Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Высшая ценность (№2) - Венец творения

ModernLib.Ru / Фэнтези / Лоскутов Александр / Венец творения - Чтение (стр. 1)
Автор: Лоскутов Александр
Жанр: Фэнтези
Серия: Высшая ценность

 

 


Александр ЛОСКУТОВ

ВЕНЕЦ ТВОРЕНИЯ

* * *

Переходим из века сего, как саранча, жизнь наша проходит в страхе и ужасе, и мы сделались недостойными милосердия.

Но что сделает Он с именем Своим, которое наречено на нас? вот о чем я вопрошал.

Он же отвечал мне: чем больше будешь испытывать, тем больше будешь удивляться; потому что быстро спешит век сей к своему исходу и не может вместить того, что обещано праведным в будущие времена, потому что век сей исполнен неправдою и немощами.

А о том, о чем ты спрашивал меня, скажу тебе: посеяно зло, а еще не пришло время искоренения его.

Посему, доколе посеянное не исторгнется, и место, на котором насеяно зло, не упразднится, — не придет место, на котором всеяно добро.

Ибо зерно злого семени посеяно в сердце Адама изначала, и сколько нечестия народило оно доселе и будет рождать до тех пор, пока не настанет молотьба!

Рассуди с собою, сколько зерно злого семени народило плодов нечестия! Когда будут пожаты бесчисленные колосья его, какое огромное понадобится для сего гумно!

Как же и когда это будет? спросил я его; почему наши лета малы и несчастны?

Не спеши подниматься, отвечал он, выше Всевышнего; ибо напрасно спешишь быть выше Его: слишком далеко заходишь.

Ветхий Завет. Третья книга Ездры: 4; 24-34

Погода сошла с ума. Сорок два градуса в тени — это уже перебор, во всяком случае, для наших отнюдь не южных широт. Тем не менее это пекло тянулось вот уже целую неделю. На небе ни единого облачка. Солнце жарит невыносимо. Над асфальтом — дрожащее марево перегретого воздуха. И даже высотные коробки домов, казалось, обмякли, сгорбились под натиском всепроникающей жары.

Случись такое до Гнева, сейчас город был бы пуст более чем наполовину. Оставив похожие на сковородку городские улицы и адские духовки тесных квартир, люди разбежались бы кто куда: на озеро, на речку, просто на природу — к воде и временному отдохновению.

Сейчас же у них не было выбора, кроме как забиться куда-нибудь в тень, медленно дуреть от жары и духоты. И мечтать хотя бы о мимолетном дождичке.

Плохо то, что на нечисть жара практически не действовала. И даже, как ни странно, словно придавала сил. Многочисленные группы мертвяков уже который день бессистемно пробовали на зубок бетонные стены периметра. У северо-западных ворот вчера видели сразу примерно три десятка оборотней — столь большой стаи в нашей области еще не бывало. Даже вампиры активизировались. Наплевав на ненавистный солнечный свет, своей цыплячьей походкой они бродили вдоль опутанных колючей проволокой стен и безнаказанно щерили клыки на шалеющих от невыносимой жары часовых.

Обитателям старого города свихнувшаяся погода нипочем. И потому, несмотря на высасывающую все соки жару, у Управления много работы.

И, значит, много работы у меня.

Я неспешно шагал по улице, обгоняя редких еще более неторопливых прохожих. Кобура размеренно хлопала по бедру. Плечо оттягивала давным-давно ставшая привычной тяжесть меча. Глухо шлепали по тротуару тяжелые армейские ботинки, слишком жаркие и неудобные для этого времени года… Но, с другой стороны, не в сандаликах же мне теперь ходить?

На меня, как всегда, оглядывались. Не слишком рьяно — всего лишь отдавая дань традиции. Каждодневная жара вытопила из голов горожан пустое любопытство, оставив лишь одно навязчивое желание: поскорее забраться куда-нибудь в тень.

Вдоль тротуара по разбитой улице, дребезжа и фыркая, прополз старенький обшарпанный автобус. За опущенными до упора стеклами — красные потные лица и выпученные глаза пассажиров. Страдальцы. В этом железном ящике пекло наверняка еще похуже, чем на уличном солнцепеке. Не знаю кто как, но я лучше пешком прогуляюсь. Тем более что идти не столь уж и далеко.

