Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Арсен Люпен (№7) - Золотой треугольник

ModernLib.Net / Классические детективы / Леблан Морис / Золотой треугольник - Чтение (стр. 5)
Автор: Леблан Морис
Жанр: Классические детективы
Серия: Арсен Люпен

 

 


Он еще ниже склонился к ней.

— Разве вы еще не разобрались в своей душе? Я знаю вашу тайну! Вы с первого дня полюбили меня, истерзанного и безногого калеку. Да, да! Не протестуйте, Коралия! Может быть, вас оскорбляют мои слова именно сегодня? Ну, хорошо! Я буду молчать о своих чувствах до того часа, пока вы сами не заговорите об этом. Ах, Коралия, как сладостно сознавать, что вы меня любите… Ну вот, теперь вы плачете! Я знаю, вы плачете, когда сердце ваше переполнено нежностью и любовью. Ах, матушка Коралия, значит, вы любите меня еще сильнее, чем я думал!

У него глаза были также полны слез, а те, что текли по побледневшим щекам Коралии, он желал бы выпить, снять поцелуями с нежных щечек. Но Патриций ограничился тем, что смотрел на нее, вкладывая в этот взгляд всю свою душу.

Вдруг Бельваль почувствовал, что женщина отдалилась от него. Ее глаза не отрывались от приоткрытого окна. У него возникло странное ощущение постороннего присутствия в комнате, хотя он по-прежнему не слышал никаких подозрительных звуков.

Капитан подошел к окну и в сгущавшихся сумерках увидел человека, в руках которого сверкнуло что-то, похожее на пистолет. Мгновенно он оценил обстановку.

Коралия сидела напротив окна, и ее хорошо было видно с улицы, так как комната освещалась ярко пылавшим камином. Бельваль подчеркнуто беспечным тоном громко произнес:

— Коралия, вы, вероятно, очень устали, нам нужно проститься.

Он сделал несколько шагов, намереваясь обойти вокруг кресла, но Коралия остановила его, прошептав:

— Патриций…

В этот момент гулко прозвучали два выстрела, потом раздался стон.

— Вы ранены! — воскликнул Бельваль, склоняясь над Коралией.

— Нет, нет… я только испугалась…

— Проклятье! Ему все-таки удалось задеть вас!

— Нет, нет…

Патриций потерял несколько секунд, зажигая свет, и когда выглянул в окно, внизу уже никого не было.

Комната находилась на втором этаже. Капитан вылез на карниз и, уцепившись за дикий виноград, увивавший стену, с трудом спустился, споткнувшись о лестницу, валявшуюся на террасе. Сюда со всех сторон бежали полицейские.

— Я видел сейчас там кого-то, — сказал один из них.

— Где? — спросил Бельваль.

Тот побежал к переулку, и Патриций поспешил за ним. Вдруг у калитки раздался вопль:

— Спасите! Спасите!

Когда капитан подошел, агент уже светил фонарем, и оба почти одновременно заметили человека, корчившегося на земле.

— Калитка открыта, — заметил Патриций. — Убийца скрылся через нее.

Агент бросился в переулок, а Бельваль сказал появившемуся из темноты Я-Бону:

— Беги, Я-Бон. Агент пойдет в одну сторону, ты беги в другую… А я займусь жертвой.

Патриций склонился к лежащему человеку и узнал Симона. Шею старика перетягивал красный шнурок.

— Вы живы? — спросил он, развязывая шнурок.

Симон пробормотал что-то, засмеялся и вдруг запел. Он сошел с ума.



— Ну что, вы и теперь считаете, что дело закончено? — спросил Бельваль Демальона, когда они встретились.

— Да, вы были правы, — признался тот. — И мы предпримем все необходимые меры предосторожности, чтобы госпожа Эссарец была в безопасности. Дом будут охранять всю ночь.

Через некоторое время вернулись Я-Бон и агент. Их поиски были напрасны. У калитки нашли ключ, точно такой же, какой получил Бельваль. Вероятно, преступник выронил его во время бегства.

