Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Где ты?

ModernLib.Ru / Современная проза / Леви Марк / Где ты? - Чтение (стр. 1)
Автор: Леви Марк
Жанр: Современная проза
загрузка...

Марк Леви

Где ты?

Только любовь и дружба скрашивают одиночество наших дней. Счастье — не данность, за него надо постоянно бороться. И думаю, когда оно приходит, важно уметь его принять.

Орсон Уэллс

Посвящается Луи и М.

Он родился 14 сентября 1974 года в восемь часов утра в точке с координатами 15°30' северной широты и 65°западной долготы. Его колыбелью стал маленький островок, расположенный неподалеку от берегов Гондураса. Новорожденный, зарегистрированный под номером 734, ничем не привлекал к себе внимания. Первые два дня своей жизни он развивался при полном всеобщем равнодушии. Его жизненные параметры оставались стабильными и не давали повода беспокоиться о его развитии. С ним обходились точно так же, как и с любым подобным малышом. Согласно обычной процедуре его данные фиксировались каждые шесть часов. 16 сентября в 14 часов дня результатами его анализов заинтересовалась группа ученых в Гваделупе. Их озадачил рост малышки, вроде бы выходивший за пределы нормы. К вечеру того же дня руководитель группы, которой было поручено наблюдение за развитием младенца, уже не мог скрыть своей обеспокоенности и связался с американскими коллегами. Происходило нечто чрезвычайно важное. Кардинальные изменения в состоянии новорожденного требовали внимания всего человечества. Плод союза холода и жары начал проявлять свой опасный характер. Если его сестричка Элейн, родившаяся в апреле того же года, прожила лишь одиннадцать дней, так и не набрав достаточной силы, то он же, напротив, рос с удручающей быстротой и всего за два дня достиг весьма тревожной величины. На исходе третьего он закрутился волчком. Он вертелся на месте, все живее и живее, как будто никак не мог решить, куда именно податься.

В два часа ночи с 16-го на 17 сентября профессор Хак наблюдал за подопечным при свете одинокой неоновой лампы и, склонившись над столом, заваленным листами с колонками цифр и какими-то графиками, удивительно похожими на кардиограммы, принял решение как можно скорее окрестить младенца в связи с его критическим состоянием, как будто таким образом можно предотвратить надвигающееся несчастье. Учитывая поразительные видоизменения малыша, рассчитывать, что дело только этим и ограничится, не приходилось. Имя было выбрано заранее, задолго до его рождения. Его нарекут Фифи. Он войдет в историю 17 сентября 1974 года в восемь часов утра, превысив скорость 120 км/ч. Тогда-то он и будет официально зарегистрирован метеорологами CDO[1] в Пуент-а-Питре и их коллегами из NHC[2] в Майами как ураган первого класса по шкале Саффира-Симпсона. В последующие дни он очень быстро сменит класс, перескочив во второй, к вящему ужасу всех изучавших его профессоров. В 14 часов Фифи развивал скорость до 138 км/ч, а к вечеру дошел до 150. Но наибольшую тревогу вызывало его опасно изменившееся местопребывание. Теперь он находился на 16°30' северной широты и 81°70' западной долготы. И тогда была объявлена тревога. 18 сентября в два часа ночи он приблизился к берегам Гондураса, обрушив на северный берег шквальные порывы ветра, достигавшие скорости 240 км/ч.

I

1

Аэропорт Ньюарка. Таксист высадил ее на тротуаре, и машина растворилось в транспортном потоке, наводнявшем пространство вокруг терминалов. Она проводила машину взглядом. Огромный зеленый рюкзак, стоявший у ее ног, весил чуть ли не больше ее самой. Поморщившись, она подняла его и вскинула себе на плечи. Миновала двери терминала номер один, прошла по залу и спустилась на несколько ступенек. Лестница справа спиралью уходила вверх. Сгибаясь под тяжестью рюкзака, она поднялась по ступенькам и решительно двинулась по коридору. Остановилась у бара, освещенного оранжевым светом, и через стекло заглянула внутрь. Возле стойки с десяток мужчин потягивали пиво, бурно обсуждая результаты матчей, которые транслировались по телевизору, висящему у них над головами. Толкнув деревянную дверь с круглым окошком-иллюминатором, она вошла и окинула взглядом красные и зеленые столики. И увидела его: он сидел в глубине зала, у самого окна. Перед ним на столе лежала газета, а он, опершись подбородком о правую руку, левой что-то рисовал карандашом на бумажной скатерти.