Бывшее здание Железнодорожной академии, ставшее со времен Гнева центральным штабом Управления внешней разведки и зачистки, ждало меня за поворотом. На другой стороне улицы, ровно напротив, окруженная строительными лесами, притулилась недостроенная церквушка. Маленькая совсем — куполов на шесть или семь. Вокруг с энтузиазмом приговоренных к казни на медленном огне вяло копошились строители. Работа здесь не останавливалась ни днем ни ночью. Святых отцов, наверное, поджимали сроки.

На ступеньках у входа в Управление, укрывшись в тени нависающего над дверью козырька, попыхивали самокрутками трое парней с мечами за спинами. Проходя мимо, я сдержанно кивнул. Двое, метнув в мою сторону притворно-безразличные пустые взгляды, отвернулись, так и не ответив на приветствие. Но я не удивился и уж тем более не обиделся. Приветственный жест все равно предназначался не им, а тому широкоплечему здоровяку, который тяжело поднялся мне навстречу, протягивая ладонь для рукопожатия.

— Здорово, Леха.

— И тебе того же, — отозвался я, не выпуская его руки и выворачивая ладонь так, чтобы видеть пересекающие загорелое предплечье неровные ниточки старых шрамов. Я знал, что эти белесые полосы, скрывшись под небрежно закатанным рукавом рубашки, тянутся дальше, на плечо, и оттуда на спину, переползая кое-где даже на живот. Знал и то, как это произошло.

— Как здоровьишко? На луну еще выть не тянет?

Здоровяк недовольно скривился, как всегда, когда кто-то напоминал ему об этом случае. Впрочем, напоминали ему нечасто. Не каждому это было позволено. Человек посторонний, бросив подобную шуточку, рисковал нарваться на оплеуху. А они у Митяя Водовозова о-го-го.

— Когда потянет, ты станешь первым, кто об этом узнает, — хмуро пообещал он. И сразу же, переводя тему, в лоб спросил: — Ты зачем здесь? У тебя же сегодня вроде бы выходной.

Я коротко пожал плечами.

— Вызывали.

— Угу… Понятненько…— Митька немного помялся, шмыгнул носом, после чего явно неохотно добавил: — Шеф сегодня не в настроении.

— И что? — Я приподнял бровь.

Некоторое время он исподлобья смотрел на меня, будто пытаясь отыскать в моих словах второй, скрытый смысл… который я на самом деле туда и не вкладывал. Потом неохотно кивнул.

— Действительно, и что… Ладно, бывай. Удачи.

Хлопнув меня по плечу — я аж чуть не присел, — Водовозов отошел в сторону. А я мягко толкнул ведущую внутрь здания дверь.

Меч мне пришлось оставить на посту охраны — устав предписывал… Впрочем, беззащитным я себя все равно не чувствовал: пистолет по-прежнему находился в кобуре, да и рукоять прячущегося под курткой кинжала привычно холодила бок. Так что в случае чего постоять за себя я бы сумел. Хотя, конечно, маловероятно, что здесь, в самом сердце Управления, мне пришлось бы доставать оружие ради защиты собственной жизни. Но чем черт не шутит.., тем более в наше-то время, когда его существование можно считать объективной реальностью.

Шагая сразу через две ступеньки, я поднялся на третий этаж.

За диспетчера сегодня опять была Маринка. Сидя за заваленным всевозможными бумагами столом, она негромко что-то втолковывала по телефону, одновременно обмахиваясь потрепанной папкой с тревожной надписью «строго секретно». В ответ на мою вымученную улыбку она вяло кивнула и, махнув рукой в сторону сверкающей начищенной медной табличкой двери, вернулась к своему занятию.

У дверей кабинета — вот новость — неизвестно для чего торчал охранник. Сверкающие пуговицы, надраенная пряжка ремня, армейская выправка… Еще одна здешняя штабная крыса, наверняка мнящая себя неотъемлемой частью Управления и ни разу со времен ученичества не вылезавшая за периметр. Меч, наверное, уже забыл как в руках держать, даром что за спиной болтается.

