Современная электронная библиотека ModernLib.Net

87-й полицейский участок (№11) - Протяни ребятам руку

ModernLib.Net / Полицейские детективы / Макбейн Эд / Протяни ребятам руку - Чтение (стр. 1)
Автор: Макбейн Эд
Жанр: Полицейские детективы
Серия: 87-й полицейский участок

 

 


Эд Макбейн

Протяни ребятам руку

Посвящается Филис и Рику

Глава 1

Шел дождь.

Дождь шел уже три дня, отвратительный мартовский дождь, который своей монотонной, неумолимой серостью смыл без остатка проблеск пробуждающейся весны. Метеопрогнозы по телевидению не ошиблись, обещая дождь на сегодня и завтра. От более долговременных прогнозов воздержались.

Но патрульному полицейскому Ричарду Дженеро казалось, что дождь идет уже целую вечность и что он, Ричард Дженеро, в конце концов будет смыт в какую-нибудь сточную дыру, из нее унесен в канализационную трубу и вместе с другими отходами вынесен в реку Харб или Дикс. На север ли, на юг ли, какая к черту разница: все равно обе реки грязные, от обеих несет отходами.

Подобно человеку, находящемуся в быстро погружающейся лодке по щиколотки в воде, Дженеро стоял на углу, обозревая ближайшие безлюдные улицы. Его резиновая накидка сливалась с черным, блестевшим от дождя асфальтом. Было чуть позже полудня, но вокруг не было ни души, и Дженеро чувствовал себя одиноким и покинутым. У него было ощущение, что он единственный человек во всем городе, который не нашел ничего лучшего, как выйти на улицу в такой дождь.

Размокну я на этих чертовых улицах, подумал он и кисло причмокнул, мысленно утешая себя тем, что в 3.45 дня его сменят на посту. Около пяти минут уйдет на то, чтобы вернуться в участок, не более десяти минут, чтобы переодеться. Полчаса – на метро, и к 4.30 он будет дома. За Джильдой надо заехать не ранее 7.30, таким образом, у него останется время немного поспать перед обедом.

Вспомнив о сне, Дженеро зевнул, приподняв голову. Сейчас же холодная капля побежала по шее. «Фу ты, дьявол», – воскликнул он громко и быстро оглянулся, чтобы удостовериться, что его не услышал какой-нибудь добропорядочный горожанин. Удостоверившись, что образ честного американского законоблюстителя не был разрушен, Дженеро зашагал по улице, чавкая сапогами по воде.

– Дождик, дождик, перестань, – мысленно повторял он.

Как ни странно, дождь не думал прекращаться.

– Ну, ладно. Дождь не так уж плохо, – убеждал он себя. – Во всяком случае, лучше, чем снег. При этой мысли его слегка передернуло, частично потому, что сама мысль о снеге приводила в дрожь, но еще и потому, что мысль о снеге или зиме всегда напоминала ему мальчика, которого он когда-то нашел в подвале.

– А ну-ка, кончай! – скомандовал он себе, – достаточно того, что идет дождь. Не хватало еще думать о леденящих душу мертвецах.

Лицо мальчика было синим, по-настоящему синим. Он сидел на кровати, наклонившись вперед, и до Дженеро не сразу дошло, что у мальчика на шее – петля и что он мертв.

– Послушай, прекрати думать об этом. От этих мыслей дрожь по коже. Но ты же полицейский, – увещевал он себя. – В чем же по-твоему заключается работа полицейского? Только в тушении пожаров да наведении порядка на бейсбольных соревнованиях? Надо примириться с тем, что время от времени полицейскому приходится иметь дело с трупами.

Ох, не надо. У меня все леденеет внутри. Но ведь именно за это тебе платят, парень. Никуда от этого не денешься. Работа полицейского связана с насилием, и это факт, от которого никуда не деться. Кроме того, этот случай с мальчиком произошел так давно, столько воды... Вода. Господи, неужели этот дождь никогда не перестанет?

