Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Цветущая, как роза

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Лофтс Нора / Цветущая, как роза - Чтение (стр. 5)
Автор: Лофтс Нора
Жанр: Исторические любовные романы

 

 


— Я калека, — пояснил я. — Кто-то украл мой костыль, и я не могу продолжать свой путь без него.

— Но у меня нет костыля, — растерянно ответила она, убедившись, что я не сделаю ей ничего плохого.

— Метла могла бы заменить его, — сказал я, покосившись на ее метлу.

— Но она совсем новая, еще и двух недель не прошло, как ее купили, запротестовала девушка.

— А старая?

— Ее можете взять.

Она пошла в дом, закрыв дверь на задвижку. Я думал, что она не вернется, но через некоторое время она показалась на крыльце со старой метлой в одной руке и куском пирога в другой.

— Мой хозяин очень благоволит к нищим и калекам, — сказала она довольно почтительно. — Он хочет, чтобы вы приняли вот это.

Она положила пирог на мою ладонь и резко отпрянула, учуяв неприятный запах.

— Сейчас достаточно тепло, чтобы помыться, — резко бросила она, и на вытянутой руке подала мне метлу.

Я поставил ее под мышку, поблагодарил девушку и заковылял прочь.

Если ничего другого не получится, я пойду в Лондон, пусть без башмака, просто опираясь на метлу! Задолго до того, как я нашел пожитки и добрался до своего дома в Лондоне, какая-то леди, идущая, как я полагаю, к утренней службе, бросила мне серебряную монету. Я поднял ее. Потом джентльмен, выехавший на раннюю прогулку верхом, швырнул мне два медяка. И эта благотворительность была вызвана отнюдь не тем, что нищие и калеки были редкостью, напротив, город просто кишел ими. Но многие из них были притворщиками, в то время как моя беда была совершенно очевидной. Я не побрезговал подобрать медяки из канавы, куда они упали, потому что мне не на что было поесть, и никакая гордость не могла накормить меня в этом положении.

Наконец, я повстречал водовоза, делающего свой утренний обход, и попросил его помочь мне найти Нью Кат. Следуя его замысловатым указаниям, я вышел на знакомые улицы, и как раз когда последние силы уже начали покидать меня, увидел долгожданный переулок, и добрался до ступенек, которые вели к двери моего дома. Я присел на последнюю ступеньку. Можно было и не стучать: в доме жили более двадцати человек, и рано или поздно, кто-нибудь из них должен был появиться на пороге. И действительно, в скором времени сама матушка Краске открыла дверь, чтобы выбросить мусор на кучу, возвышавшуюся посредине дороги.

— Пшел вон! — крикнула она, завидев меня.

— Миссис Краске, — обратился я к ней. — Помогите мне войти в дом. Со мной случилось нечто невероятное, и я совсем выбился из сил.

Она не двигалась, возвышаясь на крыльце, как будто окаменела от увиденного зрелища. Ее широкое бордовое лицо посинело, глазки заморгали.

— Вы не можете меня обвинять, — наконец произнесла она. — Я сделала для вас все, что было в моих силах. Вы не имеете права приходить сюда и нападать на меня.

— Я нападаю на вас? Я прошу вас помочь мне войти в дом и дать мне прилечь, пока я не найду в себе силы снова встать.

— Здесь ничего вашего нет, — невпопад ответила она, не спускаясь с крыльца.

— Мне нужны только мои башмаки.

Скромность моей просьбы открыла всю глубину моего бедственного положения. Я был болен и грязен, мои деньги пропали вместе с надеждой, что я могу помочь Линде. Я даже не знаю, как долго я болел. Попросив башмаки, я уронил голову на руки, и, не смея поднять глаз, сказал:

— Какой сегодня день?

— Двенадцатое июля. Вы пролежали здесь две недели, а четыре дня тому назад вас унесли, — сказала она уже почти жалостливо.

— У меня так много дел, — произнес я в крайнем отчаянии. — Помогите мне войти в дом, вы же добрая душа, дайте мне бумагу и перо. И немного бренди с яйцом, — добавил я, подумав. — Но я сказала им, что вы умерли, — и на этот раз голос женщины прозвучал действительно испуганно.