…Было семь часов вечера, когда Бельваль в сопровождении Я-Бона покинул особняк на улице Раймон и направился в Нейи.

Как всегда, следуя своей любимой привычке, капитан взял под руку сенегальца и, опираясь на нее, чтобы удобнее было идти, принялся рассуждать:

— Я угадываю твои мысли, Я-Бон.

Я-Бон что-то промычал.

— Я так и знал, — воскликнул Патриций. — Мы постоянно с тобой сходимся во мнениях… Больше всего тебя изумляет бездействие полиции, не правда ли? Но она делает, что может, и потом во время войны у нее достаточно дела и без того, чтобы заниматься делами матушки Коралии и капитана Бельваля. Итак, мне нужно рассчитывать только на самого себя. Ну что ж… Пусть будет так… У этого негодяя хватило смелости вернуться в дом, битком набитый полицейскими, приставить лестницу к окну и подслушивать, о чем говорили мы с Демальоном и с Коралией, а потом попытаться нас подстрелить… Не знаю, хватит ли у меня сил для борьбы. Тут нужен человек недюжинного ума… Нет ли у тебя такого знакомого, Я-Бон?

Он сильнее оперся о руку сенегальца, но тот выдернул ее и зажег фонарь, который всегда носил с собой. Теперь ручку от него он держал в зубах, а единственной рукой вынул из кармана куртки кусочек мела.

Вдоль улицы, по которой они шли, тянулась стена, почерневшая от времени и непогоды. Я-Бон остановился и вытащив из кармана кусочек мела, принялся что-то чертить на ней. Было видно, что каждая буква стоит ему огромных усилий.

Капитан прочитал: «Арсен Люпен».

— Как, Арсен Люпен! Да ты просто пьян! — воскликнул он с изумлением. — Ты предлагаешь мне Арсена Люпена?

Я-Бон кивнул.

— Ты разве знаешь его?

Я-Бон снова кивнул.

Патриций вспомнил, что в госпитале сенегалец упивался приключениями Арсена Люпена.

— Ты знаешь Люпена, потому что читал про него? — рассмеялся он.

— Нет, — покачал головой сенегалец.

— Так как же? Ты знаешь его?

— Да.

— Ну и глупый ты! Ведь он же умер. Он бросился в море со скалы, а ты говоришь, что знаешь его!

— Да.

— Значит, ты имел случай встретиться с ним после его смерти?

— Да.

— И воображаешь, что по твоему знаку он воскреснет и явится к тебе?

— Да.

— Что ж, я всегда питал к тебе уважение, но теперь… Друг покойного Арсена Люпена! Это звучит… А сколько времени тебе понадобится, чтобы вызвать на землю его тень? Шесть месяцев? Три? Месяц? Пятнадцать дней?..

Я-Бон сделал знак рукой.

— Около пятнадцати дней, — перевел его капитан. — Ну что же… Вызывай дух твоего приятеля… Я буду в восторге завязать с ним отношения. А впрочем, гадко с твоей стороны воображать, что я и один не управлюсь… Неужели я до такой степени глуп и беспомощен?

Глава 9

Патриций и Коралия

Все произошло так, как предсказывал Демальон. Газеты молчали, и публика не обратила внимания на маленькую заметку в отделе происшествий. Похороны богача Эссарец-бея также прошли незаметно.

Но на другой день после похорон и после визита Патриция к военным властям в особняке на улице Раймон открылось отделение лазарета на Елисейских полях, в котором было пока только восемь больных: капитан Бельваль и семеро калек, его старых товарищей по госпиталю. Заведовала им госпожа Эссарец. В доме не было ни горничной, ни кухарки. Калеки исполняли обязанности швейцара, повара, дворецкого. Я-Бон, пожалованный титулом камеристки, был передан в распоряжение матушки Коралии, и ночью спал в коридоре у ее комнаты. Днем он дежурил у окна.