– Нет, я выберусь из этого потопа, – решил он. – Зайду-ка я в пошивочную к Максу. Может быть, мне удастся уговорить его расщедриться на то сладкое праздничное вино, и тогда мы с ним выпьем за Бермуды. – Он зашагал вниз по улице и толкнул дверь пошивочной.

Звякнул дверной колокольчик. В мастерской на него пахнуло паром и запахом вычищенной одежды. Он почувствовал себя легче, как только переступил порог.

– Привет, Макс.

Макс, сидевший за швейной машинкой, поднял свое круглое лицо в венчике седых волос, обрамлявших его лысеющую голову подобно нимбу, и сказал:

– Вина у меня нет.

– Кто говорит о вине? – виновато улыбаясь, возразил Дженеро. – Ты же не выставишь меня из мастерской в такую жуткую погоду?

– В любую погоду – жуткую или нет – я не собираюсь выставлять тебя из моей мастерской, поэтому прекрати паясничать. Но я предупреждаю тебя, прежде чем ты начнешь клянчить, что вина у меня нет.

– Никто и не просит вина, – ответил Дженеро и, придвинувшись поближе к радиатору, стянул с рук перчатки. – Что ты делаешь. Макс?

– А что, разве не видно? Обдумываю, как бы взорвать Белый дом. Что еще можно делать, сидя за швейной машинкой?

– Я имею в виду, что ты шьешь?

– Форму для Армии Спасения.

– Ну, и как идет дело?

– Видишь ли, осталось еще несколько портных в городе, для которых их работа заключается не только в глажении и чистке одежды. Глажение и чистка – дело машин. Покрой одежды нельзя доверять машине. Это дело человека. Макс Мэндель – закройщик, а не гладильная машина.

– И причем первоклассный закройщик, – вставил Дженеро, наблюдая за реакцией Макса.

– И все равно вина нет; – повторил Макс. – И вообще, почему ты не на своем посту и не выполняешь своих прямых обязанностей по предотвращению преступлений?

– Кому придет в голову совершить преступление в такую погоду? Единственное преступление, которому благоприятствует такая погода – это проституция.

Наблюдая за лицом Макса, Дженеро увидел веселую искорку в глазах старика и понял, что его юмор оценен. Дженеро почувствовал, что появляется шанс подобраться к вину. Макс начинал находить удовольствие в его шутках, а это был хороший признак. Теперь оставалось вызвать в старике чуточку сочувствия.

– Такой дождь, как сегодня, пронизывает до костей. Буквально до костей, – пожаловался он.

– Ну и что дальше?

– Да ничего. Просто так говорю. Пронизывает до самого нутра. И хуже всего то, что нельзя даже заскочить в бар или еще куда-нибудь, проглотить чего-нибудь согревающего. Понимаешь, не дозволено.

– Ну и дальше?

– Да что дальше? Ничего. А у тебя здорово получается эта форма, Макс.

– Благодарствую.

В мастерской воцарилось молчание. Монотонный звук дождя, барабанящего по тротуару, заполнил паузу.

– Пронизывает до самого нутра, – повторил Дженеро.

– Ну хорошо, до самого нутра. Ты уже это говорил.

– Вызывает озноб.

– Хорошо. Согласен. Вызывает озноб.

– Вот именно, сэр, – обрадовался Дженеро, согласно кивая головой.

– Вино в задней комнате, около гладильной машины, – произнес Макс, не поднимая головы. – Не пей слишком много, а то опьянеешь, и меня арестуют за совращение полиции.

– Ты хочешь сказать, что у тебя все-таки есть вино, Макс? – делая невинное лицо, спросил Дженеро.

– Послушайте этого невинного младенца! Есть ли у меня вино? Иди, иди в заднюю комнату. Пей вволю, только оставь немного в бутылке.

– Ужасно мило с твоей стороны. Макс, – просиял Дженеро. – Я и не думал...

– Иди, иди... Будешь тянуть, передумаю.