— Опаздываешь, — сухо бросил охранник. — Тебя давно уже ждут.

Я безразлично пожал плечами.

— Подожди… — На дверную створку легла рука. —Оружие оставь.

Выпустив обиженно лязгнувшую дверную ручку, я медленно повернулся.

Попытка взглянуть в глаза охраннику успехом не увенчалась — он постоянно уводил взгляд, старательно избегая прямо смотреть на меня. Еще один очевидный плод моей широкой известности. Занятно, конечно. Кем они меня считают? Демоном, способным высосать душу одним только взглядом?

— По-моему, меч я уже сдал.

Охранник напрягся. Краем глаза я заметил, как его рука машинально скользнула к кобуре, и с трудом подавил точно такое же ответное движение. Не то чтобы я думал, будто в меня сейчас начнут стрелять, — просто инстинкт.

— Не меч, — поправил охранник. — Пистолет.

А вот это действительно новость. Пистолет у чистильщика обычно забирают лишь для того, чтобы арестовать или отстранить от дел — такова традиция. Я знаю. Год назад уже проходил через это.

И что, снова?..

Какую-то секунду я честно пытался припомнить свои недавние приключения. Вроде бы не было в них ничего особого… Или кто-то вновь разбередил старое болото, вытащив на свет божий мои былые грешки? Но ведь их мне, кажется, простили. За заслуги, за добровольное признание, за спасение мира, за… В общем-то я даже и не знаю за что. Мне просто отпустили грехи. Все и сразу. Даже инквизиция не особо привязывалась, хотя и имела на то право: все-таки, как ни крути, кровь их братии действительно была на моих руках. А это — уже автоматическая анафема и смертная казнь в перспективе.

И ничего. Смолчали. Спустили дело на тормозах. Возможно, потому что не в их интересах было поднимать шум. Особенно после той достопамятной радиограммы из Москвы от самого патриарха…

И что, теперь снова?..

Не. Ерунда какая-то получается.

Я поднял взгляд. Охранник по-прежнему торчал рядом, заметно нервничал и переминался с ноги на ногу. Но дверь продолжал удерживать.

— Да пожалуйста. — Щелкнув пряжкой, я сбросил кобуру прямо в руки дернувшемуся от неожиданности стражу порога. — Это тоже прикажете сдать?

Я отвел в сторону левую полу куртки, продемонстрировав укрывшийся под ней кинжал. Нарочито грубоватая рукоятка едва заметно блеснула на свету. Даже не притрагиваясь к ней, я чувствовал излучаемый матово-тусклым металлом незримый холод. Отчетливо пахнуло тьмой, в комнате будто бы сгустились незримые тучи. Вздрогнула и, несмотря на жару, зябко поежилась сидевшая за столом Маринка. Отступил на шаг и втянул голову в плечи охранник.

— Нет. Это… — он сглотнул, — можете оставить.

— Спасибо.

Я аккуратно запахнул куртку, обрезав изливающиеся в пространство тягучие волны тьмы. Казалось бы, кинжал — чистое концентрированное зло. Можно ли остановить его эманации какой-то банальной тряпкой? На первый взгляд это вопрос из категории: «Можно ли укрыться от Дьявола под одеялом, если спрятаться с головой?» Ответ кажется очевидным. Тогда как на самом деле любая плотная ткань отрезает почти все. Наружу просачиваются сущие мелочи, которые не всякий священник почуять может.

Это, кстати, основная причина, по которой я даже в эту сумасшедшую жару не вылезаю из куртки. Лучше уж преть помаленьку под плотной кожей да ловить на себе изумленные взгляды, чем фонить на всю улицу. В этом городе и так слишком много людей, которых я с полным на то правом могу назвать врагами. И пусть мне пока еще удается сохранять в целости и сохранности не только свою жизнь, но даже и этот проклятущий ножичек. Но если специально нарываться…

— Я могу войти?

— Да. — Все еще не полностью оправившийся охранник нервно кивнул. — Конечно.

Я ухмыльнулся. И под его застывшим взглядом уверенно потянул на себя украшенную медной табличкой дверь.