Его глаза, невидимые ей, были обращены к бетонному полю, расчерченному желтыми линиями разметки, куда неспешно выруливали самолеты, готовившиеся к разбегу перед взлетом. Поколебавшись, она двинулась по проходу справа, чтобы подойти к нему незаметно. Проскользнув мимо гудящего холодильника, быстро и бесшумно подошла вплотную к ожидавшему ее молодому человеку и, коснувшись затылка, легонько взъерошила ему волосы. На бумажной скатерти красовался ее портрет.

~ Я заставила тебя ждать? — спросила она.

— Брось, ты почти вовремя. Вот скоро ты действительно заставишь себя ждать…

— Давно сидишь?

— Понятия не имею. Ты такая красивая! Да садись же! Улыбнувшись, она посмотрела на часы:

— Через час я улетаю.

— Сделаю все, чтобы ты опоздала! Чтобы никогда не попала на этот чертов рейс!

— Тогда я отчаливаю отсюда через две минуты, —пообещала она и села.

— Ладно, обещаю, больше не буду. Смотри, что я тебе принес.

Он достал черный пластиковый пакет, положил на стол и пальцем пододвинул к ней. Она наклонила голову набок, в свойственной ей манере спрашивая: «Что это?» Прекрасно понимая ее мимику, он ответил глазами: «Открой». В пакете лежал маленький фотоальбом.

Он открыл его. Первая черно-белая фотография: лицом к лицу, положив руки друг другу на плечи, стоят два двухлетних малыша.

— Самый старый наш снимок, который я сумел отыскать, — пояснил он.

Перевернул лист и продолжил комментарий:

— Вот на этой мы с тобой в Новый год, не помню какой, но нам тут и десяти еще нет, это точно. По-моему,

это тот год, когда я подарил тебе медальон.

Сьюзен расстегнула пуговичку на блузке и достала висящий на цепочке медальон с изображением святой Терезы, с которым никогда не расставалась. Перевернув еще несколько страниц, Сьюзен перебила Филиппа:

— А тут нам по тринадцать, это в саду твоих родителей. Я только что тебя поцеловала, и не только губами,

а языком, и ты мне сказал: «Какая гадость!» Это был наш первый поцелуй. А вот здесь мы двумя годами поз

же, и тут уже я сочла отвратительным твое предложение спать вместе.

На следующей странице Филипп снова перехватил инициативу:

— Зато год спустя, после вот этой вечеринки, если память мне не изменяет, ты уже вовсе не считала это

отвратительным.

Каждый квадратик глянцевой бумаги хранил в себе частичку их общего детства. Сьюзен остановила Филиппа:

— Ты проскочил целых полгода. Разве нет фотографий с похорон моих родителей? А ведь именно тогда, как мне кажется, я сочла тебя страшно сексуальным!

— Ну и шутки же у тебя, Сьюзен!

— А я не шучу. Да, тогда я почувствовала, что ты сильней меня, и это очень меня поддержало. Знаешь, я никогда не забуду…

— Перестань…

— …что это ты сходил и принес мамино обручальное кольцо во время бдения.

— Ладно, может, сменим тему?

— По-моему, это ты ежегодно напоминал мне о печальной дате. И на целую неделю становился таким внимательным, заботливым и предупредительным в каждую годовщину несчастного случая.

— Давай поговорим о чем-то другом?

— Валяй, переворачивай страницу, будем стариться дальше.