Дженеро прошел в заднюю комнату. Найдя бутылку на столе, около гладильной машины, он откупорил ее, сполоснул стакан над раковиной, находящейся возле запыленного окна, и наполнил его до краев. Он поднес стакан к губам и, осушив залпом, облизнулся.

– А ты. Макс, будешь? – крикнул он.

– Армии Спасения может не понравиться, если я буду шить их формы в нетрезвом виде.

– Это очень правильно. Макс, – съязвил Дженеро.

– Так что давай, пей еще стакан и кончай мне мешать. У меня из-за тебя получаются слишком мелкие стежки.

Дженеро выпил еще стакан, закупорил бутылку и вышел в мастерскую, энергично потирая руки.

– Теперь я готов ко всему, – сказал он, улыбаясь.

– К чему ко всему? Сам сказал, что в такую погоду ничего, кроме проституции не происходит.

– И к этому тоже готов, – пошутил Дженеро. – Давай-ка закрывай мастерскую, Макс, и пойдем, найдем себе по хорошей девочке. Идет?

– Перестань дурачить старика. Моя жена покажет мне девочку. Ей ничего не стоит пырнуть меня ножом за такие дела. Иди, иди. Займись своими обязанностями. Прибери к рукам пьяниц и бродяг. Оставь старика в покое. Можно подумать, что я держу бар или гриль, а не пошивочную мастерскую. Если каждый полицейский, который не прочь выпить, будет заходить ко мне за вином, думаю правительству придется включать это вино в счет уплаты моего налога. Пожалуй, настанет день, когда я наполню бутылку ядом вместо вина. Может быть тогда, наконец, надоедливые полицейские из 87-го оставят меня в покое. Иди. Сгинь.

– Ой, ой. Ты сам знаешь, что не равнодушен к нам.

– Так же, как к тараканам.

– Больше, чем к тараканам.

– Точно. Как к водяным крысам, – съязвил Макс.

Дженеро натянул перчатки.

– Ну, возвращаемся на мостик, – сострил он.

– На какой мостик?

– Мостик корабля. Шутка, Макс. Ну, понимаешь, дождь, вода, корабль. Вахтенный на мостике. Дошло?

– Поистине телевидение лишилось великого комика в тот момент, когда ты решил стать полицейским. – Макс покачал головой. – Назад на мостик, надо же, – он опять покачал головой. – Не сделаешь ли ты мне одолжение?

– Какое? – спросил Дженеро, взявшись за ручку двери.

– Спрыгни с этого мостика!

Дженеро улыбнулся и закрыл за собой дверь. Все еще лил дождь, но теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Он ощущал, как вино разливается сладостной теплотой по всему телу. Он зачавкал своими сапогами по пузырящимся лужам, беспечно насвистывая.

Мужчина, а может быть, высокая женщина, – трудно было определить – стоял на автобусной остановке. Эта высокая женщина или мужчина, из-за дождя невозможно было разглядеть, была вся в черном. Черный плащ, черные брюки, черные носки и ботинки и, наконец, черный зонтик, который полностью закрывал лицо и волосы. Автобус подошел к тротуару, разбрызгивая воду. Дверцы распахнулись. Человек – мужчина или женщина – вошел в автобус, и дверцы, заливаемые потоками воды, захлопнулись, скрыв из виду задрапированную в черное фигуру. Автобус отъехал от тротуара, обдав Дженеро фонтаном брызг из лужи.

– Идиот несчастный! – крикнул Дженеро и начал было отряхивать воду со штанины, когда заметил на тротуаре сумку, прислоненную к стенке автобусной стоянки.

– Эй, эй, – закричал он вослед уходящему автобусу, – вы забыли свою сумку.

Его слова потонули в реве мотора и монотонном шуме дождя.

– Проклятие, – выругался он, подходя к стоянке и поднимая сумку. Это была небольшая голубая дорожная сумка, очевидно, выпущенная какой-то авиакомпанией. Сбоку на сумке в белом круге красными буквами были помещены слова: КРУГОСВЕТНЫЕ АВИАЛИНИИ.

Пониже по голубому фону белыми прописными буквами бежали слова: МЫ СОВЕРШАЕМ КРУГОСВЕТНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ.