— Смотри, чтобы никто не приближался ни к двери, ни к окну, — приказал ему капитан. — Муха, и та будет тебе поставлена на счет. Помни…

Несмотря на все, Бельваль не был спокоен. Он слишком хорошо знал, как коварен его враг. Эссарец умер, но кто-то хладнокровно приводил в исполнение план мести, о котором говорил Эссарец в своем предсмертном письме.

Демальон поначалу занялся расследованием дела, но драматическая его сторона, казалось, мало его интересовала. Не найдя труп человека, убитого, по словам Патриция, рано утром, и того, кто пытался застрелить Коралию и Бельваля, он переключился на поиски золота.

— Все указывает на то, что мешки с золотом здесь, — говорил он капитану. — Вот в этом пространстве, образуемом садом и домовыми постройками. По моим расчетам, должно быть примерно восемьсот мешков, а их не так-то легко спрятать. Тайник занимает место не менее десяти — двенадцати кубических метров, и мы его найдем…

Во время осмотра дома под библиотекой обнаружили обширный подвал, но он был пуст, и как тщательно его ни обыскивали, не могли найти ни тайника, ни потайных выходов, если не считать трапа в библиотеке, покрытого ковром. На улицу Раймон и в сад из него выходили две отдушины, забранные решеткой, через которые было очень удобно пересыпать золото. Очевидно, здесь оно и хранилось до пересылки. Но где оно теперь? Бурнеф утверждал, что золото отправлено не было, и что оно безусловно хранится в доме. Но где именно?

— В доме мы все обыскали, — рассуждал Демальон. — Остается сад. Будем искать там.

Большой старинный сад составлял часть парка. Он тянулся до набережной и четырьмя великолепными террасами спускался к Сене. Террасы сообщались ступенями, поросшими мхом, стены сада обвивал плющ. В нишах стен еще кое-где сохранились скульптуры амуров. Спуск к реке кончался каменной балюстрадой, украшенной вазами из терракоты.

Перед окнами библиотеки била тоненькая струйка фонтана, вода из которого стекала в ручей, извивавшийся между скал, на которые неожиданно наткнулся Бельваль в первый раз, когда попал сюда.

— Нам предстоит обыскать около четырех гектаров, — говорил Демальон, который привлек для поисков в помощь своим агентам калек из лазарета. Полные оптимизма, они приступили к работе.

Но и на лужайках, и на песчаных дорожках отсутствовали какие-либо следы земляных работ. Может быть, плющ на стенах скрывал вход в тайник? Но кроме старинной канализации, по желобам которой когда-то текла вода, не нашли ничего, похожего на тайник.

Патриций и Коралия с горячим интересом следили за поисками. Но невольно мысли молодой пары постоянно возвращались к своему прошлому, с которым их жизни связывали какие-то таинственные нити.

Мать Коралии, дочь французского консула в Салониках, вышла замуж за человека довольно пожилого, очень богатого, отпрыска старинной сербской фамилии графа Одолявича. Он умер через год после рождения дочери.

Вдова и Коралия поселились в Париже, в особняке на улице Раймон, который граф купил через посредство Эссареца, своего секретаря.

Спустя три года неожиданно умерла мать Коралии. Эссарец, на руках которого осталась девочка, привез ее в Салоники, Коралию воспитывала младшая сестра ее деда. К сожалению, эта женщина попав под влияние Эссареца, подписала какие-то бумаги, в результате чего от наследства Коралии почти ничего не осталось.

Когда девушке было около семнадцати лет, она стала жертвой приключения, оставившего тяжелый след в ее душе и имевшего роковое влияние на ее дальнейшую жизнь.

Однажды Коралия была увезена шайкой турецких негодяев и около двух недель провела во дворце в окрестностях Салоник, во власти турецкого начальника провинции. Освободил ее Эссарец. Но освобождение выглядело так странно, что потом Коралия не раз задавала себе вопрос о том, не существовало ли тайного соглашения между турком и Эссарецем.