Он замер и посмотрел на нее потемневшими глазами. Улыбнувшись, она продолжила:

— Я знала, что это эгоизм с моей стороны — позволять тебе провожать меня.

— Сьюзен, зачем ты это делаешь?

— Чтобы мечта стала реальностью. Я не хочу закончить как мои родители, Филипп. Всю свою жизнь они только и делали, что выплачивали кредиты. Чего ради? Чтобы погибнуть, впечатав в дерево классную тачку, которую только что купили? Вся их жизнь уместилась в две секунды вечерних новостей, которые я смотрела по отличному, правда, еще не оплаченному, телеку. Я никого и ни за что не осуждаю, Филипп, но я хочу другого, и, заботясь о людях, я чувствую себя живой.

Он растерянно глядел на нее, восхищаясь ее решимостью. После несчастного случая она изменилась, словно ее годы пронеслись галопом, как карты, которые для быстроты сдают по две. Сьюзен уже не выглядела на свои двадцать один — разве что когда улыбалась.

Правда, улыбалась она часто. Закончив начальный цикл в колледже и получив диплом гуманитарного училища, она вступила в Корпус Мира, гуманитарную организацию, отправляющую молодежь в бедствующие страны для оказания помощи.

Менее чем через час она на два долгих года улетит в Гондурас. За несколько тысяч километров от Нью-Йорка, по другую сторону экватора.


* * *

На берегах залива в Пуэрто-Кастилье, да и в Пуэр-то-Кортесе тоже, все, кто собирались заночевать под открытым небом, отказались от этой идеи. К концу дня поднялся ветер и дул все сильнее и сильнее. Никто не беспокоился. Не в первый и не в последний раз надвигался тропический ураган. Жители привыкли к ливням, частым в этом сезоне. Казалось, день угас несколько раньше, и птицы скрылись кто куда — верный знак грядущей непогоды. Ближе к полуночи взметнулись в воздух клубы песка, повиснув над землей темной тучей. Волны стремительно нарастали, заглушая крики людей, закреплявших лодки у причалов.

Небо рассекали вспышки молний, а кипящая белой пеной вода опасно кренила и раскачивала понтоны. Под натиском волн суда с треском стукались друг о друга. В 2 часа 15 минут тридцатипятиметровое грузовое судно «Сан-Андреа» оказалось выброшенным на рифы, в его борту по всей длине образовалась пробоина, и оно затонуло за восемь минут. В это же время в Эль-Голасоне, маленьком аэропорту

Ла-Сейбы, серебристо-серый DC3, стоявший возле ангара, внезапно взлетел и приземлился у башни контроля за полетами. Пилота на борту самолета не было. Оба пропеллера погнулись, а корпус разломился пополам. Несколькими минутами позже перевернулся набок грузовик-цистерна, и от искры вспыхнуло горючее.


* * *

Филипп накрыл рукой руку Сьюзен, перевернул и погладил ее ладонь.

— Я буду очень по тебе скучать, Сьюзен.

— Я тоже… очень.

— Я горжусь тобой, хотя мне и не нравится, что ты вот так меня бросаешь.

— Замолчи, мы ведь договорились, что не будет никакого нытья.

— Не требуй невозможного!

Склонившись друг к другу, они почувствовали, как грусть расставания примешивается к счастью девятнадцатилетней дружбы, вместившей в себя почти всю их жизнь.

— Ты будешь давать о себе знать? — спросил он тоном маленького мальчика.

—Нет!

— Будешь мне писать?

— Как по-твоему, могу я получить мороженое? Обернувшись, он позвал официанта. Тот подошел,

и Филипп попросил принести два шарика ванильного мороженого, посыпанных миндалем, политых жидким шоколадом и карамелью. Именно такое мороженое предпочитала Сьюзен, она было самым ее любимым. Сьюзен взглянула ему в глаза:

— А ты?

— Напишу, как только у меня будет твой адрес.

— Я не об этом. Ты решил, чем будешь заниматься?

— Два года в «Купер Юнион»[3], а потом попытаюсь сделать карьеру в каком-нибудь крупном рекламном агентстве.

