Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кукла на цепи

ModernLib.Net / Крутой детектив / Маклин Алистер / Кукла на цепи - Чтение (стр. 12)
Автор: Маклин Алистер
Жанр: Крутой детектив

 

 


Ну а вскрытие покажет, что вы буквально начинены наркотиками – и так, в сущности, будет на самом деле. Мы их вам, поверьте, майор, введем, не скупясь, когда будете без сознания, за какие-нибудь два часа до того, как столкнуть вас вместе с машиной в канал, а потом сообщим в полицию. Этому не поверят: возможно ли? Шерман, бесстрашный охотник за наркотиками из Интерпола? Тогда обыщут ваш багаж. Шприцы, иглы, героин, в карманах – следы гашиша. Грустно это. Очень грустно. Кто бы мог подумать? Еще один из тех, кто связан с гончими, а убегает с зайцем.

– Одно должен признать, – кивнул я. – Вы смышленый сумасшедший…

Он усмехнулся, из чего можно было заключить, что он меня расслышал сквозь нарастающий грохот часов. Потом насадил мне на голову наушники и закрепил их буквально целыми ярдами клейкой ленты. На миг в комнате стало почти тихо: наушники временно действовали как изоляторы. Гудбоди подошел к усилителю, снова улыбнулся мне и повернул выключатель.

Я почувствовал себя так, словно получил резкий удар током. Тело мое выгнулось и начало конвульсивно корчиться, и я знал, что часть лица, видимая из-под пластыря и клейкой ленты, должна была выражать страдание, которое я действительно испытывал, – в десять раз пронзительней и нестерпимей, чем те, которые причиняли мне наилучшие – или наихудшие – подвиги Марселя. Уши и всю голову переполняла эта сводящая с ума, рычащая, чудовищная какофония. Она прошивала череп добела раскаленными остриями и, казалось, раздирала мозг. Удивительно, как не лопаются сразу перепонки. Ведь я не раз слышал и не сомневался, что достаточно громкий звуковой взрыв, произошедший близко от ушей, способен немедленно оглушить человека на всю жизнь. Но в моем случае этого не было. Как, видимо, и в случае с Георгом.

И где-то на задворках отуманенного болью сознания мелькнуло, что Гудбоди приписал смерть Георга его слабым физическим данным.

Я перекатывался с боку на бок в инстинктивной, звериной реакции бежать от того, что причиняет боль, но не мог укатиться далеко, потому что Жак привязал меня к кольцу в стене довольно коротким куском кабеля, позволяющим мне передвигаться в ту или иную сторону всего лишь на несколько футов. В один из моментов я сумел сконцентрировать взгляд настолько, что увидел Гудбоди и Жака, которые, выйдя из комнаты, с любопытством наблюдали за мной через застекленное окошко в двери. Несколько секунд спустя Жак поднял левую руку и постучал пальцем по часам. Гудбоди неохотно кивнул, и оба быстро ушли. Ослепленный болью я подумал, что если они хотят созерцать великий финал, должны поспешить.

Через пятнадцать минут я сойду с ума, сказал Гудбоди. Я не верил ему: никто не мог бы этого вынести дольше, чем минут пять-шесть, и не сломаться – и умственно, и физически. Резко дергаясь с боку на бок, я силился разбить об пол наушники, либо содрать их с головы. Но Гудбоди не обманул: наушники не бились. А попытки стащить с головы плотно и тщательно наложенную клейкую ленту только пробудили боль в израненном лице.

Маятники качались, часы тикали, куранты вызванивали почти непрерывно. Никакого облегчения, никакой поблажки, ни хотя бы минутной передышки от этого убийственного натиска на нервную систему, полностью парализующего волю, от этих эпилептических конвульсии. Это был неутихающий шок почти смертельной силы. Теперь у меня не было сомнений в правдивости слышанных когда-то рассказов о том, что у пациентов, скончавшихся на операционном столе от электрошока, руки и ноги были сломаны в результате не зависящих от воли сокращений мышц. Я чувствовал, что теряю сознание. И какое-то время силился помочь этому. Беспамятство – все за беспамятство! Крах, крах по всем статьям, все, к чему я прикасался, стремительно шло к исчезновению и смерти, Мэгги умерла. Дуклос умер. Астрид и ее брат Георг умерли. Осталась только Белинда, но и она должна умереть в эту ночь. Большой шлем…

А потом я уже точно понял одну вещь. Понял, что не позволю Белинде умереть. И это меня спасло. Уже были не важны и гордость, и мое поражение, и полная победа Гудбоди и его компаньонов. Что до меня, они могли затопить весь мир этими своими проклятыми наркотиками. Но я не мог позволить, чтобы Белинда умерла.