Ладно. Пусть так. Без пистолета я как-нибудь обойдусь, равно как и без меча. А вот если бы этот тип решил забрать еще и кинжал, тогда… Тогда бы я просто повернулся и ушел. И плевать, что потом скажет на это шеф.

Одно приятно — арестовывать меня явно никто не собирался. Иначе кинжал забрали бы в первую очередь.

* * *

Кабинет шефа за минувший год практически не изменился. Все тот же массивный дубовый стол, потертый выцветший ковер и притворно веселенькие занавесочки на окнах… Все тот же меч, пылящийся в шкафу за стеклом. Мой первый взгляд был направлен именно в его сторону. И, удостоверившись, что он по-прежнему на месте, я испытал… облегчение.

Удивительная все-таки штука этот меч. Никто не знает, как он попал в наш мир и зачем. Он режет железо или камень не хуже, чем масло, и способен изменить баланс сил в нашей бесконечной войне, впервые со Дня Гнева склонив чашу весов в нашу сторону. И мало кто знает, почему клинок, вместо того чтобы стать воплощенной погибелью для нечисти, день за днем продолжает пылиться в этом шкафу.

Я знаю.

В последний раз меч шефа видел свет почти год назад. Сутки он провел вне своего стеклянного саркофага. Всего лишь сутки. После чего вернулся обратно, чтобы вновь собирать пыль вдали от тщетной суеты этого мира. И я от души надеюсь, что больше он наружу не выйдет. Слишком много бед это сулит. Причем не только мне лично… Хотя, думается, именно я пострадаю в первую очередь.

Когда-то давно, еще до того как окончательно рассориться с церковью, я все что угодно бы отдал, чтобы хотя бы раз — один только раз — взять это неведомо как попавшее на землю орудие Света в руки. Я бы заплатил любую цену, чтобы этот меч стал моим. Желание обладать им было почти сверхъестественным.

Я хотел этого больше всего на свете… По крайней мере, сейчас я могу в этом сознаться. Пусть даже и не вслух. Пусть только самому себе.

Я хотел быть героем.

Это и был тот самый крючок, благодаря которому ко мне в душу запустила щупальца тьма. С каждым прошедшим днем, с каждым часом он погружался все глубже и глубже. И теперь избавиться от него я смогу, разве что только вырвав вместе с собственными потрохами. А на это я вряд ли способен.

По крайней мере, сейчас.

Может, когда-нибудь в будущем…

Негромкое покашливание вдребезги раскололо захлестнувшую меня волну тяжелых и мрачных мыслей. Я коротко вздохнул, оторвал взгляд от застывшего за стеклом в хищном спокойствии дремлющей змеи меча. И вернулся к реальности.

— Ты опоздал, Суханов.

Я коротко кивнул, обегая глазами лица собравшихся в комнате людей. Так… Хабибуллин. Пащенко. Ветров. Данильченко. Ломакин. Ну и конечно же шеф — известный всем и каждому в этом городе знаменитый начальник Управления внешней разведки и зачистки Темников Дмитрий Анатольевич.

Итак, все начальство в сборе. Прекрасно. Надеюсь только, что они здесь не для того, чтобы спровадить меня в церковные подвалы… Впрочем, в этом случае здесь обязательно присутствовал бы кто-нибудь от инквизиторов. Так что — живем.

— Знаю, — спокойно согласился я, оставив обвиняюще-начальственные нотки чужого голоса бесполезно висеть в воздухе.

Шесть пар глаз молча смотрели на меня, словно решая: сразу пристрелить этого наглеца на месте или все же позволить ему самому выбрать способ собственной казни.

Я безмятежно повел плечами, глядя поверх голов. Сохранять скучающее выражение лица было нетрудно. Я и в самом деле испытывал скуку. Впрочем, я также знал, что долго она не продлится.

Первым не выдержал шеф. Заерзал в своем мягком и удобном кресле. Вздохнул.

— Проходи, Алексей. Садись. Времени мало, потому давайте перейдем сразу к делу.