— Кому сказали?

— Людям, которые спрашивали вас. Я думала, что вы мертвы.

На четвереньках я вполз на крыльцо.

— Когда они приходили? Какие они?

— В тот самый день, когда вас увезли. Молодая женщина и мужчина. Очень хорошенькая, а у мужчины была огромная светлая борода. Она так плакала.

— Линда! — вскричал я. — Быстро, миссис Краске, найдите мою рубашку и мои башмаки, или я буду кричать на всю улицу, что меня обокрали, и даже ваша репутация не спасет вас от полиции. — Я прополз мимо нее и начал взбираться по лестнице в свою комнату.

— Принесите горячей воды и бритву! И НАЙДИТЕ МОИ БАШМАКИ!

В комнате, которая когда-то была моей, не осталось ничего из моих вещей, и по расстеленной постели и грязной воде в умывальнике я понял, что там уже жил кто-то другой. Но мне было все равно. Миссис Краске, которая наконец ожила, появилась на пороге с водой, бритвой и яйцом, и — слава Богу! — моими башмаками. Даже в том состоянии я не мог удержаться, чтобы не спросить ее, почему, распорядившись всеми моими вещами, она решила сохранить их.

— Думала, что, может, еще попадется джентльмен с короткой ногой, откровенно призналась она. — Никому больше они ведь не могут пригодиться. Она попятилась было из комнаты, но я остановил ее.

— Минуточку, миссис Краске. Ничего с вами не случится, если вы увидите мужчину без рубашки. Расскажите, как я болел. Не помню, что произошло после того, как я спустился за водой той ночью.

— Ну, — начала она довольно неохотно, — вы не вышли на следующий день, и я решила подняться к вам. Вы лежали на кровати и называли меня тем именем, которое только что произнесли — Линда — вы просили меня не поддаваться никаким уговорам. Я приносила вам воду и молоко, иногда вы пили, иногда нет, затем настал день оплаты. Я порылась у вас в вещах и нашла деньги. Я бедная женщина, мистер Оленшоу, и я должна обеспечивать себя. Когда я взяла деньги, то подумала, что вы могли бы заплатить лекарю, и позвала тут одного. Он сказал, что у вас жар, взял горсть монет и потом передал лекарство, которое вы отказывались пить. Вы бредили ужасно. — Она поскребла голову, едва прикрытую редкими волосами. — Говорили что-то там нехорошее про вашего отца. Я, бывало, подходила к вам и говорила: «Успокойтесь, вы переполошили весь дом», а вы глядели мне в глаза и отвечали: «Так ты думал, что получишь ее, старый развратник? Погоди, немощная навозная куча еще покажет тебе». Под конец недели снова пришел лекарь и сказал, что это чума и что у вас бычье здоровье, если вы так долго протянули, но что вы все равно умрете ночью, поэтому вас надо отвезти в морг, иначе его арестуют за то, что он не сразу распознал болезнь. И мы послали за телегой. Эти мужики или сам доктор забрали все деньги, и когда опять подошло время платить, я продала ваши книги и вещи, чтобы заплатить самой себе. И вы не имеете права меня ни в чем обвинять. Родная мать не сделала бы для вас больше, чем я.

С некоторыми оговорками я принял ее версию.

— А теперь, идите, — сказал я. — Мне нужно помыться.

Она удалилась, и я медленно помылся и оделся. Вещи, которые принесла хозяйка, были не совсем чистыми, но по крайней мере, от них не несло моргом, и я был не в том положении, чтобы привередничать.

Цепляясь за черные от грязи перила, я спустился на первый этаж и попросил:

— Подайте мне носилки.

Усевшись, я приказал носильщикам доставить меня к дому сэра Джона Талбота и задернул занавески. Они несли меня довольно быстро — их презрение к Нью Кат исчезло, когда они услышали адрес, который я им дал, и вскоре мы были у дверей друга мистера Горе.

— Подождите, — приказал я. — Вы можете еще понадобиться.