Но тогда, униженная, почти сломленная, она поддалась уговорам своей родственницы и вышла замуж за Эссареца, который ухаживал за ней и раньше и на которого она смотрела теперь как на спасителя. Но очень скоро Коралия поняла, что связала свою жизнь с человеком, которого презирала и ненавидела, и любовь которого была похожа на злобу…

Через год они переехали во Францию и поселились на улице Раймон. Эссарец еще задолго перед тем управлял в Салониках отделением Восточно-французского банка в Париже. Очень быстро он приобрел известное влияние в финансовых кругах и получил из Египта титул бея.

Такова была грустная история, которую однажды поведала Коралия Бельвалю, когда они прогуливались по саду. Но как ни сравнивали они свои жизни, ничего не давало ключа к разгадке тайны. Не было ни одного имени, которое было бы известно им обоим, и Бельваль с Коралией терялись в догадках, размышляя, что могли значить половинки аметиста и их фотографии в медальоне и в альбоме.

— Ну, медальон… Это еще можно объяснить, — говорил капитан. — Эссарец мог вырвать его из руки человека, которого он убил. Но альбом? Ведь его нашли зашитым во внутреннем кармане нательной фуфайки…

Оба некоторое время молчали. Потом Патриций спросил:

— А Симон?

— Симон всегда жил здесь.

— И когда была жива ваша матушка?

— Нет, он появился через год или два после ее кончины. Эссарец поселил здесь Симона, чтобы тот присматривал за домом.

— Он был секретарем Эссареца?

— Я никогда точно не знала, какую роль он играл при нем. Секретарь?.. Нет. Его поверенный?.. Тоже нет. Они почти не разговаривали. Раза два или три он приезжал к нам в Салоники. Я помню один из его приездов. Я была еще ребенком и слышала, как Симон что-то резко выговаривал Эссарецу и, кажется, даже угрожал ему.

— За что?

— Не знаю. Я не знаю ничего, что касается Симона. Он жил очень замкнуто и почти все время проводил в саду, ухаживая за цветами. Время от времени он нанимал двух помощников.

— Чью же сторону он держал, как вы думаете?

— Право, не знаю. Мы никогда с ним не разговаривали, хотя мне иногда казалось, что из-под темных очков его глаза следили за мной. В последнее время он почему-то взял за правило сопровождать меня до лазарета и по дороге был внимателен и услужлив до такой степени, что я спрашивала себя…

После минуты колебания Коралия продолжала:

— Мне пришла одна мысль… Вы ведь не знаете, почему я поступила именно в тот лазарет, где вы лежали? Меня привел туда Симон… Он знал, что я хочу поступить в какой-нибудь лазарет, и указал мне на ваш. Припомните, что фотографии, которые нашли в медальоне, изображают меня в костюме сестры милосердия, а вас в форме офицера. Фотографии могли быть сделаны только в лазарете… А там никто не бывал из посторонних, кроме него. И потом… Периодически приезжая в Салоники, он видел меня и ребенком, и подростком, и девушкой, так что и те фотографии могли быть сделаны им… Итак, если предположить, что у него был товарищ, который в свою очередь следил за вашей жизнью, то, возможно, что именно он и был тем таинственным другом, который послал вам ключ от сада…

— Вы думаете, что этот таинственный друг — Симон? — живо воскликнул капитан. — Немыслимо!

— Почему же?

— Да потому, что тот друг умер. Тот, кто желал соединить нас с вами, кто послал мне ключ от сада и позвал меня к телефону, чтобы открыть мне правду, убит… В этом не может быть никакого сомнения. Я слышал хрип человека, которого душили.

— Вы так уверены?

— Совершенно уверен. Не сомневаюсь в этом ни на минуту… Тот, кого я называю нашим таинственным другом, умер прежде, чем довершил начатое. Его убили, а Симон жив!

И помолчав, он добавил:

— И, кроме того, его голос совсем не походил на голос Симона…

Они сидели на скамейке, наслаждаясь теплыми лучами апрельского солнца. С куртин доносился аромат левкоев, нежно пахли расцветающие каштаны.