— Значит, решения ты не поменял? Какую же глупость я сказала! Ты же никогда не меняешь своих решений!

— А ты? Разве ты меняешь свои?

— Ты не поехал бы со мной, предложи я тебе, потому что это не твой путь. А я не останусь здесь, потому что это не моя жизнь. Так что прекрати этот цирк.

Сьюзен с явным удовольствием поглощала мороженое и время от времени скармливала ложечку Филиппу, который покорно его проглатывал. Она поскребла по дну креманки, подбирая остатки ореховой крошки. Большие часы на противоположной стене показывали пять — наступал вечер осеннего дня. Повисла странная тишина. Сьюзен смотрела в окно, прижавшись носом к стеклу, потом оторвалась от него, перегнулась через стол, обвила руками шею Филиппа и выдохнула ему в ухо:

— Знаешь, а я боюсь.

Филипп чуть отодвинул ее от себя, чтобы лучше видеть лицо,и ответил:

— Я тоже.


* * *

В три часа ночи в Пуэрто-Лемпире первая девятиметровая волна смела дамбу, попавшуюся ей на пути, и обрушила на порт тонны песка и камней, практически его уничтожив. Металлический кран согнулся под напором ветра, его стрела упала и проломила обшивку контейнеровоза «Рио Платано», который тут же погрузился в бушующие воды. Еще какое-то время между волнами мелькал его устремленный к небу нос. Чуть позже судно навсегда исчезло в темной бездне. В этих краях ежегодно выпадает больше трех метров осадков, и те, кому удалось пережить первые шквалы Фифи, укрывшись в глубине континента, погибли в пучине разбуженных рек, вышедших из берегов и сметавших все на своем пути. Все поселения долины исчезли с лица земли, затопленные беснующимися потоками, влекущими за собой вырванные с корнем деревья, обломки мостов, дорог и домов. В районе Лимона деревушки, угнездившиеся на склонах гор Амапалы, Пьедры-Блан-ки, Бискуампо-Гранде, Ла-Хиги и Капиро, водою смыло вниз, в уже затопленные долины. Немногие уцелевшие люди, сумевшие ухватиться за устоявшие деревья, погибли в течение последующих часов. В 2 часа 25 минут третья волна всей своей мощью обрушилась на департамент с символичным названием «Атлантида», начисто срезав часть побережья своим одиннадцатиметровым лезвием. Миллионы тонн воды устремились к Ла-Сейбе и Теле, пробивая себе путь по узким улочкам, теснота которых лишь добавляла напору силы. Дома, стоявшие на берегу, дрогнули первыми: их фундамент на глазах размывало водой, и они обрушивались один за другим. Шифер с крыш сначала взмывал вверх, а потом стремительно падал на землю, надвое рассекая тела первых жертв природной катастрофы.


* * *

Глаза Филиппа скользнули к ее грудям, столь соблазнительным своей округлостью. Заметив его взгляд, Сьюзен расстегнула пуговку блузки и снова достала золотой медальон.

— Но я ничем не рискую, ведь у меня есть твой талисман, и я с ним не расстаюсь. Один раз он уже спас меня. Благодаря ему я не села тогда в машину с родителями.

— Ты мне это уже сто раз говорила. Будь любезна, не говори об этом перед полетом, ладно?

— Как бы то ни было, — сказала она, убирая медальон, — пока он здесь, со мной ничего не случится.

Медальон был символом их духовного родства. Однажды летом они решили стать назваными братом и сестрой. Эта идея подверглась всестороннему изучению. Понабрав в библиотеке книжек об индейцах, перечитав их все на переменах в школе, они нашли единственно верный способ действий. Нужно было смешать кровь, а значит, сделать где-нибудь надрез. Сьюзен позаимствовала у отца из стола охотничий нож, и они спрятались в шалаше Филиппа. Филипп протянул палец, зажмурив глаза, но, когда Сьюзен поднесла нож, у него все равно закружилась голова. Поскольку самой Сьюзен тоже было не по себе, оба снова погрузились в учебники апачей, пытаясь отыскать какое-либо другое решение поставленной задачи. «Подношение какого-либо священного предмета в подарок подтверждает вечную связь двух душ», утверждалось на странице 236.