Дженеро внимательно осмотрел сумку. Она была не очень тяжелая. К ручкам был прикреплен маленький кожаный кошелек, за целлофановой пластинкой которого был ярлычок для внесения имени и адреса владельца. Но тот, кому принадлежала сумка, не потрудился его заполнить. На ярлыке не было никаких данных.

С большой неохотой Дженеро расстегнул молнию, опустил руку в сумку и тут же выдернул ее с ужасом и отвращением. В голове молнией промелькнула мысль: «О Господи, неужели опять?» И он ухватился за стойку автобусного знака, чтобы не упасть, так как вдруг у него закружилась голова.

Глава 2

В дежурке 87-го полицейского участка ребята предавались воспоминаниям о происшествиях во время дежурств.

Могут возразить, что слово «ребята» едва ли уместно по отношению к группе мужчин в возрасте от двадцати восьми до сорока двух лет, которые каждый день бреются, спят с самыми разными женщинами, ругаются, как грузчики, и которым приходится иметь дело с самыми отвратительными со времен неандертальца человеческими особями. Слово «ребята» подразумевает простоту, невинность, о которых вряд ли приходится говорить в данном случае.

Однако в этот серый мартовский день в комнате царила атмосфера какой-то мальчишеской непосредственности. Трудно было представить, что эти зрелые мужчины, сгрудившиеся в тесный, братский кружок около стола Энди Паркера, – те самые люди, которым ежедневно приходилось иметь дело с преступным миром. В этот момент дежурка больше напоминала раздевалку какой-нибудь спортивной школы. Со стороны могло создаться впечатление, что это школьная футбольная команда, обсуждающая последний матч сезона, а не бригада полицейских. Ребята стояли, потягивая кофе из картонных стаканчиков, и чувствовали себя непринужденно и удобно в довольно грязной и неуютной комнате. Энди Паркер, похожий на защитника, вспоминающего трудный момент в игре с противником, сидел на вращающемся стуле, откинувшись назад, задумчиво покачивая головой, перед собравшейся вокруг командой.

– Не поверите, но однажды мне довелось иметь дело с флейтисткой. Остановил ее, когда она выезжала с Речного шоссе. Как раз около Пристани 17. Вы знаете это место.

Ребята согласно закивали.

– Она проскочила вниз на красный и под автострадой развернулась на сто восемьдесят градусов. Я засвистел. Она резко затормозила. Подхожу и говорю: «Мадам, по манере вашей езды можно подумать, что вы дочь самого мэра».

– Она действительно оказалась дочерью мэра? – поинтересовался Стив Карелла, который, примостившись на краю стола со стаканом кофе, внимательно слушал Паркера. Стив Карелла был худой мускулистый мужчина с крупными конечностями, с раскосыми глазами, которые придавали его наружности восточный колорит. Ему не очень нравился Паркер и методы его работы, но он не мог не отдавать должное его умению рассказывать. Рассказывал Энди смачно.

– Какая там дочь мэра! Конечно, нет. Она... Ну, дайте мне рассказать по порядку.

Паркер почесал подбородок, который уже успел покрыться щетиной, хотя утром он брился, но щетина отрастала уже через пять часов после бритья, и поэтому он всегда выглядел небритым и нечесанным, что придавало ему неопрятный вид. Это был крупный волосатый мужчина, темноволосый, темноглазый, с темной бородой. Если бы не полицейский значок, который он носил приколотым к бумажнику, его можно было бы принять за любого из воров, которые часто находили дорогу в 87-й участок. Он так смахивал на голливудский стереотип гангстера, что его часто останавливали слишком ретивые полицейские, высматривавшие подозрительных типов. В таких случаях он немедленно предъявлял свое удостоверение детектива и строго отчитывал незадачливого новичка, и это доставляло ему огромное удовольствие, хотя он в этом не признавался даже самому себе. Возможно, Энди Паркер нарочно бродил по территории других полицейских участков в надежде, что его остановит какой-нибудь ничего не подозревающий патрульный полисмен, перед которым он сможет покуражиться своим званием.