Внезапно Коралия, во власти какого-то чувства, сжала руку Бельваля. Повернувшись, он увидел, что ее глаза полны слез.

— Что случилось, Коралия?

Голова молодой женщины склонилась, и ее щека коснулась плеча капитана. Патриций не шевелился, наслаждаясь близостью любимого существа.

— В чем дело? Что с вами?

— О! — прошептала она. — Это так странно… Посмотрите на эти цветы, Патриций…

На клумбах благоухали пестрые весенние цветы. Середину одной из них покрывал ковер желтых и красных левкоев.

— Посмотрите хорошенько… Видите, посредине буквы…

И действительно, извиваясь лентой среди зелени, цветы составляли слова «Патриций и Коралия».

— Да, странно, — только и смог прошептать Бельваль.

Чьи-то руки с трогательной заботливостью соединили их имена.

Коралия выпрямилась и прошептала:

— А ведь за цветами ухаживал Симон…

— Да, — ответил он неуверенно. — Но все же я остаюсь при убеждении, что наш друг умер… Симон, быть может, знал его и поддерживал с ним отношения и поэтому должен знать многое. Как жаль, что несчастный старик лишился рассудка! Он мог бы направить нас на истинный след…

Часом позже, когда солнце уже садилось, им встретился Демальон.

— Я нашел нечто, чрезвычайно любопытное и касающееся вас обоих, — сказал он.

Он провел их в конец террасы, находящейся перед нежилой частью дома, примыкавшей к библиотеке. Там их ждали двое агентов с лопатами в руках.

— Во время поисков, — продолжал Демальон, — мы сняли плющ, обвивавший балюстраду. И мое внимание сразу же привлекло одно место в стене, длиною в несколько метров. Оно было замазано глиной, очевидно, позже, чем вся остальная часть стены. Я приказал снять слой глины, и под ним оказался другой. На нем мелкими черными камешками были выложены имена «Патриций» и «Коралия»… Что вы обо всем этом скажете? Судя по тому, как разросся плющ, с тех пор минуло, по крайней мере, лет десять.

— Десять лет, — задумчиво повторил капитан, когда они снова остались одни. — Десять лет… Это, стало быть, было в то время, когда вы еще не были замужем и жили в Салониках и в сад не входил никто, за исключением Симона… и тех, кто желал сюда проникнуть…

И после минутного молчания добавил:

— И среди них мог быть ваш неизвестный друг, который теперь умер… И Симон знает правду о нем…

И тут они увидели Симона, который брел по саду с озабоченным видом, бормоча что-то себе под нос. Шея его была закутана шарфом, и он по-прежнему не расставался с темными очками. Бельваль решил попытаться расспросить старика и окликнул его, но тот даже не узнал капитана.

Таким образом, загадок становилось все больше. Кто помолвил их с детских лет? Кто прошлой осенью, когда они еще не знали друг друга, написал цветами их имена? Кто составил из камешков на стене слова: «Патриций и Коралия»?

Эти вопросы мучили обоих. Теперь сад, казалось, был полон воспоминаний, и за каждым поворотом аллей они ждали новых открытий.

И действительно, через несколько дней Бельваль и Коралия обнаружили на коре старого дерева и на спинке полуразвалившейся скамейки свои вензеля. На стене, покрытой плющом, тоже оказались нацарапаны их имена с датами: 1904 и 1907 гг.

— Одиннадцать лет и восемь, и снова наши имена, — сказал Бельваль.

Их руки соединились в безмолвном пожатии. Тайна, окутывавшая их прошлое, волновала их все сильнее.

В одну из прогулок по саду, недели через две после убийства Эссареца, Бельваль и Коралия проходили мимо калитки, ведущей в переулок. Они решили выйти из нее и спуститься к Сене. Деревья были так густы, что никто не видел, как они вышли. Демальон был занят со своими людьми поисками тайника у старой оранжереи, там, где была печь, из которой посылались сигналы.

Оказавшись на улице, капитан остановился, удивленный тем, что в стене по другую сторону переулка имеется точно такая же калитка.