Кое-как подтянувшись, я оперся спиной о стену. Кроме конвульсий, еще и дрожал всем телом – не трясся, как в лихорадке, это можно было бы довольно легко сдержать, а дрожал, как человек, привязанный к отбойному молотку. Взгляд удалось сконцентрировать не дольше, чем на несколько секунд, но я все же сумел оглядеться – полубессознательно, отчаянно, – нет ли чего-нибудь, что давало бы хоть какую-то надежду уцелеть. Ничего. А потом, без предупреждения, грохот в голове усилился до предельного крещендо, – наверно, какие-то большие часы вблизи микрофона отбивали время, и я перевернулся набок, словно от удара в висок. Голова моя, с размаху опускаясь на пол, ударилась о какой-то выступ на плинтусе. Зрение уже почти совсем вышло из-под контроля, туманно распознавая лишь предметы, находящиеся не дальше, чем в нескольких дюймах, а этот был максимум в трех. В состоянии прогрессирующего паралича чувств мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы разобраться, что это за предмет. Но как только это произошло, я вернулся в сидячее положение. Это была розетка электропроводки.

Невероятно много времени ушло на то, чтобы связанными за спиной руками ухватить два свободных конца кабеля, которым Жак привязал меня к кольцу. Я коснулся их кончиками пальцев, в обоих концах кабеля жилка выходила на поверхность, чуть выступая. Попробовал воткнуть их в отверстия розетки – мне даже не пришло в голову, что она могла быть прикрыта крышкой, хотя подобные новшества в таком старом доме маловероятны, – но руки так тряслись, что я не мог найти этих самых отверстий. Измочалил контакты, все время чувствовал под пальцами розетку, но никак не мог попасть в нее концами кабеля. Я уже ничего не видел, пальцы переставали слушаться, сносить боль стало выше человеческих возможностей, когда внезапно полыхнула яркая бело-голубая вспышка. И я рухнул на пол.

Не могу сказать, как долго пролежал без сознания, но, по меньшей мере, несколько минут. И первым, что до меня дошло, была неправдоподобная, чудесная тишина. Правда, я по-прежнему слышал звон часов, но приглушенный, словно издалека: очевидно именно усилитель вышел из строя и наушники снова действовали как изоляторы. Приняв полусидячее положение, я прислушался к постепенно возвращающимся чувствам: по подбородку стекала кровь, позже выяснилось, что из прокушенной губы, лицо было залито потом, все тело болело, словно после пытки колесом. Но это все было неважно. Одна только вещь имела значение: невыразимая благодать тишины. Мне впервые подумалось, что эти типы из Общества борьбы с шумом знают, что делают.

Последствия этой чудовищной пытки минули быстрее, чем можно было ожидать, хотя и не все: головная боль и резь в ушах, казалось, ухом отзывавшиеся во всем теле, могли продержаться еще довольно долго, я отдавал себе отчет в этом и почти перестал обращать на них внимание. Зато умственные способности восстановились чуть ли не сразу, но всяком случае понадобилось не больше минуты, чтобы сообразить, что, если бы Гудбоди и Жак сейчас вернулись и застали меня сидящим под стеной с идиотски беспечным блаженством на лице, – они уже не стали бы забавляться никакими полумерами. Я тут же глянул на окошко в дверях, но, к счастью, за, ним еще не было удивленных глаз и недоуменно вскинутых бровей.

Вытянуться на полу и снова начать перекатываться с боку на бок было делом каких-нибудь пяти секунд, и, как оказалось, всего секунд десять отделяли меня от безнадежного опоздания: очутившись лицом к двери в третий или в четвертый раз, я заметил за окошком головы Гудбоди и Жака. Движения мои постепенно становились все резче и судорожней, тело то выгибалось дугой, то бессильно ударялось об пол, и страдал я при этом почти так же, как во время пытки, показывая им при каждом перевороте в сторону двери перекошенное лицо, залитое потом и кровью из прокушенной губы и нескольких, оставленных Марселем ссадин. Оно, вероятно, являло собой впечатляющее зрелище, потому что Гудбоди и Жак широко улыбались, и улыбка делала их странно похожими друг на друга.