– Она сидела за рулем в купальнике, – продолжал Паркер, – представляете, такой раздельный купальник и длинные черные чулки-сетка. Костюмчик, я вам скажу, что надо – крошечные, расшитые блестками трусики и такой же крошечный бюстгальтер, которым были прикрыты пышные груди, такие, какие я никогда до этого не видел ни у одной женщины, клянусь жизнью. В общем, я поймал хорошую рыбку. Я просунул голову в машину и сказал: «Вы только что проехали на красный свет, мадам, и сделали недозволенный поворот. Вполне достаточно, чтобы вас наказать. Что вы на это скажете?»

– Ну, и что она сказала? – спросил Коттон Хейз. Он единственный среди полицейских, собравшихся вокруг стола Паркера, не пил кофе. Хейз был чайная душа – привычка, которую он приобрел еще мальчишкой. Его отец был протестантский священник, поэтому было заведено, что члены его прихода собирались у него в доме за чаем. Будучи еще мальчишкой, Хейз, по причинам, известным только его отцу, должен был присутствовать на этих чаепитиях. Обильное потребление горячего, крепкого напитка не сказалось отрицательно на развитии мальчика. Он вырос в рыжеволосого гиганта, шести футов двух дюймов ростом без ботинок, весом в сто девяносто фунтов.

– Она вскинула на меня свои голубые глазки, похлопала кукольными ресничками и сказала: «Я спешу, если вам нужно обязательно вручить мне ваш идиотский чек, давайте побыстрее!»

– Ого! – прокомментировал Хейз.

– Я, естественно, спросил, что за спешка, и она ответила, что ровно через пять минут должна быть на сцене.

– На какой сцене? Какого-нибудь стоящего театра?

– Да нет. Она танцевала в музыкальной комедии, которая имела аншлаг. Было около половины девятого. Вот она и летела сломя голову, чтобы успеть к поднятию занавеса. Я вытащил ручку и книжку чеков, и тут она промолвила: «Может вы предпочтете два билета на самое популярное в городе шоу?» И начала рыться в своей сумочке, а ее пышные грудки, казалось, вот-вот выплеснутся из крошечного бюстгальтера и остановят к черту весь транспорт до самого Аквариума.

– Ну, как тебе понравилось шоу? – поинтересовался Карелла.

– Я не взял билеты.

– Почему?

– Потому что, выписывая чек, я имел возможность наслаждаться великолепным шоу, которое исполнялось исключительно для меня. Мне потребовалось минут двадцать, чтобы выписать квитанцию, и все это время она извивалась и дергалась на своем месте, жонглируя и колыхая своими спелыми ананасами, готовыми выпасть из крошечных чашечек. Ну, мужики, это было потрясающее зрелище!

– Да, скромным и сострадательным тебя никак не назовешь, – заключил Карелла.

– Да, этим я не отличаюсь, – согласился Паркер не без самодовольства.

– А я однажды остановил парня на бульваре Луиса Фримена, – перехватил инициативу Карелла. – Он ехал со скоростью восемьдесят миль в час. Пришлось включить сирену, чтобы остановить его. Я вышел из машины, намереваясь направиться к нему, когда дверцы распахнулись, и он, выскочив из машины, побежал в мою сторону.

– Хулиган? – спросил Хейз.

– Нет. Но как раз это я и подумал. Мне показалось, что я напал на типа, убегающего от Закона. Похоже было, что он готов в любую минуту выхватить пистолет.

– А он что?

– Он подбежал ко мне, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге, сказал, что знает о превышении скорости, но у него острый приступ диарреи, и он должен скорее найти заправочную станцию, чтобы попасть в туалет.

– Вот юмор! – Паркер разразился смехом.

– Ты его отпустил? – спросил Хейз.

– Какого черта? Просто быстро выписал чек.