Уточнив значение слова «подношение», они единодушно выбрали этот вариант. На торжественной церемонии, во время которой прозвучали избранные стихи ирокезов и сиу, Филипп надел свой крестильный медальон на шею Сьюзен. С тех пор Сьюзен никогда с ним не расставалась, ни разу не уступив требованиям матери снимать медальон хотя бы на ночь.

Сьюзен улыбнулась, на ее щеках появились ямочки.

— Поднесешь мне рюкзак? Он весит тонну, а мне нужно переодеться, не то я от жары подохну, когда прилечу на место.

— Но ты и так в одной майке!

Она уже встала и тащила его за руку, жестом попросив бармена оставить столик за ними. Тот согласно кивнул: зал был практически пуст. Филипп поставил рюкзак у дверей туалета. Сьюзен повернулась к нему.

~ Зайдешь? Я же говорила, что он тяжелый.

— Зашел бы охотно, но туалет, кажется, женский?

— Ну и что? Ты теперь боишься подглядывать за

мной в туалете? Войти тебе кажется сложнее, чем смотреть через перегородку, как в лицее, или через замочную скважину ванной, как у тебя дома? Заходи, не стесняйся!

Она потянула его за собой, и ему ничего не оставалось, как подчиниться. За дверью Филипп с облегчением вздохнул: здесь была только одна кабинка. Сьюзен, ухватившись за его плечо, сняла туфлю и прицелилась в лампочку на потолке. Она попала в нее с первой же попытки: с сухим треском лампочка разлетелась вдребезги. В полумраке, при свете одинокого неонового светильника над зеркалом, Сьюзен прислонилась к раковине, обняла Филиппа и приникла губами к его губам. Прервав на мгновение свой бесподобный поцелуй, она с жаром прошептала ему на ухо слова, от которых у Филиппа по всему позвоночнику прошла дрожь.

— Я надела твой медальон еще до того, как мои груди начали расти, и мне бы хотелось, чтобы твоя кожа

подольше хранила о них память. Я уезжаю, но не хочу,чтоб ты забыл меня за время моего отсутствия, не хо

чу, чтоб ты достался другой.

— Ты, однако, максималистка!

Она заперла дверь.

— Не говори ничего, ласкай меня, — шептала Сьюзен. — Хочу посмотреть, чему ты научился…

Прошло довольно много времени, прежде чем они вернулись за свой столик под испытующим взглядом бармена, протиравшего стаканы.

Филипп снова взял в руки ладонь Сьюзен, но ему показалось, что девушка уже где-то далеко.


* * *

На севере, в устье долины Сулы, селевые потоки сметали все на своем пути, несясь вперед с оглушающим грохотом. В ревущем потоке грязи мелькали автомобили, туши скота, обломки домов, а иногда и изуродованные человеческие тела. Ничто не могло устоять перед этим напором: столбы электропередачи, грузовики, мосты, заводы — все уносила с собой неудержимая сила. В считанные часы цветущая долина превратилась в озеро.

Годы спустя старожилы рассказывали, что именно красота окружающего пейзажа заставила Фифи задержаться здесь на целых два дня. Два дня, лишившие жизни десять тысяч человек, мужчин, женщин, детей; два дня, оставившие без пищи и крова шестьсот тысяч человек. За сорок восемь часов маленькая страна размером со штат Нью-Йорк, втиснутая между Никарагуа, Сальвадором и Гватемалой, была сметена силой, равной трем атомным бомбам.


* * *

— Сьюзен, сколько ты там пробудешь?

— Мне в самом деле пора идти. Ты останешься здесь?