Кивнув, я уверенно шагнул вперед, выдвинул стул. Сел. Рукоять кинжала при этом ткнулась мне в бок, стрельнула холодными, замораживающими кровь мурашками. Несмотря на удушающую жару, неприятное ощущение. Я поморщился.

Хотя вводную обычно давал шеф, сегодня говорить первым начал Пащенко. Вообще-то это вполне объяснимо — шеф за последнее время здорово сдал. Его старая рана упорно не хотела заживать. Ныла, сочилась сукровицей, пронзала болью при всяком неосторожном движении, принуждая Дмитрия Анатольевича постоянно разрываться между работой и больницей. Причем в последнее время, кажется, дела шли все хуже и хуже. Врачи настоятельно советовали шефу наконец-то уйти на пенсию. И, похоже, он внял их советам, начав постепенно передавать дела своему заместителю.

— Для тебя, Суханов, есть работа…

И это тоже вполне предсказуемо. В конце концов, не для того же они меня сюда вытащили, чтобы предложить холодненького пивка. Причем если вызвали именно меня, то работенка наверняка будет еще та… Я облокотился на стол, закинул ногу на ногу и приготовился выслушать очередные плохие новости с нашего несуществующего фронта.

— В юго-западной части города за Фимским карьером было обнаружено нечто довольно странное…

Юго-запад. Что у нас там?.. Пригороды. Полузатопленный каменный карьер. Водохранилище. Лесопарковая зона — маленький островок дикой природы в пределах городских границ. И вдобавок старое кладбище… Красная зона.

Замечательно. Просто замечательно!

Пока я морщился, Пащенко продолжал вводный инструктаж, коротко и сухо обрисовывая цели и задачи предстоящей вылазки:

— Третья группа, проводя рядовой обход периметра, обнаружила в том районе многочисленные следы зилотов. Тварей явно десятка два, не меньше. Пришли откуда-то с юга. Само по себе это уже тревожно — нам и своей нечисти по горло хватает без всяких там гастролеров. Но вдвойне плохо то, что, как выяснилось, вместе с бандой идет человек.

— Человек? — Ножки стула отрывисто грохотнули о пол, когда я рывком подался вперед. Вот уж что-что, а это я ожидал услышать в последнюю очередь. — В смысле… живой?

— Ну да. — Пащенко неожиданно зло усмехнулся. —В смысле не мертвый. Не нечисть. Самый обычный живой человек.

— А точно не мертвяк? Все-таки отличить живого человека от мертвого всего лишь по следам…

Вообще-то тут я был немного не прав. Человека от мертвяка по следам отличить все-таки можно. Ходячие трупы, особенно несвежие, при ходьбе обычно заметно подволакивают ноги, и от опытного глаза это не ускользнет.

Следовало ожидать, что именно в это меня и ткнут носом. И Пащенко открыл уже было рот. чтобы, несомненно, именно так и сделать. Но тут в разговор со свойственной ему бесцеремонностью влез Валерка Ветров — руководитель учебного подразделения, к которому по справедливости относилась и третья группа.

— Мертвые костры не жгут. — жизнерадостно сообщил он, — и со скуки художественной резьбой по дереву не занимаются.

Я нахмурился, уже начиная предчувствовать, что сегодняшний денек обещает мне неприятности куда более крупные, чем разгулявшаяся в пригороде стая ликантропов, как то было в прошлый раз.

— Что еще за резьба?

— А я почем знаю?.. Какой-то придурок сидел позавчера ночью у костра — огонек, кстати, видели со стены часовые, но значения не придали, олухи, — и на досуге занимался тем, что вырезал из обломанной ветки какую-то фигню. Когда вырезал — бросил в огонь. Только вот она не до конца сгорела. И стружки остались. Ну и следы еще — сапоги, старые уже, стоптанные и неоднократно чиненные. Короче, доказательств достаточно.

Я сидел и молчал. Думал. Представлял себя на месте того дурака, который решился заночевать прямо посреди лесопарковой зоны, практически в двух шагах от кладбища. Представлял и не мог представить… Ну ни в жизнь я не стал бы так рисковать, когда есть куда более спокойные и безопасные способы скоротать ночь. Отойди на пару километров в любую сторону, и вот тебе пожалуйста — брошенные жилые кварталы. Выбирай квартирку по вкусу и баррикадируйся на ночь. Ну а если уж так приперло ночевать на открытом месте — ищи укрытие, прячься, таись, на худой конец просто лезь на дерево. Но никогда, ни в коем случае не разжигай огонь. Эта глупость как раз из разряда тех, после которых домой уже не возвращаются.