— Тут нет ничего удивительного, — сказала Коралия. — Этот сад напротив некогда составлял с нашим одно целое.

— Кто там живет? — спросил Патриций.

— Никто. В саду есть дом, но он всегда закрыт.

Бельваль прошептал:

— Одна и та же дверь… Может быть, и ключ тот же…

Он вложил в замок ржавый ключ, который постоянно носил с собой, и тот легко поддался.

— Войдем, — сказал капитан, — может быть, там мы найдем продолжение чудес. И вдруг мы здесь окажемся счастливее…

Сад разросся очень густо. Единственная дорожка сильно заросшая, вела к небольшому одноэтажному дому с балконом в виде фонаря. Ставни были закрыты.

Коралия и Бельваль обошли дом и остановились, пораженные. Справа от главного входа они увидели ухоженный садик с часовней посредине.

Внутри часовни находился надгробный памятник, а перед ним стоял старый церковный аналой. С одной стороны виднелось распятие из слоновой кости, с другой — висели четки из аметиста в филигранной оправе.

— Коралия, Коралия! — дрожащим от волнения голосом произнес Бельваль. — Кто здесь похоронен?

Они подошли ближе и, отведя рукой венки, закрывавшие памятник, прочитали надпись, почти исчезнувшую от времени и непогоды:

«Здесь покоятся Патриций и Коралия,

убитые преступной рукой 14 апреля 1895 года.

За них отомстят!»

Глава 10

Красный шнурок

У Коралии дрогнули колени, она опустилась у аналоя, приникла к нему и начала горячо молиться. За кого? Об успокоении чьих душ она молила? Коралия не знала, но молитва успокоила ее и облегчила.

Патриций очень тихо спросил:

— Как звали вашу мать, Коралия?

— Луиза.

— А моего отца Арманом… Имена не совпадают и, значит, это касается не их… А между тем…

Капитан тоже был сильно взволнован. Наклонившись, он внимательно разглядывал венки, которых насчитал девятнадцать. Было видно, что их обновляли каждый год. Осмотрев еще раз надгробный камень, он продолжал:

— А вместе с тем странно, Коралия, мой отец умер в 1895 году.

— И моя мать, — ответила она, — хотя точной даты я не знаю.

— Мы это узнаем, Коралия. А теперь нам лучше уйти, и никто не должен знать, что мы были здесь.

Они спустились по дорожке и, пройдя через обе калитки, вновь очутились в саду. Их отсутствия никто не заметил. Патриций проводил Коралию к себе и, приказав Я-Бону и другим калекам удвоить охрану, вышел из дому.

Он вернулся лишь к вечеру и снова ушел утром. Только в три часа следующего дня капитан постучался в комнату Коралии.

— Теперь вы знаете? — встретила она его вопросом.

— Знаю множество вещей, Коралия, которые, правда, не рассеивают тумана, окутывающего настоящее, но зато довольно ярко освещают прошлое…

— И которые объясняют то, что мы видели вчера? — живо воскликнула Коралия.

— Послушайте меня, Коралия, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Я не буду рассказывать вам обо всем, скажу только, что посетил два места: мэрию и сербское консульство.

— Стало быть, вы все еще думаете, что это может касаться моей матери?

— Да… Я отыскал акт о ее смерти. Ваша мать умерла 14 апреля 1895 года.

— Та же дата, что и на могиле?

— Да.

— Но это не ее имя, Патриций. Мою мать звали Луизой! Так, по крайней мере, называл ее отец…

— Ее имя Луиза-Коралия, графиня Одолявич…

Она прошептала, поникнув головой:

— Моя мать… Значит, это она была убита, за нее я молилась в часовне…

— Да, за нее, Коралия, и за моего отца. Его звали Арман-Патриций Бельваль. Я нашел его имя в мэрии на улице Друо. Он умер 14 апреля 1895 года.

Бельваль был совершенно прав, говоря, что на прошлое пролился свет. Он установил, что надпись на могиле касается его отца и ее матери, убитых в один и тот же день. Но кем? Какие мотивы руководили убийцей?