Я застал сэра Джона в кабинете за бутылкой портвейна.

— О да, — сказал он, пытаясь разглядеть меня. — Вы навещали меня по поводу Сибрука. Я наводил о них справки на следующий же день после вашего визита и узнал, что они в надежных руках, а именно, у вашего отца. Почему вы не сказали мне об этом? А? Я ведь чуть было не написал своим друзьям в Букингемшир и чуть не начал строить разные планы. Вы говорили мне, что им очень нужно найти пристанище, а они все это время были в безопасности!

— Забудьте все это, — я даже не пытался оправдываться. Я ведь не соврал, сказав, что они в опасности. — Скажите лучше: Линда Сибрук не приходила к вам сюда?

— Последний раз она была здесь с отцом, чтобы попрощаться со мной. Это было до Рождества.

— Не смею вас больше беспокоить. Если она придет к вам, скажите, что я в третьем доме на Нью Кат. Прощайте, сэр.

Я поспешил к носильщикам, которые, ожидая меня, задремали на солнышке. Я догадался, что мое письмо к Линде, в котором я упоминал о сэре Джоне Талботе, так и не было доставлено, а ей и в голову не придет, что случайное имя, проскользнувшее в бредовой речи ее отца, могло запасть мне в голову. Она не догадается обратиться к нему. Проклятая болезнь, недаром ее назвали чумой! Но они наверняка прибыли экипажем! Мой мятущийся разум наградил меня этой догадкой, как хорошую собаку куропаткой.

Экипаж из Колчестера!

— Бегом! — приказал я носильщикам. — В «Трубадур» на Стренде. — И там мне повезло. Хозяин постоялого двора сразу вспомнил молодую красивую женщину, которая прибыла со стариком. Им пришлось оставить багаж в таверне, но на следующий день девушка вернулась и забрала одну коробку, которую приказала отнести в дом на Ладгейт Хилл, — тот, что сразу за Спиндлерс Грин.

Носильщики, которым я к тому времени уже изрядно надоел, отнесли меня к этому дому, отдаленному от дороги и огороженному железными прутьями. Я предложил им серебряную монету, которую мне подала леди.

— Этого недостаточно за полдня беготни, — сердито заметил один из них. — То там сбивали каблуки, то в другом месте.

— Достаточно или нет, но это все что у меня есть, — объяснил я. — Мне самому не очень приятно, поверьте, лишить вас того, что вам причитается, но все мое имущество украдено, и я не могу сейчас заплатить. Господь воздаст мне и вам.

Они продолжали ворчать, но я уже стучал в дверь дома.

Мне открыла высокая сухопарая женщина с прядями неаккуратных черных волос, обрамлявших серое лицо.

— Я знаю, что здесь живет мисс Линда Сибрук. Проведите меня к ней, пожалуйста.

К этому моменту мое нетерпение достигло такого предела, что мне хотелось оттолкнуть ее и ворваться в дом, изо всех сил выкрикивая любимое имя.

— Здесь нет такой особы, — ответила женщина. — Здесь живет только мой брат Эли Мейкерс и его жена. Что с вами, молодой человек?

Я пришел в себя уже в доме, на стуле с высокой спинкой. Мои ноздри щекотал едкий запах жженных перьев. Я поднял глаза и увидел Линду, склонившуюся надо мной. Опустив голову, я разглядел ее руку, подносящую тлеющие перья к моему носу.

— Я перенес тяжелую болезнь, Линда, — сказал я.

Моей первой мыслью было: она ничего не должна узнать. Я все буду оправдывать своей болезнью.

— Я знаю. Женщина из Нью Кат сказала, что ты умер, — произнесла девушка. Голос ее звучал очень тихо.

Я руками закрыл лицо.

— Так ты вышла замуж за Эли, Линда. Что заставило тебя пойти на это? Тут ее пальчик взметнулся к губам, а глаза приняли выражение, которое мне было слишком хорошо известно и понятно. Из глубины комнаты, недоступной моему полю зрения, донесся голос Эли.

— Ты лучше расскажи мистеру Филиппу о своем отце, жена.