Только в стариковских байках нечисть боится огня. Враки. Не боится она… Мертвые вообще ничего не боятся, страх — это для живых.

Костер ночью видно один только черт знает за сколько километров. И любой вампир или, если на то пошло, оборотень, увидев свет, обязательно заинтересуется: что же это там такое происходит?

Этот же человек (если только это действительно был человек) не только не побоялся посреди кишащего нечистью леса разжечь огонь, но еще и ухитрился преспокойно просидеть у него целую ночь, со скуки развлекаясь резьбой по дереву… Кстати, что он там такое вырезал?

Именно этот вопрос я и задал. Просто так, не ожидая ответа, да и не нуждаясь в нем. Только чтобы не молчать. Не говоря ни слова, Ветров наклонился в сторону, выудил откуда-то из-под стола короткий обрубок деревяшки и все так же молча перебросил мне в руки. Я машинально поймал, ощутив под пальцами липкую жирную сажу.

Большая часть резьбы была уничтожена огнем. Уцелело немногое. Но и этого хватило, чтобы я мрачно поджал губы.

Ветров довольно осклабился.

— Отличный образчик, правда?.. С первого взгляда тошнить начинает.

Я вообще-то не понимал, чему тут радоваться… Но тем не менее Валерка был прав. От одного только взгляда на грубо выстроганные узоры становилось кисло во рту. Смотрелись они действительно более чем отвратно. Это ж каким умельцем надо быть, чтобы тремя-четырьмя небрежно процарапанными простым ножом линиями превратить кусок дерева в такую мерзость, что ее и в руках-то держать противно.

А может быть, все дело в том, что от этой деревяшки буквально несло тьмой. Той же самой тьмой, какую щедро изливал из себя мой надежно спрятанный под наглухо застегнутой курткой кинжал. Такой же, но… другой.

— Священникам показывали? — перебрасывая разрисованную головню обратно в руки Ветрова, поинтересовался я.

— Да, Алексей. — Шеф неопределенно покрутил головой, словно пытаясь втянуть ее поглубже в плечи. — Показывали.

— И что?

— Да ничего, — вновь влез в разговор Ветров. Шеф метнул в его сторону хмурый недовольный взгляд, но без особого успеха. Валерка его даже не заметил. — Верещали только: «А-а! Инструмент зла, орудие Дьявола! Немедленно уничтожить»… Ну да ты понимаешь.

Я кивнул. Действительно, чего тут не понять. В свое время примерно то же самое наши святые отцы говорили относительно моего кинжала… Хотя масштабы все-таки не сравнимы. Кинжал — источник силы, тогда как эта недогоревшая деревяшка — всего лишь точка ее приложения. Кто-то просто наложил Слово на это полено, позаимствовав силы у тьмы. Но для чего? С какой целью? И чем этот кто-то заплатил за возможность одолжить ничтожный клочок могущества у владыки нижнего мира?.. Впрочем, последний вопрос снимается. Ответ на него очевиден: нижний мир давно уже установил соответствующую цену за подобные услуги — душу. И никакая иная валюта Князя Лжи не заинтересовала бы.

— И что же это такое? — Пользуясь затянувшейся паузой, я обежал взглядом всех присутствующих в этом зале, перебегая глазами с одного хмурого лица на другое.

Шеф и его заместитель высказаться не пожелали. Ветров на этот раз тоже решил промолчать. Отозвался лишь Ринат Хабибуллин — начальник аналитического отдела и лабораторных корпусов.