– А я расскажу вам, как я отпустил одного, – признался Хейз. – Это произошло, когда я дежурил в тридцатом округе. Парень мчался, как сумасшедший. Когда я остановил его, он только взглянул на меня и спросил: «Вы собираетесь выписать мне чек?» Я посмотрел на него и ответил: «Совершенно верно, черт возьми». Он уставился на меня и долго смотрел, покачивая головой. Затем произнес: «Все правильно. Вы выписываете мне чек, и я прикончу себя».

– Что он хотел этим сказать, черт возьми?

– Как раз этот вопрос я ему и задал. Но он не отвечал, а продолжал смотреть на меня, покачивая головой. Как будто эта квитанция была последней каплей. Понимаете? У меня возникло чувство, что этот день оказался для него таким днем, когда все не ладится, все валится из рук. Я понял, если я выпишу ему вызов в полицейский участок, он, приехав домой, обязательно отравится газом или выпрыгнет в окно. Я просто чувствовал это, глядя на него.

– И ты отпустил его, добрый самаритянин.

– При чем тут самаритянин, – оправдывался Хейз. – Если бы вы увидели глаза этого парня, вы бы поняли, что он не шутил.

– А у меня однажды был случай с женщиной, – начал было Клинг, самый молодой из детективов, в тот момент, когда патрульный полицейский Дженеро ворвался в дежурку с маленькой голубой дорожной сумкой. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: ему не до шуток. Он нес сумку в правой руке, отведя ее далеко от себя, как будто боясь прикосновения к ней. Он протолкнулся через вертушку в решетке, которая отделяла дежурку от коридора, подошел прямо к столу Паркера и опустил сумку посередине стола, всем своим видом давая понять, что он выполнил свою функцию и теперь рад, наконец, отделаться от своей ноши.

– Что там у тебя, Дик? – спросил Хейз.

Дженеро был не в состоянии говорить. С бледным лицом и вытаращенными глазами он делал попытки что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова. Тряся головой, он только указывал на сумку. Хейз озадаченно посмотрел на сумку и начал расстегивать молнию. Дженеро отвернулся, казалось, его сейчас стошнит.

Хейз заглянул в сумку и произнес: «Господи Иисусе, где ты это нашел?»

– Что это? – полюбопытствовал Клинг.

– О Господи, – сказал Хейз, – жуть какая-то. Боже, уберите это из дежурки. Я позвоню в морг, – гримаса отвращения исказила его лицо. Он не мог заставить себя еще раз заглянуть в сумку. – Я позвоню в морг. Бога ради, уберите это отсюда. Отнесите вниз.

Карелла взял сумку и вышел из комнаты. Он не заглянул в сумку. В этом не было необходимости. Он давно работал в полиции, и по выражению лица Хейза ему было ясно, что в сумке обнаружен орган человеческого тела.

Глава 3

Конечно, подобные случаи дьявольски омерзительны.

Но не надо иллюзий. Смерть в любом случае чертовски безобразна. Здесь двух мнений быть не может. Если ты один из тех, кому нравятся фильмы, где после выстрела из револьвера на груди жертвы появляется всего лишь слегка дымящаяся точка, тебе нечего делать в полиции. Или если ты один из тех, кто думает, что все мертвецы выглядят так, как будто спят, твое счастье, что ты не полицейский. Если ты полицейский, ты знаешь, что смерть далеко не приятное зрелище. Это самое отвратительное и страшное, что может произойти с человеком.

Если ты полицейский, ты знаешь смерть в ее самом жутком обличье, потому что тебе приходится сталкиваться с ней как с результатом грубого насилия. Всего вероятнее, тебя не раз выворачивало от вида того, с чем тебе приходилось иметь дело. Вероятнее всего тебе случалось не раз дрожать от страха, потому что смерть имеет ужасное свойство напоминать человеку, что его тело может кровоточить, а кости – ломаться. Если ты полицейский, ты никогда не привыкнешь к виду трупа или его органа, как бы долго ты с этим не имел дело, каким бы сильным и твердокаменным ты ни был.