Один раз я вскинулся особенно эффектно, так что все тело оторвалось от пола, но при этом, падая, чуть не вывихнул плечо и пришел к выводу, что хорошего понемножку, вряд ли даже Гудбоди точно знает, сколько надо ждать. Мои корчи и конвульсии постепенно становились все слабее и наконец затихли вовсе. Почти тут же оба вошли в комнату. Гудбоди направился к усилителю и выключил его, но, словно спохватившись, включил снова, – видимо, вспомнил, что намеревался лишить меня не только сознания, но и рассудка. Однако Жак что-то ему сказал, и он нехотя кивнул и опять повернул выключатель. Разумеется, Жаком руководило не сочувствие, а простая мысль о трудностях, которые у них возникнут, если я умру прежде, чем мне введут наркотики. Сам же он принялся останавливать маятники самых больших часов. Потом оба подошли полюбоваться плодами своей изобретательности. Жак – для пробы – ударил меня ногой в ребра, но, по сравнению со всем пройденным, это был такой пустяк, который не вызвал у меня ровным счетом никакой реакции.

– Ну-ну, мой дорогой, – послышался как бы издалека полный упрека голос Гудбоди, – твои чувства похвальны, но никаких следов, никаких следов. Полиции это не понравится.

– Но ведь она все равно увидит его лицо, – запротестовал Жак.

– Действительно, – согласился Гудбоди. – Однако растяни-ка узлы на запястьях. Не дай бог, там обнаружатся синяки, когда спасатели выловят его из канала. А заодно сними наушники и спрячь их. Жак сделал то и другое молниеносно. Когда он снимал наушники, мне почудилось будто вместе с ними он стягивает мое лицо, – с клейкой лентой он обращался без малейшей бережливости, видимо, у них был неограниченный запас. – Что же до этого, – Гудбоди кивнул на Георга Лимэй, – то его убери. Знаешь как. Я пришлю Манера, чтобы помог тебе вынести Шермана.

Пауза. Я чувствовал, что Гудбоди смотрит на меня. Потом он вздохнул:

– Ах, боже, жизнь – только блуждающая тень…

Он вышел, что-то мурлыча под нос, и если можно мурлыкать одухотворенно, то его исполнение псалма «Не оставь меня, Господи!» было самым одухотворенным, какое я когда-либо слышал. Преподобный Гудбоди не выпадал из им же создаваемых ситуаций…

Жак подошел к ящику в углу, достал оттуда несколько гирек для больших часов, пропустил резиновый кабель через их ушки и обвязал Георга в талии, не оставляя сомнений в своих намерениях. Затем он выволок Георга из комнаты и с грохотом потащил, по коридору. Я встал, несколько раз согнул и разогнул руки, разгоняя кровь, и пошел за ним. Приблизившись к двери, я услышал шум трогающегося с места «Мерседеса» и осторожно выглянул из-за косяка. Жак, рядом с которым на полу лежал Георг, стоял у открытого окна и махал рукой, видимо, отъезжающему Гудбоди.

Наконец он отвернулся от окна, чтобы отдать Георгу последние почести. И замер как вкопанный, с лицом, окаменевшим от шока. Я был не более чем в пяти футах от него и, видя это начисто лишенное выражения лицо, почувствовал, что, узрев мое явление, Жак достиг конца своего жизненного пути профессионального убийцы.

Он отчаянно дернулся за пистолетом, покоившимся в подмышечной кобуре, но вероятно, в первый и наверняка в последний раз в жизни оказался слишком медлительным: мгновение, когда он не поверил собственным глазам, стало его гибелью. Я ударил его ногой в живот. Почти переломившись пополам, он все же по инерции достал пистолет, вырвать который из почти не сопротивлявшейся руки не составляло труда, затем, вложив в это движение всю накопившуюся во мне ненависть, я рубанул его рукоятью в висок. Уже без сознания, непроизвольно Жак отступил на шаг, споткнулся о низкий подоконник и, как в замедленной киносъемке, начал опрокидываться навзничь. Я стоял и смотрел, как он выпадал из окна. И только услышав всплеск, подошел и выглянул.