Ее глаза наполнились слезами, но она смахнула их и прошептала:

— Он умер, Филипп.

— Он так и не оправился тогда?

— Ему стало лучше. Но его убили на летней ярмарке.

— Убили! — воскликнул я. — Почему? Кто убил его?

— Я сам расскажу, жена, и покончим с этим. А ты пойди помоги Кезии приготовить обед и попроси, чтобы она поставила еще одну тарелку на стол. Ни слова не возразив, Линда оставила меня и направилась к двери. Из ее походки исчезла легкость, в ушах не было сережек, на ней было черное простое платье.

— Парень, — начал Эли, глядя на меня с высоты своего великанского роста, — эта история, которую я не очень хочу тебе рассказывать, может задеть твои чувства к отцу.

— Ничего, — перебил я. — Говорите быстрее, ради Бога, что произошло с отцом Линды, что заставило Линду выйти за вас замуж. — Боль так явно прозвучала в моем голосе, что я попытался скрыть ее, добавив: — Так внезапно.

Эли протянул свою большую заскорузлую руку и неловким жестом положил ее мне на плечо. Я вздрогнул от удивления и страха, что он мог угадать мое состояние, почувствовать, что я люблю Линду, и проникнуться жалостью ко мне. Но когда он забрал руку и осторожно опустился на высокий стул, я понял, что мои опасения напрасны. Эли был удручен потому, что ему приходится порочить передо мной моего отца.

— Ну, давайте же, — резко поторопил его я. — Оставим это. Видит Бог, я уже давно не питаю к отцу никаких чувств. Расскажите, что случилось на летней ярмарке.

Эли начал свой рассказ, и чистая комната с блестящим полом и видом, открывающимся на улицу через маленькие оконные рамы, померкла перед моими глазами. Если однажды мне довелось поразить Натаниэля Горе описанием портрета Эли, то трудно сказать, в какое изумление его поверг бы рассказ Эли. Или, может, это мое воображение дополнило повествование, само по себе голое и невыразительное, картинами Хантер Вуда с темными тучами предрассудков, сгущающимися над ним, запахом зрелой пшеницы и тмина, разносимых по округе башмаками ярмарочной толпы.

Я ясно представил, как все это произошло. Джошуа Сибрук был старым чудаком с безумными выходками. Он приехал неведомо откуда и поселился в доме, в котором когда-то жила и умерла старая Мэдж. Деревенские жители в те времена различали два типа ведьм — безвредных и злых, и Мэдж принадлежала к первым. Люди старались не обижать ее, мало кто осмеливался пройти ночью мимо ее дома, но в случаях болезни или иного несчастья приходили к ней и глотали ее зелье, повторяли за ней заклинания, дарили ей что-нибудь и уходили с надеждой. И то ли благодаря везению, то ли вследствие ее мудрости, больные оставались довольны, и ее терпели. Ее даже приглашали в имение лечить меня. Я сам этого не помню, потому что был слишком мал, но слышал, как об этом говорили. Она дала прислуге, приставленной для ухода за мной, бутылку едкой мази, которую надо было втирать в мою ногу. Это не помогло, но и не причинило никакого видимого вреда, что, по-моему, можно было бы сказать о большинстве ее лекарств. Отец Линды, с его странностями и по причине того, что он обосновался в доме Мэдж, неизбежно должен был унаследовать ее репутацию. Он собирал или для него собирали — травы и растения в лесу и вдоль дороги. Вероятно, еще задолго до того, как я покинул Маршалси, к нему обращались за снадобьями больные, и, когда лечение помогало, он снабжал посетителя запасом лекарственных средств. Никто не жаловался, так могло продолжаться годами, и он мог создать себе довольно прочную репутацию, как это удалось сделать Мэдж, если бы не один прискорбный случай. Старик только оправился после приступа, когда к нему пришла женщина с просьбой помочь ее сыну, которого мучил удушающий кашель — «порча легких», как называют деревенские люди болезнь, когда человек кашляет кровью. Джошуа осмотрел мальчика, «оттянул веки, постучал по грудке, подержал за руку», — рассказывал Эли, и затем, отправив ребенка в сад, открыто заявил матери, что ее сына не спасут никакие снадобья и настойки. «Он долго не проживет», — сказал Сибрук серьезно, и мать, чрезвычайно рассерженная, ушла. Но вот в чем была загвоздка. Мальчик был одним из тех, от кого Джошуа в свое время спас моего пса Квинса, и при этом он говорил мальчишке какие-то неприятные слова. Отказ дать лекарство и тот факт, что ребенок, действительно, умер через две недели после визита к старику, — вот вам и сюжет для убежденного охотника за ведьмами.