Вид человеческого тела, над которым поработали топором, не может не вызывать ужаса. Устрашающий вид черепа, чем-то напоминающего искромсанный арбуз, раны, нанесенные крест-накрест и параллельно, кровоточащие безобразные раны, покрывающие голову, лицо и шею, вывернутая гортань такой яркой окраски, что кажется, что она пульсирует, но это пульсация цвета, а не жизни, потому что жизнь ушла, вылетела из-под безжалостного лезвия бездушного топора. Все это не может не вызывать отвращения.

Нет ничего приятного в посмертном вскрытии тела, будь то мужчина или женщина, ребенок или взрослый. Газообразование, обесцвечивание тканей головы и туловища, отделение кожного покрова, вен, высунутый язык, трупные пятна – ничего, что могло бы успокоить.

Не может быть ничего успокоительного в пулевых ранах, в разорванной, искромсанной человеческой плоти, в скапливающихся под кожей газах, в тканях, сожженных и обугленных огнем и дымом, в попавших в тело частичках пороха, в зияющих в человеческом теле дырках от пуль – ничего, что могло бы вызвать положительные эмоции.

Если ты полицейский, ты знаешь, что смерть мерзка и пугающе безобразна. Если ты полицейский, ты или приучаешь себя иметь дело с мерзким и пугающе безобразным, или уходишь из полиции.

В дорожной сумке оказался обрубок человеческой руки, леденящий душу.

Человек, к которому она попала на экспертизу, был ассистентом отдела медицинской экспертизы Полем Блейни, невысоким мужчиной с жидкими черными усами и фиолетовыми глазами. Блейни не испытывал особого удовольствия, когда ему приходилось иметь дело с отдельными органами человеческого тела, и он часто задавал себе один и тот же вопрос: почему ему – младшему сотруднику отдела экспертизы – неизменно доставалось исследовать самые неприятные экземпляры – последствия автомобильных катастроф, пожаров или прожорливых крыс. Но он понимал, что вынужден выполнять эту работу. Сегодня это была человеческая рука, отсеченная у запястья. Вот и все, что дано. Требуется определить расовую принадлежность, пол, возраст, возможный рост и вес человека, которому она принадлежала.

Вот какая задача ему дана на сегодня.

Загнав подальше все эмоции, действуя сосредоточенно и споро, Блейни приступил к работе.

К счастью, рука не была лишена кожного покрова. Некоторые органы, попадавшие к нему на расследование, бывали лишены и этого. Поэтому совсем просто было определить расовую принадлежность человека, которому она принадлежала, что он и сделал, быстро написав на листке бумаги:

Раса: белая.

Теперь надо было определить пол. Это не составляет особого труда, когда в распоряжении исследователя имеется часть груди или половых органов. Но единственно, из чего мог исходить Блейни, была рука. Всего лишь рука. В общем Блейни знал, что женская рука, как правило, менее волосата, чем мужская, пальцы женской руки более хрупкие и тонкие, женская рука имеет более обильный подкожный жировой покров, менее развитую мускулатуру, кости женской руки меньше и легче, с более мелкими порами и большим пространством между ними.

Рука, лежащая перед ним на хирургическом столе, была большая: двадцать пять сантиметров от кончика среднего пальца до запястья, что в переводе на язык обывателя составляло более девяти с половиной дюймов. Блейни не мог себе представить, чтобы рука таких размеров могла принадлежать женщине, если только она не массажистка и не мастер по борьбе. И даже, если допустить эти экзотические для женщины занятия, такой размер женской руки маловероятен. Однако, имея в прошлом печальный опыт в определении пола жертвы по органам, имеющим мало отношения к полу, он не намерен был допускать ошибки.

Рука имела густой, черный, курчавый волосяной покров, что тоже, казалось, указывало на принадлежность к мужчине. Но Блейни довел анализ до конца, произведя измерения костных пор и пространства между ними. В конце концов он записал свой вывод:

Пол: мужской.

"Ну, начало положено, – подумал он. – Теперь мы знаем, что этот отвратительный отрубленный орган принадлежал белому мужчине. – Вытерев лоб полотенцем, он снова принялся за работу.