Мутная вода во рву расходилась кругами, ударяя в берег и стены замка, а в центре этих концентрических кругов светлела тянущаяся со дна струйка воздушных пузырьков. Переведя взгляд влево, я успел заметить «Мерседес» Гудбоди, выезжающий из ворот замка, и подумал мельком, что водитель, вероятно, достиг уже четвертого стиха «Не оставь меня, Господи!». Выходя, я оставил двери открытыми. На лестнице, переброшенной через ров, приостановился и посмотрел вниз: пузырьки, идущие со дна, становились все реже и мельче, пока, наконец, не пропали совсем.

Глава 13

Я сидел в «Опеле», держа в руке собственный пистолет, отобранный у Жака, и размышлял. За последнее время в этом пистолете обнаружилась одна странная особенность: его удавалось отнимать у меня всем желающим и столько раз, сколько они считали нужным. Это соображение отрезвляло и одновременно наталкивало на единственный вывод: мне необходимо другое оружие, второе оружие. Вытащив из – под сиденья сумочку Астрид, я достал револьверчик, который подарил ей. Потом немного приподнял левую штанину, заткнул «лилипут» дулом вниз за резинку носка и опустил штанину. Уже собирался закрыть сумочку, когда заметил две пары наручников, захваченных из полицейского такси. Признаться, на миг мною овладели сомнения: ведь если судить по тому, что происходило до сих пор, представлялось наиболее правдоподобным, что, взяв их с собой, кончу тем, что увижу их защелкнувшимися на моих же запястьях. Однако поздно уже было отказываться от риска, на который пошел, а вернее сказать – полез с момента прибытия в Амстердам. Так что обе пары, в конце концов, устроились в левом кармане моего пиджака, а ключики – в правом.

Когда я добрался до нужного мне старого квартала Амстердама, оставляя за спиной ставший уже привычным шлейф из грозящих кулаками и звонящих в полицию шоферов, улицы уже начинали окутываться сумерками. Дождь почти стих, но по-прежнему морщил и мутил воду каналов. Улочка была, можно сказать, традиционно пуста – ни автомобилей, ни пешеходов. Исключение составляли окна, вернее одно из них: на третьем этаже дома Моргенштерна и Муггенталера какой-то массивный тип без пиджака выглядывал на улицу, опершись локтями о подоконник, медленно вертя головой то вправо, то влево, из чего следовало, что наслаждение вечерним амстердамским воздухом – отнюдь не главная его цель. Миновав магазин и доехав почти до Дам, я позвонил де Графу из уличного автомата.

– Куда вы подевались? – спросил он вместо приветствия. – Что вы делали?

– Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать. – Пожалуй, менее правдоподобного ответа мне при всем желании не удалось бы придумать. – Нам надо поговорить.

– Прошу.

– Нет, не сейчас. И не по телефону. Не можете ли вы с ван Гельдером приехать в магазин Моргенштерна и Муггенталера?

– И там все расскажете?

– Клянусь.

– Мы выезжаем. – Особой радости в его голосе не было.

– Минуточку. Вы приедете обычной машиной и оставите ее подальше от дома. У них в окне охранник.

– У них?

– Именно об этом мне и хотелось поговорить.

– А охранник?

– Попробую отвлечь его внимание. В общем, что-нибудь придумаю…

– Понимаю. – Де Граф помолчал и добавил мрачно: – Учитывая ваши предыдущие подвиги, меня бросает в дрожь мысль о том, что вы можете придумать, – и он положил трубку.

Я зашел в ближайший хозяйственный магазин и купил моток шнура и самый большой гаечный ключ, какой у них нашелся. А пару минут спустя остановил машину в неполных ста ярдах от магазина, но на параллельной улице. Переулок, соединявший эти две улицы, был очень узок и почти не освещен. С крыши первого же дома по левую руку спускалась разболтанная деревянная пожарная лестница, которая в случае пожара несомненно сгорела бы в первую очередь, но ничего лучшего в моем распоряжении не оказалось, хотя исследовал я все здания, крыши которых могли бы привести меня к цели. Отсутствие аварийных лестниц свидетельствовало о том, что в этом квартале Амстердама связанные узлами простыни должны быть в большой цене. Пришлось вернуться к этой единственной пожарной лестнице и карабкаться по ней на крышу. Эта крыша вызвала во мне резкую неприязнь, впрочем, как и все остальные, которые предстояло миновать, чтобы добраться до той, которая меня интересовала. Все скаты были почти вертикальны и предательски скользки от дождя, к тому же архитекторы былых времен, руководимые желанием разнообразить силуэты домов, что опрометчиво считали похвальным, додумались сделать так, чтобы все крыши были разной высоты и формы. Поначалу я продвигался осторожно, но осторожность ничего не давала, так что вскоре пришлось удовольствоваться единственным практичным способом преодоления расстояния от одного гребня до другого: сбегать по крутому скату и взбираться с разгона как можно выше на следующий, чтобы там принять горизонтальное положение и последние несколько футов карабкаться на четвереньках. Наконец, я достиг крыши, которая, как мне представлялось, была нужна, подполз к краю, обрывающемуся в улицу, перегнулся через карниз и глянул вниз.