Филипп молча поднялся, бросив на столик доллар. Выйдя в коридор, Сьюзен прижалась лицом к стеклу и поглядела на пустые стулья, на которых они только что сидели. Пытаясь справиться с охватившими ее чувствами, она заговорила быстро-быстро:

— Ну вот, когда я вернусь через два года, ты будешь ждать меня здесь, и мы с тобой тут встретимся как бы тайком. Я расскажу тебе обо всем, чем занималась все это время, и ты тоже расскажешь мне о том, что делал. И мы усядемся за этот самый столик, потому что он будет наш. И если я стану Флоренс Найтингейл современности, а ты — знаменитым художником, то в будущем над этим столиком будет красоваться медная табличка с нашими именами.

У зала отлета она сообщила, что не станет оборачиваться, потому что не желает помнить его унылую физиономию, а хочет сохранить в памяти его улыбку. Она также не желала замечать отсутствие своих родителей среди провожающих… Щадя ее чувства, отец и мать Филиппа решили не приезжать в аэропорт. Филипп обнял ее, прошептав: «Береги себя». Сьюзен крепко прижалась к нему, словно надеялась увезти с собой аромат его тела и оставить ему свой. Отдав билет стюардессе, она в последний раз обняла Филиппа и надула щеки, чтобы он запомнил это клоунское выражение ее лица. А потом помчалась по ступенькам вниз, пробежала по летному полю, взлетела по трапу и исчезла в чреве самолета.

Филипп вернулся в бар и уселся за тот же столик. Двигатели «Дугласа» заработали, выплевывая клубы серого дыма. Лопасти пропеллеров разок крутанулись против часовой стрелки, затем дважды медленно провернулись в обратном направлении и стали невидимыми. Самолет развернулся, вырулил на взлетную полосу, вышел к месту старта и замер, готовясь к разгону. Растущая вдоль полосы трава низко склонилась, словно бы отвечая на приветствия самолета. Стекла бара завибрировали, когда двигатели заработали на полную мощь, закрылки напоследок махнули провожающим, и двухмоторный самолет начал разбег. Быстро набирая скорость, он вскоре поравнялся с Филиппом, и юноша увидел, как поднялся хвост и шасси оторвались от земли. DC3 быстро набрал высоту, лег на правое крыло и исчез за тонкой пеленой облаков.

Филипп некоторое время не сводил глаз с неба, затем перевел взгляд на пустой стул, где несколько минут назад сидела она. И его охватило чувство глубокого одиночества. Он встал и пошел прочь, засунув руки в карманы.

2

25 сентября, на борту самолета… Мой Филипп, по-моему, мне не удалось скрыть от тебя свой страх. Я только что видела, как исчезли огни аэродрома. И, пока облака не скрыли землю, у меня кружилась голова, но теперь мне гораздо лучше. Я разочарована — не удалось увидеть Манхэттен, но только что в облаках под нами образовался просвет, и я вижу гребни волн. Отсюда они такие маленькие, как барашки. Я даже увидела огромный корабль, который направляется к тебе. Скоро у тебя будет хорошая погода.

Не знаю, разберешь ли ты мой почерк, уж больно сильно трясет. Меня ждет долгое путешествие, через шесть часов я буду в Майами, после первой пересадки в Вашингтоне, а там мы пересядем на другой самолет, чтобы лететь в Тегусигальпу. В самом названии уже чудится что-то волшебное. Я думаю о тебе, сейчас ты, должно быть, едешь домой. Крепко обними за меня твоих родителей, я тебе напишу, расскажу о своем путешествии, ты тоже береги себя, мой Филипп…

Сьюзен,

я только что вернулся домой, родители с расспросами не приставали, думаю, все поняли по моему лицу. Я корю себя за мое поведение, мне следовало уважать твою радость и твое желание уехать отсюда, ты совершенно права: не знаю, хватило бы мне мужества уехать, если бы ты предложила. Но ты этого не сделала, и мне кажется, это к лучшему. Не очень понимаю, что означает эта последняя фраза. Вечера без тебя кажутся такими долгими. Я отправлю это письмо на адрес Корпуса Мира в Вашингтоне, оттуда его перешлют тебе.