С этого момента на Джошуа пало подозрение. Пришла пора летней ярмарки, Грин и Маршалси заполнились толпами людей и лавками со всевозможными товарами. Веревками был отгорожен загон для поросят, установлена привязь для проведения конкурса лошадей. На скорую руку приготовили эль для участников ярмарки, более крепкий, чем обычно. Издалека и из близлежащих селений пешком, верхом и на телегах стекался народ на величайшее гулянье года. Линда с отцом тоже пошли на свою первую экскурсию по лавкам торговцев. И даже если они и замечали недоброжелательные взгляды и шепот, следовавшие за ними, то это нисколько не смущало их. Но я думаю, что они вовсе не замечали этого. Старика интересовали люди вокруг, лекарские товары, книжная лавка, а Линда, могу поклясться, не сводила глаз с лент и кружев, с тюков муслина и парчи, которые разбрасывал перед покупательницами торговец материей. В конце концов, они очутились у ларька с лекарствами. Человек, одетый в костюм моряка, расхаживал взад-вперед с попугаем на плече. Яркая птица монотонно выкрикивала одну и ту же фразу: «Зачем страдать? Зачем страдать?» И люди, привлеченные необычным смуглым лицом моряка и диковинной говорящей птицей, прислушивались к скороговорке торговца и про себя повторяли слова попугая: «Зачем страдать?»

Зачем, действительно, если не было такого недуга человеческого тела, от которого этот человек не имел лекарства? Болезнь суставов, порча легких, паралич, ожоги, парша и чесотка, — все это он брался излечить. Торговец быстро распродавал свой товар, потому что с готовностью протягивал средство любому, кто сумел преодолеть смущение и попросить его. Затем он сказал:

— А теперь у меня есть нечто специально для дам. Вы, пузатые мужики, можете проходить мимо, если, конечно, вам не известна какая-то особа, нуждающаяся в подобном средстве по известной вам причине, прохвосты вы эдакие! Ведь у всех дам бывают небольшие неприятности…

Он продолжал болтать.

Все это мне было очень знакомо, Эли, естественно, не описывал всех подробностей, но в этом не было никакой нужды. Начиная с того самого лета, когда Шед смастерил мне железную подкову, я не пропускал ни одной летней ярмарки. Мне были известны хитрые намеки, которыми торговец подхлестывал интерес толпы к своему товару, и я помнил последнюю фразу его речи:

— Но я знаю, насколько стеснительны дамы, поэтому, красотки, можете идти своей дорогой, развлекаться, а мой помощник и я будем все время рядом. Присмотритесь к нам повнимательнее, чтобы узнать нас в толпе, и одного слова на ушко, одной монетки в ладошку будет достаточно, чтобы заполучить это чудодейственное средство.

И в этот самый момент Джошуа Сибрук заговорил во весь голос:

— Женщина, купившая эту дрянь, рискует страдать больше, чем от любых мук деторождения.

Знахарь пришел в неописуемую ярость. Лекарства от суставов и зубной боли продавались открыто и стоили всего несколько пенсов, но снадобье, которое он предлагал от женского недуга, обычно продавалось тайно, словно контрабанда, и поэтому стоило намного дороже. Женщины, пробиравшиеся подальше от столпотворения, украдкой совали шиллинг или даже два в ненароком протянутую руку и не требовали сдачи. Джошуа посягнул на его лучший товар. И сойдя со своего помоста, торговец принялся поносить противника. К нему присоединились несколько жителей Маршалси, и вскоре их брань переросла во всеобщее возмущение. И стоило только кому-то из толпы крикнуть: «Топи колдуна», как произошло непоправимое.