Впервые я не ошибся, и это показалось добрым предзнаменованием. Примерно в двадцати футах прямо подо мной знакомый охранник в рубашке по-прежнему нес свою вахту. Я продернул конец шнура через отверстие в рукояти гаечного ключа, крепко затянул узел, лег на живот – так, чтобы рука со шнуром доставала до подъемной балки, опустил ключ футов на пятнадцать и осторожно начал описывать им дугу маятника, которая увеличивалась с каждым движением руки. Делать это приходилось не без опаски, потому что в нескольких футах подо мной сквозь щель в двухстворчатом грузовом люке верхнего этажа пробивался яркий свет и невозможно было предсказать, как долго эти двери останутся закрытыми.

Тяжелый ключ, весивший, вероятно, около четырех фунтов, описывал теперь дугу радиусом почти в девятнадцать футов. Я опустил его еще ниже, гадая, скоро ли привлечет внимание часового тихий свист, с каким ключ рассекает воздух, но, к счастью, в этот момент внимание часового сосредоточилось на чем-то ином. На улице появился голубой пикап, прибытие которого помогло мне вдвойне: наблюдатель наклонился, сильнее высунувшись из окна, чтобы присмотреться к машине, а шум мотора заглушил все звуки, способные предупредить его об опасности со стороны раскачивающегося над ним ключа.

Пикап остановился в тридцати ярдах от дома и мотор заглох. Ключ был как раз в верхней точке своей дуги. Когда он пошел вниз, я выпустил между пальцами еще два фута шнура. Охранник, с безнадежным опозданием спохватившийся было, что не все в порядке, повернул голову, аккурат в самый миг, чтобы получить всей тяжестью ключа в лоб. Он рухнул, словно на него обвалился, железнодорожный мост, медленно сполз назад и пропал из виду.

Дверца пикапа отворилась, из него вылез де Граф и помахал мне рукой. Я ответил приветственным жестом, проверил, по-прежнему ли прочно маленький револьверчик сидит в моем носке, держась за карниз, опустился животом на подъемную балку, потом изменил позицию, перенес вес на левую руку, и правой достал пистолет из подмышечной кобуры, взял его в зубы, повис, вцепившись и балку, откачнулся всем телом назад, потом вперед, левой ногой дотянулся до парапета, а правой резко ударил в грузовые двери, одновременно спрыгивая с балки и хватаясь руками за створки. И едва коснувшись ногами пола, уже сжимал пистолет в правой руке.

Внутри было четверо: Белинда, Гудбоди и оба компаньона. Белинда, белая, как стена, беззвучно сопротивлялась, но уже была обряжена в длинную юбку с Хейлера и вышитый лиф, а за руки ее держали румяные, жизнерадостные, добродушные Моргенштерн и Муггенталер, ясные, отеческие улыбки которых тут же застыли, словно в стоп-кадре. Гудбоди, стоявший ко мне спиной, как раз поправлял, приводя в соответствие со своими эстетическими требованиями, чепец на голове Белинды. Он медленно обернулся. Щеки его обвисли, глаза расширились, а кровь отхлынула от лица, которое почти сравнялось по цвету с его снежными волосами.

Сделав два шага, я протянул Белинде руку. Несколько секунд она смотрела на меня, не веря собственным глазам, потом стряхнула с себя обессилевшие вдруг руки Моргенштерна и Муггенталера и подбежала ко мне. Сердце ее стучало, как у пойманной птицы, но только это и выдавало, что она здесь испытала.

Улыбнувшись троим мужчинам так широко, как только позволяла боль в лице, я поинтересовался:

– Теперь вы знаете, как выглядит смерть?

Они знали. И с помертвевшими лицами вытянули руки вверх.