— Я задался вопросом, кому принадлежит тот дом. В мэрии я узнал, что за него платит нотариус, который живет на авеню д'Опера. Я отправился туда, и оказалось…

На минуту он замолчал, а потом продолжал:

— Оказалось, что этот дом был куплен двадцать лет назад моим отцом. Два года спустя он умер. После его смерти все имущество было распродано, а дом куплен неким Симоном Диодокисом, греческим подданным…

— Это он! — воскликнула Коралия. — Диодокис фамилия Симона…

— Значит, — невозмутимо продолжал Бельваль, — Симон был другом моего отца. Именно он был назначен моим опекуном. Он платил за пансион в Лондоне и он же передал мне наследство по совершеннолетии. Наследство состояло из двухсот тысяч франков.

Некоторое время они молчали.

— Мой отец любил вашу мать, Коралия… — прошептал Бельваль. — Они любили друг друга… Оба они были свободны, так как у него умерла жена, у нее — муж. Вам было тогда два года, мне восемь. Для того, чтобы всего себя посвятить любимой женщине, отец отправил меня в Англию и купил дом, соседний с тем, где жила ваша мать. Для того, чтобы видеться с ней, он ходил через калитку в переулке. И, наверное, в этом саду они были убиты… Мы узнаем подробности, так как должны были остаться какие-нибудь следы, доказательства, которые были потом найдены Симоном, иначе он не сделал бы такой надписи на их могиле.

— А кто был убийцей? — тихо спросила Коралия.

— Вы так же, как и я, догадываетесь об этом, — ответил капитан. — Хотя прямых доказательств у нас нет…

— Эссарец… — прошептала Коралия.

— Очень возможно.

Она закрыла лицо руками.

— Нет! Нет? Этого не может быть… Невозможно, чтобы я была женой убийцы моей матери…

— Вы носили его имя, но женой его вы не были… Вы это сказали ему в моем присутствии накануне его смерти. Не будем ничего утверждать заранее, но вспомним, что он всегда был вашим злым гением. Вспомним и то, что Симон, друг моего отца и исполнитель его завещания, купивший его дом и поклявшийся на могиле отомстить за них, через несколько дней после смерти вашей матери предложил себя Эссарецу в качестве охранителя его собственности, секретаря и таким образом понемногу вошел в его жизнь. Для чего? Очевидно, чтобы осуществить свой план мести…

— Но мести не было.

— Что мы знаем? Разве мы знаем, как умер Эссарец? Конечно, не Симон его убил, потому что Симон в это время был с вами в лазарете. Но, может быть, его убили по его приказу? И потом ведь месть выражается разными способами… Во всяком случае, Симон точно исполнил приказание моего отца и желал исполнить то, что завещал он по воле вашей матери — соединить нас. И это было целью его жизни, если так можно выразиться… Это он, конечно, положил половинку аметиста между моими детскими игрушками, он собирал наши фотографии, он, наконец, был нашим таинственным другом, тем самым, который послал мне ключ и письмо, которое я, увы, не получил…

— Значит, Патриций, вы теперь не думаете, что этот друг умер?

— Право, не знаю… Может быть, Симон был не один… У него, в свою очередь, мог быть друг… Возможно, что это он и погиб тогда. Не знаю, одним словом… Что произошло в то страшное утро, до сих пор покрыто мраком. Мы знаем только то, что в течение двадцати лет Симон преследовал свою цель, действуя на нашей стороне, и что жив.

Помолчав, он добавил:

— Жив, да… но сумасшедший… А потому мы не можем ни благодарить его, ни просить рассказать об этой мрачной истории, ни разузнать, какая именно опасность нам угрожает… А вместе с тем один он… только он…

Капитан решил сделать еще одну попытку. Симон жил в части дома, занимаемой прежде слугами.