Осмотр кожного покрова руки под микроскопом убедил Блейни в отсутствии потери эластичности, которая происходит от уменьшения эластичности сетчатки в кожном покрове, это автоматически исключало возможность того, что убитый мог быть старым. Блейни знал, что более детальное изучение кожи не даст ему более точной информации относительно возраста погибшего. Изменения в кожном покрове в ходе роста и старения человеческого организма очень редко предъявляют точные критерии относительно возраста. И он занялся костями.

Рука была отрублена чуть повыше запястья, так что части лучевой и локтевой костей, идущих от запястья до локтя, были отрублены вместе с запястьем. Кроме того, ему следовало тщательно осмотреть кости самой кисти: запястье, ладонь, фаланги.

Работая, он мрачно размышлял, что средний обыватель охарактеризовал бы все его манипуляции как научную бессмыслицу, бесцельную возню псевдочародея. Ну и что, подумал он, к дьяволу среднего обывателя. Я знаю чертовски хорошо, что центры затвердевания кости проходят фазы роста и старения, которые имеют место в определенные возрастные периоды. Я знаю, что, изучив тщательно эти кости, могу довольно точно вычислить возраст этого погибшего белого мужчины. Черт возьми этого среднего обывателя.

На анализ костей у Блейни ушло около трех часов. По ходу исследования он то и дело делал записи, в которых появлялись такие недоступные простому смертному термины, как «проксимальный эпифизный мускул», «ос магнум», «мультангулум майюс» и тому подобное. Окончательная же запись была проста:

Возраст: 18 – 24.

Когда дело дошло до определения возможного роста и веса жертвы, Блейни в отчаянии развел руками. Если бы на экспертизу была предъявлена бедренная кость или локтевая, или хотя бы полностью лучевая кость, он бы произвел измерения любой из них в сантиметрах от сустава до сустава вместе с хрящом и смог бы вычислить рост по формуле Пирсона. Если бы у него была не часть лучевой кости, а вся кость полностью, то таблица имела бы вид:

Мужчина

86.465 плюс 3.271 помноженное на длину лучевой кости

Женщина

82.189 плюс 3.343 помноженное на длину лучевой кости

Затем, чтобы вычислить рост живого человека, он бы отнял 1,5 сантиметра от полученного результата для мужчины и 2 сантиметра для женщины.

К несчастью, у него не было целиком лучевой кости, поэтому нечего было и пытаться определить рост. И хотя рука давала хорошее представление о размере костей жертвы, он не мог строить догадок относительно ее веса, не зная, насколько была развита мускулатура и каков был жировой слой. Оставив всякие попытки в этом направлении, он упаковал руку и обозначил на ярлыке следующий пункт экспертизы: лейтенант Самьюэл Г. Гроссман. Полицейская лаборатория. Он знал, что Гроссман проверит реакцию крови на группу. Без сомнения, он попытается получить отпечатки пальцев, но из этого у него ничего не выйдет, в чем Блейни не сомневался: кончик каждого пальца был аккуратно срезан неизвестным убийцей. Даже чародей не смог бы снять отпечатки пальцев с этой руки, а Гроссман не был им.

Блейни отправил руку по назначению и закончил свои записи. Заключение, которое он в конце концов отправил молодцам из 87-го участка, состояло в следующем:

Раса: белая.

Пол: мужской.

Возраст: 18 – 24.

На основании этих данных ребята из 87-го полицейского участка должны были начать расследование.

Глава 4

Первым, кто начал расследование, был детектив Стив Карелла.

Он начал его на следующий день рано утром. Сидя за своим письменным столом около зарешеченных окон дежурки и наблюдая, как по стеклам стекают дождевые капли, он набрал номер Блейни.

– Доктор Блейни, – отозвался голос на другом конце провода.

– Блейни, это Карелла из 87-го полицейского участка.

– Приветствую.

– Я получил твое заключение по этой руке.

– Ну, и что вас там не устраивает? – спросил Блейни, сразу переходя в оборону.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10