— Кто бы знал, — нервно ерзая в кресле, тихо пробормотал он. — Кто бы только знал… В нашем отделе нет никого, кто смог бы разобрать характер наложенных на эту деревяшку чар. У церковников есть, но их спецы с нами работать отказываются… Никакого духа сотрудничества. Как я должен работать в таких условиях?.. Говорил же Дмитрию Анатольевичу — надо было все-таки того колдунишку нанять…

— Церковь бы не утвердила. — Шеф устало вздохнул с таким видом, будто повторял эти слова уже самое меньшее в тридцатый раз. — Святые отцы такой вольности не потерпят и будут правы. Бездушный в рядах организации, борющейся с нашествием Тьмы, — это нонсенс.

— Ну Суханова-то ведь они терпят. Так почему же… — Под моим пристальным взглядом Хабибуллин смущенно замолчал и постарался как можно глубже вжаться в кресло.

— И все-таки, может быть, есть какие-нибудь предположения? Догадки?

— Догадки есть. — Шеф согласно кивнул. — Но ведь это всего лишь догадки. А вот факты предстоит добыть тебе, Алексей. Узнай: что, как, зачем и, самое главное, кто.

— И заодно, — мрачно добавил Пащенко, — попробуй разобраться, что надо в тех краях зилотам. Ведь не так просто они там толкутся… Ох, чует моя задница — где-то там у них есть алтарь.

Я сумел сдержать прямо-таки рвущийся с языка комментарий. И вместо этого предельно кротко спросил:

— Кто еще идет?

— Никто… — Под моим пристальным взглядом без пяти минут новый глава Управления извиняюще развел руками. — Ну нет у меня сейчас свободных людей. Нет. Все руки нарасхват. Время сам знаешь какое, каждый боец на вес золота.

Я не стал напоминать о тех стратегических запасах драгоценного металла, что сейчас бестолково бродят по коридорам конторы, смолят на крылечке и со скуки тренируются в стрельбе по воробьям. Только хмыкнул. Не хотят давать напарника — ладно. Мне, собственно, и не надо, спросил я все равно только для проформы.

— Если хочешь, можешь пару лоботрясов у меня взять… — Скосив глаза на шефа, Ветров вздохнул. — Только они же тебе без надобности.

Я кивнул. Лоботрясы Ветрова мне действительно были без надобности. Тащить в пригороды новичков, постоянно оглядываться, следить, чтобы они (и я вместе с ними) не попали кому-нибудь на зубок… Лучше уж я один схожу. Всяко спокойнее будет.

— Еще что-нибудь?

Шеф вяло махнул рукой.

— Нет. Все свободны… А ты, Алексей, задержись на минутку.

Пожав плечами, я снова опустился на стул.

Один за другим они прошли мимо меня: недовольно прищурившийся Пащенко, откровенно ухмыляющийся Ветров, устало сгорбившийся Хабибуллин. Последними вышли так и не проронившие сегодня ни слова Данильченко и Ломакин. Негромко скрипнула закрывающаяся дверь.

Мы с шефом остались одни. Как в старые добрые времена, когда нас связывали не только холодные цепи отношений начальник — подчиненный, но еще и крепкая надежная дружба. Сейчас ее уже не было. О какой дружбе можно говорить после того, как год назад мы едва не убили друг друга? Такое не забывается.

Хорошо еще, что между нами нет ненависти. Во всяком случае, я ее не чувствовал. А шеф… Шеф — не знаю. Ему с этим труднее, чем мне. Гораздо труднее. Незаживающая рана в боку ни на минуту не дает ему забыть о том, кто и при каких обстоятельствах ее нанес.

И мое счастье, что он не держит на меня зла… Или, по крайней мере, этого не показывает.

Шеф неторопливо выбрался из своего кресла. Тяжело выпрямился, опираясь на стол. Подошел к окну. Постоял, глядя на то, как вяло копошатся на стройке рабочие.

Я молча ждал.

— Времена меняются, — после долгой паузы сказал Дмитрий Анатольевич. — Раньше все было совсем по-другому. Проще. Четче. Понятнее. Были люди, и была нечисть. Были мы, и были наши враги, наша бесконечная война, наше проклятие… Теперь все иначе. Ты заметил, Алексей?

Я промычал что-то невнятное, не имея ни малейшего понятия, к чему он клонит.