Я уже очень сильно по тебе скучаю.

Филипп

…Я снова взялась за бумагу и карандаш, небо залито потрясающим светом, ты никогда такого не видел, да и я, впрочем, тоже. Здесь, над облаками, я любуюсь настоящим закатом, но отсюда, сверху, это совершенно сумасшедшее зрелище. Мне до смерти обидно, что тебя здесь нет и ты не видишь то, что вижу я. Забыла тебе сказать кое-что очень важное: по-моему, я буду чертовски по тебе скучать.

Сьюзен

15 октября

Сьюзен,

прошло уже три недели после твоего отъезда, а я все еще не получил даже твоего первого письма,

наверное, оно путешествует где-то между тобой и мной. Наши близкие частенько спрашивают меня, нет ли от тебя новостей, так что, если я вскорости ничего от тебя не получу, придется что-то выдумывать…

15 октября

Филипп,

долетела я ужасно. Мы проторчали четыре дня в Майами в ожидании двух контейнеров с продовольствием и открытия аэропорта Ла-Сейбы, где у нас была запланирована пересадка. Я хотела было воспользоваться этой задержкой, чтобы посмотреть город, — размечталась! Наше подразделение поселили в ангаре, где мы и провели все это время. Трехразовое питание, душ два раза в день и походная койка. Интенсивные курсы испанского и оказания первой помощи. Почти как в армии, разве что сержантов нет. В итоге DC3 доставил нас до самой Тегусигальпы, а оттуда на военном вертолете нас перебросили в Рамон Виллесла Моралес, крошечный аэродром в Сан-Педро-Суле. Это невозможно себе представить, но с воздуха кажется, что страна подверглась массированной бомбардировке. Километры и километры опустошенных земель, остовы домов, разрушенные мосты и стихийные кладбища почти повсеместно. Мы летели на небольшой высоте и видели руки, торчащие из грязи и словно бы тянущиеся к небу, вперемешку с бесчисленными трупами животных, застывших брюхом кверху. Вонь стоит чудовищная. Дороги разрушены и смахивают на ленточки, срезанные с растерзанной упаковки. Вырванные с корнем деревья валяются грудами. Количество погибших никто не подсчитывал, но их тысячи. Кто знает, сколько под этой грязью погребено трупов? И как уцелевшие найдут в себе силы выжить в этом кошмаре? Здесь нужны сотни людей для оказания помощи, а нас в вертолете было всего шестнадцать. Скажи мне, Филипп, почему наши великие державы отправляют людей воевать легионами и не могут послать хотя бы горстку добровольцев для спасения детей? И сколько нам нужно времени, чтобы понять такую простую истину? Филипп, тебе я могу признаться в очень странном ощущении, которое не покидает меня: здесь, среди разрухи и мертвецов, я как никогда чувствую себя живой. Что-то во мне изменилось, отныне жизнь для меня это не право, а привилегия. Я очень тебя люблю, мой Филипп.

Сьюзен

25 октября

Сьюзен,

на этой неделе, как раз когда я получил твое первое письмо, в прессе появились репортажи о тех ужасах, что творятся там, где ты сейчас. В газетах сообщают о десяти тысячах погибших. Я каждое мгновение думаю о тебе, пытаясь представить, как ты живешь. Во вчерашней «Монтклер тайме» один журналист написал статью о гуманитарной помощи, которую оказывает пострадавшим наша страна, и в конце упомянул тебя. Я вырезал ее и вкладываю в конверт вместе с письмом. Все о тебе спрашивают — от этого я только острее чувствую твое отсутствие. Как же мне тебя недостает! Снова начались занятия, я ищу жилье поближе к факультету, присмотрел нуждающуюся в ремонте мастерскую в маленьком четырехэтажном домике на Брум-стрит. Квартал в весьма жалком состоянии, но студия большая, а по деньгам вполне доступная, и потом, ты только представь — поселиться на Манхэттене! Когда ты вернешься, мы будем жить всего в нескольких домах от «Филм-Форума», помнишь такой? Трудно поверить, но в витрине бара напротив висит маленький флаг Гондураса. Поджидая тебя, я каждый день буду проходить мимо него. Это знак. Будь осторожна. Я по тебе скучаю.

