спящих богунцев. А с Кривоносом мои рейтары справятся, — решил коронный гетман.

— Может, сначала послать разведчиков, ваша милость? — колебался Лащ.

Потоцкий поморщился, дав этим понять, что не любит неудачных советов, и засмеялся, заметив с издевкой:

— Об этом, пан полковник, договаривались с жителями Белой Церкви. Только вчера ночью прошли эти ребелизанты через город. Сам же бандит Кривонос повел своих головорезов на Подолье, чтобы скрыться в тамошних лесах. Мы должны перехватить их, пан Самойло!

— А Богун? Ведь белоцерковцы предупреждали и о Богуне. Несколько недель он носился тут, собирая сотни таких же, как сам…

— Так что же, пан Самойло уже испугался Богуна? Велю рейтарам взять на себя защиту чести шляхты, а пан Лащ останется под моей гетманской защитой!

— Рейтарам, ваша милость, достаточно будет и одного Кривоноса. Прошу оставить за мной Богуна! — решительно возразил Лащ.

— Хорошо, пан Лащ, поручаю этого изменника вам. Отправляйтесь немедленно, пан полковник, пока Богун не успел далеко уйти. А с Кривоносом справятся мои рейтары.

Коронный гетман Потоцкий любил побахвалиться своими военными способностями. Ему так и хотелось посмотреть на себя со стороны, когда он, как полководец, давал мудрые наставления подчиненным. Некоторое время он прислушивался к топоту копыт коней гусар, которые мчались за своим испытанным в боях атаманом Самойлом Лащом. Он был глубоко убежден в том, что Лащ догонит какую-нибудь сотню бунтовщиков, этим и закончится операция. И гетман успокоился окончательно.

Другое дело Кривонос! Если верить рассказам шляхтичей, он прошел через город не в очень-то приподнятом настроении. Но в его отрядах есть немало закаленных рубак, а его военная хитрость и находчивость известны всем. Да и воинов у него насчитывается не одна сотня. Есть и пушки, которые везли не волы, а лошади. Эти легкие пушки послал бунтовщикам богобоязненный Львовский владыка Арсен.

Когда скрылись за горизонтом гусары Лаща, коронный гетман послал своих рейтар в погоню за Кривоносом. Он приказал им прежде всего отрезать от казачьей конницы их пушки. А сам, сопровождаемый двумя десятками придворных гусар, поскакал вперед.

Река Рось раздваивалась на два рукава. По правому берегу направил своих гусар Самойло Лащ, стремясь напасть на легкую кавалерию казаков Богуна. Потоцкий же, не раздумывая долго, двинулся по левому берегу, по которому, по его предположению, отходили войска Кривоноса. Гетман намеревался окружить их и уничтожить в междуречье.

«Именно уничтожить, чтобы и следа не осталось! Из-за нашей беспечности Кривонос стал человеком, вокруг которого объединяются все силы ребелизантов. Ему удалось с несколькими десятками дерзких разбойников отбиться от двухсот жолнеров Чаплинского…» — размышлял Потоцкий, прислушиваясь к каждому звуку.

Белая Церковь давно уже осталась позади. Теперь ехали по перелескам и сосновому бору вдоль Роси. Густой лес скрывал утренний рассвет, занимавшийся на горизонте. Здесь все еще было погружено в ночную дремоту, на что и рассчитывал Потоцкий, собираясь неожиданно напасть на спящих кривоносовцев. Вначале он думал, что можно было бы и не посылать такой большой отряд наемных войск, из тысячи отборных воинов. Под Чигирином у Кривоноса было всего несколько десятков оборванцев, сразившихся с отрядом, которым командовал бездарный Чаплинский. Сейчас у него их, может быть, и сотня, но ведь они бегут!..

Именно в это сладкое мгновение самоутешения Потоцкого и завязался бой. Но не впереди, где рейтары должны были напасть на воинов Кривоноса, а рядом с гетманом.

Что-то удивительное произошло вначале. Несколько десятков ничтожных кривоносовцев осмелились напасть на меченосцев рейтар!..

— Прошу, пан гетман! Там!.. — испуганно воскликнул сотник Трутовский.

— Что там, пан сотник? Зачем так громко кричать и пугать меня, пан Трутовский? Вам следовало бы бросить туда воинов и схватить ребелизанта Кривоноса!