— Еще год назад добро и зло легко можно было разграничить. Можно было провести линию, сказав: по одну сторону от меня адская тьма, которая по сути своей есть чистое зло, а по другую — божественный свет, воплощение вселенского добра. Сегодня это уже не так. Мир опять изменился, Алексей. Всего лишь за год он изменился так, что я его уже не узнаю.

Я пожал плечами.

— А может быть, это мы изменились, а мир как был, так и остался прежним? Просто сменилась точка зрения, и теперь все кажется совсем другим, новым и непонятным. Страшным.

— Может быть. — Вопреки моему ожиданию шеф не стал спорить. — Может быть, и так. Но только это ведь еще хуже. Мир может измениться и помимо нашей воли. Его плоть и кровь во власти Господа. Но если изменились мы… Значит, мы этого и хотели.

— Можно оспорить.

— Можно, — вновь согласился шеф, отворачиваясь от окна. — Оспорить можно все. Но сколько бы мы ни спорили, суть останется прежней: раньше мы бились душой и телом. Добро против зла. Меч против когтя и клыка. Сила против силы. Если мы побеждали — тьма отступала, если проигрывали — шла вперед. Все было честно и просто.

— А теперь? — Я решил все-таки поддержать беседу.

— Теперь уже не так. Наши победы и поражения больше не стоят ничего. Тьма сменила тактику. Она больше не идет в прямую схватку, не выставляет своих бойцов против наших. Вместо этого зло медленно и незаметно просачивается в наши же ряды, подобно кислоте разъедает изнутри, подтачивает силы и решимость. В такой ситуации меч практически бесполезен. Сталью или даже серебром невозможно рассечь туман. А ныне тьма уподобилась именно ему. Она нигде и одновременно повсюду… И она побеждает.

Я молчал, не зная, как понимать эти слова: как завуалированное обвинение или как чистосердечное признание. Хотя, скорее всего, они не были ни тем ни другим.

— Она подобно вонючему смогу просачивается в каждую щель, душит, травит, терзает. Я чувствую ее едкое дыхание, чувствую, как она наползает на город, пожирая души и щедро разбрасывая семена грядущего зла… И уверен, что ты тоже ее чувствуешь.

— Ничего я не чувствую, — сердито буркнул я. — Ничегошеньки.

Склонив голову, шеф взглянул на меня. И в его взгляде я увидел… Что это было? Разочарование? Или смущение?

Он кивнул.

— Хотя, может быть, ты и не чувствуешь. Но разве это что-то меняет?

— Как сказал бы на моем месте любой священник, вам, Дмитрий Анатольевич, просто не хватает веры. Вот вы, заранее прошу прошения, и дергаетесь, не зная, что делать и куда податься.

— А что такое вера? — тихо спросил шеф. — Можешь ты мне, старику, инвалиду, объяснить, что такое вера и чего конкретно мне не хватает?

Я усмехнулся.

— Насчет этого вы бы лучше не у меня, а у наших святых отцов спросили. Им должно быть виднее. Вера — это в их ведомстве, не в моем.

— А разве ты сам не можешь ответить? Не знаешь?.. Как же ты тогда можешь судить о вере, если даже не знаешь, что это такое?

Мне оставалось только вздохнуть и пожать плечами.

Положительно, этот спор имел столько же смысла, как несостоявшийся дождичек в прошлый четверг.

— А зачем мне это знать? — Я растянул непослушные губы, изображая беззаботную ухмылку. Ухмылка получилась, а вот беззаботность — нет. Ну и плевать. — Что для меня вера? Весь город все равно считает меня человеком, продавшим душу в обмен на не пойми что. И, что самое плохое, я не могу утверждать, что они так уж не правы. Мне даже в церковь не войти — давит, а вы, шеф, толкуете о вере. Разве для этого вы просили меня остаться?

Довольно долго Дмитрий Анатольевич молча смотрел на меня. Потом вздохнул.

— Ты изменился, Алексей. С тех пор как… — Он недоговорил, оставив пустые слова вкупе со старыми воспоминаниями болтаться в воздухе. И просто констатировал: — Ты изменился. С каждым днем в тебе все яснее говорит тьма. Ты действительно теряешь душу, Суханов. Всюду таская с собой этот проклятый кинжал, ты медленно теряешь душу…


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20