Филипп

Письма от Сьюзен приходили по одному в неделю, он отвечал на них в тот же вечер. Иногда он получал ответ на свои вопросы прежде, чем успевал их задать. На двадцатой параллели люди собирались с духом, и в катастрофических условиях страна пыталась восстановить порядок. Сьюзен и ее товарищи разбили первый лагерь для беженцев. Они устроили его в долине Сулы, между горами Сан-Идельфонсо и Кабасерас-де-Нако. В январе они провели кампанию вакцинации. Сьюзен на стареньком грузовике колесила по дорогам, раздавая продовольствие, мешки семян и медикаменты. А когда не сидела за рулем «доджа», то занималась благоустройством базового лагеря. Первым они возвели здание диспансера, а затем административный корпус. В десяти землянках уже жили тридцать семей. К концу февраля поселок Сьюзен, разместившийся на трех улочках, насчитывал два здания, двадцать одну мазанку и двести жителей, две трети которых наконец-то снова обрели крышу над головой. Остальные спали пока в палатках. Там, где образовалось что-то вроде центральной площади, начали возводить школу. Каждое утро, проглотив кукурузную лепешку, Сьюзен отправлялась на склад — в деревянный сарай, который закончили строить к Рождеству, — загружала свой грузовик и собиралась в путь. Пока Хуан заводил ключом мотор, тот принимался чихать, и Сьюзен приходилось выпускать руль из рук, потому что от тряски они начинали ныть, и терпеливо ждать, пока разогреются цилиндры и клапаны будут работать ритмично.

Хуану еще не исполнилось восемнадцати. Он родился в Пуэрто-Кортесе, родителей своих не помнил. В девять лет он жил в порту, в одиннадцать с половиной поднимал сети на рыболовецком судне. В тринадцать пришел в долину, и с тех пор его здесь все знали. Подросток с повадками взрослого мужчины заприметил «белую сеньору», как только та вышла из автобуса, прибывшего из Сулы, и тут же увязался за ней. Сьюзен сперва приняла его за побирушку, но он не нищенствовал, для этого он был слишком горд. Хуан жил тем, что выполнял всякую посильную работу за пищу и кров во время ливней. Он чинил крыши, красил стены, ковал лошадей, перегонял стада, переносил на плечах всякую поклажу, чистил хлевы и риги. Если нужно было завести светло-голубой «додж», погрузить в него ящики, проехаться в кузове, чтобы помочь в поездке, Хуан был тут как тут, едва завидев выражение лица Сьюзен, означавшее «мне нужна помощь». С ноября-месяца она каждое утро брала с собой две кукурузные лепешки, к которым иногда прибавляла плитку шоколада, и они вместе завтракали, прежде чем отправиться в путь. Даже при самых оптимистических прогнозах нового урожая следовало ждать еще целый сезон, а разрушенные дороги не позволяли развозить по стране скоропортящееся продовольствие. Так что приходилось довольствоваться так называемыми продуктами первой необходимости, которые воспринимались жителями как пища богов. В поездках по опустошенным деревням присутствие Хуана в кузове придавало Сьюзен уверенности, тем более что повсюду на их пути царила траурная тишина.

8 января 1975 года

Филипп,

первый раз я встречаю Новый год вдали от тебя, от дома, от всего. Странное ощущение: все смешалось, переплелось — острое чувство одиночества, охватившее меня, и радостное осознание того, что моя нынешняя жизнь как никогда насыщенна и полна необычайных событий. Многие годы в новогоднюю ночь мы с тобой обменивались подарками — на этот раз я провела ее среди людей, лишенных всего. Местные ребятишки передрались бы между собой за одни только обертки, за кусочек бечевки. Однако ты и представить себе не можешь ту атмосферу праздника, которая царила в поселке.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12