— Меня там не было, парень, не тянет меня на ярмарки. Это все рассказала мне Линда, и, пусть она заносчива, но врать не станет. Эсквайр был там тоже — это мне сказал Джем Флауэрс — и он не только не остановил их, парень, а даже подзадоривал толпу. Им так и не удалось дотащить старика до реки, потому что он был такой старый и дряхлый, что умер от ударов еще на ярмарочной площади. А грум твоего отца, Джим, был из первых, кто пинал его ногами и наносил удары.

Во все это очень легко верилось.

— Продолжайте, — попросил я.

И Эли продолжил свой рассказ:

— Девушка чуть не обезумела от горя, и когда старый плотник Куллум получил заказ от твоего отца на роскошный гроб для старика, она отправилась в мастерскую сама и выбрала самый простой гроб, поклявшись, что продаст все в доме, чтобы заплатить за него. Миссис Хант, с фермы Хантов, такая заботливая женщина, пришла, чтобы успокоить девушку, уговорить ее поспать немного, но та все рыдала и рыдала, не двигаясь с места.

Ко дню похорон, люди уже начали сожалеть о содеянном, и на похороны все пришли трезвые и спокойные. А отец твой не заявился, зато Джим, грум его, околачивался там все время, пока кто-то, видевший как он вонзил свое колено в печенку старика, не сказал, что лучше бы ему убираться подобру-поздорову.

В ту самую ночь я поздно работал на своей земле в Лайер Филд. Это как раз по соседству с их домом. И вдруг услышал истошные крики девицы. Я подумал, что ее мучают кошмары, что она там совсем одна, и поспешил к ней, но застал там твоего отца, срывающего с девушки ночную рубаху, а она заходилась от крика. Он ведь громила — твой отец, но во мне так взыграла кровь, что я одним ударом вышиб его на дорогу. Бедняжка припала ко мне в слезах, она говорила, что верила этому человеку, а он участвовал в убийстве ее отца. Она все повторяла и повторяла: «Заберите меня отсюда, заберите меня». Она рассказала, что ты поехал подыскать ей пристанище, и сказала, что знает твой адрес в Лондоне. Я знал, что меня ждет в Маршалси после того, как я нанес эсквайру такой удар, кроме того, я все еще жил надеждой на то, что ты рассказал мне о мистере Горе. Поэтому я продал весь свой скот, сел вместе с ней в экипаж, и мы отправились в Лондон. Мы разыскали то место в Нью Кат — никогда не пойму, какое помутнение разума заставило тебя поселиться в таком неблагопристойном месте, — а толстуха сказала нам, что ты умер. «Унесли сегодня утром», — вот как она сказала. Ну, тогда девушку, как громом поразило. Она лишилась друга, единственного своего друга, так повторяла она.

И тут снизошла на меня десница Божья, и воля его четко обозначилась в моем разуме. Гордая, красивая женщина в огромном городе, без всякой защиты при ее-то доверчивости к первому встречному, в чем я уже убедился… Я понимал, что впереди ее может ждать только жизнь, полная опасностей и мучений. Да еще — кажется, этого я еще не говорил — я ведь видел ее наготу в ту ночь, когда ее рубашка была разодрана в клочья. И я исполнил то, что считал своим долгом перед Богом и людьми. Я женился на ней в то же самое утро. Она сначала была поражена и потрясена, когда я предложил ей стать моей женой, но сие есть деяние Божье, он всесилен и всемогущ. И этим набожным заключением Эли завершил свое повествование, тем самым положив конец всему, на что я еще надеялся в жизни.