Бельваль нашел его сидящим с потухшей трубкой в кресле у окна, из которого был виден сад. Комната была маленькая, меблированная весьма скудно, но очень чистая и светлая. Единственное, на что в ней можно было обратить внимание, был рисунок карандашом на стене за комодом в виде трех скрещивающихся линий, образующих треугольник. Середина треугольника была выложена сусальным золотом. Золотой треугольник! Но это нисколько не продвигало вперед поисков Демальона, который часто заходил сюда в отсутствие Симона.

Патриций направился прямо к старику и похлопал его по плечу.

— Симон!

Старик поднял голову, и капитану вдруг захотелось снять его темные очки, чтобы увидеть наконец глаза человека, знавшего так много.

Симон засмеялся.

«И это человек, любивший моего отца, — раздумывал Бельваль, — свято исполнявший его волю и оставшийся верным его завещанию, молившийся на его могиле и поклявшийся отомстить… Но разум покинул его…»

Он чувствовал, что его голос не пробуждает в несчастном никаких воспоминаний. Поэтому он взял чистый лист бумаги и написал: «Патриций и Коралия, 14 апреля 1895 года».

Старик посмотрел, покачал головой и захихикал. Капитан написал еще: «Арман Бельваль».

Эффект был тот же. Тогда Бельваль добавил: «Эссарец, полковник Факи» и, наконец, нарисовал треугольник, Симон продолжал смеяться.

Внезапно, когда Патриций написал «Бурнеф», смех оборвался. Это имя, казалось, оживило память помешанного. Он сделал попытку встать, но снова упал в кресло. Потом все-таки встал, надел шляпу и направился к двери. В сопровождении Бельваля он вышел из дома и направился к Сене. Старик шел точно во сне, но вполне уверенно. Они повернули на улицу Гренель и вышли на бульвар. Здесь Симон сделал знак остановиться.

Их скрывал киоск, и Симон вытянул шею, чтобы видеть, что происходит на другой стороне бульвара. Патриций тоже выглянул. В кафе на уличной террасе сидели несколько человек. В одном из них капитан узнал Бурнефа.

В этот момент Симон удалился, как человек, исполнивший то, что от него требовалось.

Бельваль отыскал глазами почтовую контору, вошел туда и позвонил Демальону.

Со времени убийства Эссареца следствие, которое вел Демальон, не очень продвинулось. Убежище Грегуара, правда обнаружили, но шкафы были пусты, а люди исчезли.

«Симон, — размышлял Патриций, ожидая Демальона, — видимо, хорошо был знаком с привычками сообщников Эссареца. Он знал, что в известный день и час они собираются в кафе, и вспомнил это, когда я написал имя Бурнефа».

Через несколько минут приехал Демальон с агентами. Окружив кафе, они быстро и без излишнего шума арестовали Бурнефа и его компанию. От неожиданности те даже не сопротивлялись. Троих Демальон распорядился отправить в префектуру, а Бурнефа привести в свой кабинет.

— Пойдемте, — сказал он капитану, — сейчас я допрошу его.

— Но госпожа Эссарец там одна, — возразил Бельваль.

— Она не одна. С ней ваши люди.

— Да, это верно. Но все же я бы хотел быть там. У меня душа неспокойна.

— Это займет совсем немного времени.

Однако очень скоро им пришлось убедиться в том, что Бурнеф не такой уж простой орешек. Показания давать он отказался, в ответ на угрозы лишь пожимая плечами.

— Бесполезно заставлять меня бояться… Я ровно ничем не рискую… Расстрелять? Глупости… Во Франции так легко не расстреливают, а я к тому же подданный нейтральной державы. Процесс…? Приговор…? Тюрьма…? И это невозможно… Я отлично понимаю, что дело Эссареца, убийство им Факи и Мустафы замяли вовсе не для того, чтобы снова все воскресить. Нет, я совершенно спокоен. Концентрационный лагерь — самое большое, что мне угрожает.

— Значит, — спросил Демальон, — вы решительно не желаете отвечать на вопросы?

— Конечно, не желаю. Я согласен на лагерь для пленных. Там я спокойно дождусь конца войны. Но прежде скажите мне, что вы знаете?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12