— Но это не Кривонос…

И в этот момент совсем рядом произошло что-то невероятное. В совершенно безопасном, казалось бы, месте, под самой Белой Церковью, из лесу вдруг выскочили с обнаженными саблями, вооруженные самопалами казаки. В серой предрассветной мгле гетман узнал атамана казаков.

— Богун! — словно взывая о помощи, крикнул Потоцкий, выхватывая карабелю из ножен.

— Да, пан гетман, Богун, Богун! — И казацкий атаман взмахнул саблей.

Потоцкий вмиг соскочил с седла. Сабля Богуна врезалась в спину лошади. Гетман пополз в кусты.

Воинское счастье и тут не изменило Потоцкому. Бой прошумел в стороне, а в кустарнике лишь путались в поводьях рейтарские кони да стонали и хрипели в предсмертной агонии изрубленные богунцами наемники. Потоцкий выполз из кустов, освободил поводья коня из-под зарубленного рейтара и вскочил в седло. Куда же скакать, где свои, где слава, а не позорное бегство? Разве тут поймешь?

Бой то утихал, то снова вспыхивал где-то впереди. До слуха Потоцкого доносился стон раненых и отборная брань Богуна.

— Назад! Отступать! — изо всех сил закричал гетман, с трудом сдерживая отчаяние. Не задумываясь, видят его или нет, он круто повернул коня и помчался в сторону Белой Церкви.

Позади него стала стихать страшная сеча. Растянувшиеся отряды рейтар были захвачены врасплох. В этом молниеносно навязанном им бою они не успели даже сообразить, за что хвататься — за бердыши или за мечи. Они не знали о способности Богуна наносить стремительные удары. Рейтары отбивались от богунцев тяжелыми палашами, которыми трудно было защищаться, ибо они цеплялись за ветки деревьев в густом лесу.

Гетману ничего не оставалось, как отдать приказ об отступлении, хотя и этот маневр не вызвал у рейтар ни одобрения, ни осуждения.

14

Богдану приходилось каждую ночь менять направление своего продвижения на Украину. Днем вместе со своими людьми он осторожно расспрашивал местных жителей о ближайшей дороге. Иногда во время этого тяжелого пути он ошибался, терял уверенность. Давала себя знать душевная усталость, и порой ему стоило больших усилий сдержать себя, не допустить какого-нибудь необдуманного поступка.

Наступила зима. Теперь не заночуешь в лесу под кустом. Приходилось искать приюта в селениях. Богдан вынужден был отказаться от своих прежних намерений податься в Москву. Решил отложить это до более подходящего времени. А украинская земля уже полнилась слухами о чигиринских событиях. Это еще больше нервировало Богдана. Его прежнюю рассудительность вытесняло бунтарство, а порой и иезуитское упорство.

— Кто вы и откуда идете, вояки? — интересовались хозяева, у которых останавливался на ночлег Богдан со своими побратимами.

— Возвращаемся с войны австрийского цесаря. Мы низовые казаки, третий год как из дома.

Богдан каждый раз придумывал новую версию, охотно рассказывал о европейской войне.

— Чем же недовольны протестанты? — спрашивал любопытный хозяин.

— Да еще и как недовольны. Ведь мы навязываем им свои порядки, насаждаем своих иезуитов, позволяем шляхтичам грабить их добро. А людям беспокойство — то ли им самим пахать отцовскую землю, то ли угощать нас, чужеземных воинов. Это не то что принять какого-нибудь ксендза-иезуита. И постой надо обеспечить для войска, а оно для них чужое. У каждого своя семья, дети, свои хозяйские заботы и прадедовские обычаи. Ну, и среди нашего брата воина всякие люди бывают… Словом, навязали мы им эту войну, навязываем и своего цесаря, своих иезуитов…

— Ты смотри, что делается! Как же это вы, воины? Оно и у нас тут… — намекал хозяин.

— Слышали. Болит душа и за наших людей. Поэтому мы и возвращаемся домой с цесарской службы. Навоевались уже, пропади пропадом эта война. Надо как-то защищать свою землю, свою веру! Не идти же всем в монастыри, оставляя отцовскую землю и некрещеных детей, чтобы они были вечными рабами…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35