Я сидел, погруженный в молчание, и пытался довести до глубин своего сознания смысл этого чудовищного поворота судьбы. О, Линда, я знаю, как ты выглядишь в своем ночном одеянии! Прелестная и самая желанная в мире. Я знаю, что желание охватило и этого громадного флегматичного мужчину, когда ты доверчиво прижалась к нему, беззащитная и заплаканная, с черными прядями волос, беспорядочно струящимися по твоему личику, бледному от страха. И это было деяние Господа! О Линда, испуганная и беспомощная, потерявшая дар речи от слов миссис Краске, ты должно быть… но если бы ты хоть чуточку подождала… Однако нельзя было раскрывать свои чувства перед ее мужем. Я не должен пробудить подозрений ни взглядом, ни случайно вырвавшимся словом. Потому что, куда бы ты не направлялась, Линда, любовь моя, я должен быть рядом. Эли должен принять меня. И мне придется проглотить это горчайшее лекарство, хуже которого я не знавал с тех пор, как мою болезнь признали неизлечимой. Я сцеплю зубы, прикушу язык, буду колоть ладони гвоздями, но я удержу этот порыв, который побуждал меня опустить бессильно голову на руки и рыдать, рыдать, рыдать.

— Я говорил с мистером Горе об Америке в связи с вами, Эли. Он подыскивает людей. Я полагаю, это несколько меняет дело, не так ли? Вы ведь все равно не можете вернуться в Маршалси. Вы с отцом вряд ли уживетесь после того, что произошло.

— А зачем? — спросил Эли. — С той самой минуты, как я поверг твоего отца, я только и думал, что о мистере Горе. Если он примет нас, мы обязательно поедем. У Кезии, моей сестры, куча денег, я одолжу у нее на инструменты и на все, что нам понадобится. Я ищу землю, где человек может быть свободным и равноправным, как перед лицом Господа. Землю, где каждый возделывает свой участок и живет в мире и покое под своим кровом, как это сказано в Священном Писании. Мы покончим с тавернами и неправедностью, с рассадниками богатства и эсквайрами, с их проклятыми акрами.

Он внезапно поднялся на ноги, подошел к окну, и вся комната погрузилась в сумерки от его огромной тени. Голос его звенел вдохновением и надеждой, когда он в своей манере, слегка нарушая точность цитаты провозгласил:

— «И возрадуется нам безлюдная и одинокая земля; и пустыня воспоет и расцветет, подобно розе».

При этих его словах, дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Линда. О Линда, дыхание мое перехватывается болью при мысли о тебе! Я не виноват в том, что меня настигла чума, что мне пришлось жить в грязной дыре, где никому не было дела до того, жив я или мертв. Все это я делал ради тебя и вот мое воздаяние.

«Расцветет, подобно розе» — мой измученный разум вцепился в последние слова напыщенной речи Эли: для меня они вовсе не относились ни к пустыне, ни к далеким странам, ни к будущему. Роза цвела здесь, на моих глазах, но не для меня.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Не стану утомлять читателя подробным описанием всех наших приготовлений, споров, надежд и разочарований, которые последовали после принятия решения об отъезде. Но есть один вопрос, который интересует всех, но, как правило, вовсе не упоминается в дневниках путешественников и в учебниках по истории. Это денежная сторона дела. В свое время я очень увлекался чтением и должен признаться, что, читая многие повествования о путешествиях, поражался, почему авторы обходили этот вопрос. Легко было бы сказать «Итак, мы отправились в Америку». Но если бы я прочел эту фразу в книге, то незамедлительно задался бы вопросом: «Но как?» Вот именно это я и собираюсь сейчас объяснить.

Линда была без гроша в кармане, у Эли, конечно, кое-что имелось. Он работал всю жизнь и обеспечивал себя сам, но ему так и не удалось ничего скопить. Кезия, однако, была довольно состоятельна. Она когда-то служила экономкой у одного богатого чудаковатого купца. После его смерти она обнаружила, что еще десять лет назад он завещал ей дом на Ладгейт Хилл, свою контору на Бред-стрит и еще две тысячи фунтов в придачу. Помещение на Бред-стрит она продала, и как только приняла решение разделить судьбу брата, распорядилась недвижимостью на Ладгейт Хилл, продав ее какому-то издателю. Она распоряжалась собственными доходами, равно как и денежными делами Линды и Эли, и какое-то время пребывала в заблуждении, что это дает ей власть над братом. Но Эли, искушенный в писаниях святого Павла, знал, что мужчина создан по образу и подобию Божьему, в то время как женщина была сотворена позже, и ей Господь всемогущий определил участь прислуги, а не хозяина. Позже, когда Кезия поняла позицию своего брата, она стала вымещать горечь этого унизительного открытия на любой особе женского пола, которой доводилось попасть ей под руку. Но пока все дела Кезия вершила сама, развлекаясь разговорами о правах собственности и деньгах, внушая издателю, что она уже твердо решила продать дом, но не окончательно еще остановила выбор на нем как на покупателе.

Натаниэль Горе, конечно, не нуждался в деньгах, и он взял на себя хлопоты об обездоленном священнике и двух молодых рабочих, Хери Райте и Тиме Денди. Оливер Ломакс оказался состоятельным торговцем кожей, которого прельстил пуританский дух будущей колонии. С Ломаксом, вдовцом, воспитывавшим дочь, ехал его брат, пекарь по роду занятий, с женой и дочерью, все они благоговели перед Ломаксом, который, по всей видимости, ведал финансами. Я же получил деньги от отца, заключив более выгодную сделку, чем Эссо, продавший свое право наследования за тарелку вонючей похлебки. Я получил за это тысячу фунтов. Натаниэль, вернувшийся из длительного путешествия полный дерзких планов, был поражен, узнав о моем решении присоединиться к поселению. Я видел, что любопытство, которое было одной из его отличительных черт, не давало ему покоя.

— Но, Филипп, подумай о Маршалси. Как бы у тебя ни складывались отношения с отцом, земли поместья со временем станут твоими. Если ты не желаешь провести свою жизнь там, можешь назначить одного из младших братьев управляющим, а сам жить в Лондоне большую часть года.

— Я еду в Америку, — отрезал я.

— Ты уже говорил это. Но я не понимаю, почему. Это не забава. Это серьезное дело, а ты, кажется, принимаешь слишком необдуманное и поспешное решение. Ты ведь не думал об этом, когда мы беседовали с тобой за обедом в тот день.

— С тех пор многое изменилось.

Он хихикнул, его маленькие проницательные глаза метнули в мою сторону понимающий взгляд.

— Пара очаровательных глазок, правда, Филипп? Ах, я еще не настолько стар, чтобы забыть, в какое смятение они могут повергнуть. Но из-за них не стоит менять всю свою жизнь. Есть десятки других, не менее прелестных глазок, да еще и добрых маленьких сердечек, да благослови их всех Бог. Болезненно ощущая свою незрелость, неповоротливость, худобу и — что хуже всего — ненавистный недуг, я не мог вынести мысль о том, что он смотрит на меня как на юношу, опьяненного любовной страстью. И я чопорно произнес:

— Мое решение никоим образом не связано с глазками, прелестными или нет. Неужели вы не понимаете, что земля, доставшаяся мне от отца, всегда будет отдавать горькими воспоминаниями!

— Да, я понимаю, — кивнул Натаниэль. — Но ты должен еще немного подумать. Жизнь на новом месте отнюдь не легка. Некоторое время, по крайней мере, там не будет места для таких джентльменов как ты. Несмотря на страдания, ты до сих пор все-таки жил в покое и достатке, у тебя был обеспеченный дом, слуги.

— Я сносный плотник, и, кроме того, могу помогать кузнецу, — ответил я. — Я сильнее, чем кажусь с виду. И хотя я не смогу пахать так, как Эли, все же намереваюсь запастись достаточными средствами, чтобы взять с собой одного-двух помощников. Энди Сили, — лучший работник в Маршалси после Эли. Он поедет со мной.

— И где же ты раздобудешь средства?

— Возьму у отца, где же еще?

— Он может не согласиться.

— Как бы не так. Видите ли, я собираюсь предложить ему сделку. Эссо продал свое право наследования за тарелку похлебки. Я же думаю преуспеть больше. Я хочу получить от него тысячу фунтов, и тогда пусть Чарльзу достается все остальное!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18