Так мы все и стояли, не обменявшись ни словом, пока де Граф и ван Гельдер не взбежали с топотом по лестнице. Ровным счетом ничего не происходило. Готов присягнуть, что ни один из них даже не моргнул. Белинду начала бить неудержимая крупная дрожь – естественная реакция, но все же она сумела бледно улыбнуться мне, и я знал, что более тяжелых последствий не будет: парижский Интерпол недаром выбрал именно ее.

Некоторое время де Граф и ван Гельдер, оба с револьверами в руках, молча разглядывали эту сцену. Наконец де Граф спросил:

– Что вы делаете, ради всего святого? Почему эти три господина…

– Объяснить?

– Действительно, необходимо какое-то объяснение, – серьезно откликнулся ван Гельдер. – Трое известных и уважаемых граждан Амстердама…

– Не смешите, – прервал я его, – у меня от этого лицо болит.

– А собственно, – вмешался де Граф, – где вас так угораздило?

– Порезался при бритье. – Насколько я помню, это было высказывание Астрид, услышанное мной на аэродроме, но развивать тему у меня не было ни малейшего желания. – Ну что, можно рассказывать?

Де Граф вздохнул и кивнул головой.

– Так, как я считаю нужным?

Снова кивок. Я перевел взгляд на Белинду:

– Ты знаешь, что Мэгги умерла?

– Знаю, – она отвечала дрожащим шепотом, еще не успев, как мне показалось, прийти в себя. – Он мне об этом рассказал. Говорил и улыбался.

– Проблеск христианского милосердия, не может этому противиться… Итак, господа, – я повернулся к полицейским, – присмотритесь хорошенько к этому Гудбоди. Наиболее садистский и психоптатичный убийца, какого я встречал и даже о каком когда-либо слышал. Человек, который повесил Астрид Лимэй на крюке. Человек, который приказал заколоть Мэгги вилами на лугу в Хейлере. Человек, который…

– Вы сказали: заколоть вилами? – спросил де Граф. Было видно, что это – не умещается у него в голове.

– Минуточку. Человек, который довел Георга Лимэй до безумия, оказавшегося смертельным. Человек, который пытался и меня убить тем же способом, человек, который сегодня трижды пытался меня убить. Человек, который сует бутылку джина в руку полубеспамятного наркомана, отлично зная, что это – смерть. Который после бог знает каких истязаний и пыток бросает в канал людей, обмотанных оловянными трубами. Который принес деградацию, безумие и смерть тысячам одурманенных людей во всем мире. Он сам назвал себя главным кукловодом, который приводит в движение тысячи насаженных на крюки кукол на цепях и заставляет всех их танцевать то, что он им сыграет. Танец смерти.

– Это невозможно, – отозвался ван Гельдер. Он выглядел ошеломленным. – Этого не может быть. Доктор Гудбоди? Священник…

– Его зовут Игнатиуш Катанелли, и он фигурирует в наших досье. Бывший член «Коза ностра» с Восточного побережья. Но даже мафиози не могли его переварить. Как известно, они никогда не убивают без цели, но только из принципиальных коммерческих, так сказать, соображений. А Катанелли убивал, потому что влюблен в смерть. Вероятно, когда был мальчиком, обрывал мухам крылышки. Когда же вырос, мухи перестали его удовлетворять. Ему пришлось покинуть Соединенные Штаты – мафия вынудила его.

– Это… это бред… – Бред или нет, но румянец так и не возвращался на щеки Гудбоди. – Это возмутительно. Это…

– Тихо, – остановил я его. – У нас есть ваши отпечатки пальцев и антропометрическая карта. Должен сказать, что шло у него тут все как по маслу. Заходящие в порт пароходы оставляют героин в герметически закупоренном и снабженном грузилом контейнере у одного из буев при входе в порт. Потом героин забирает баржа и перевозит на Хейлер, где передает в тамошнюю кустарную мастерскую, выпускающую кукол, которые затем попадают сюда, в этот оптовый магазин. Вполне безобидно, не правда ли? Только вот одна из многих, специально помеченная кукла начинена героином.

– Это нелепо, нелепо, – выдавил Гудбоди. – Вы же ничего не можете доказать.

– Я и не собираюсь ничего доказывать, потому что намерен убить вас через несколько минут. У него целая организация, у этого нашего приятеля Катанелли. На него работали все, от шарманщика до исполнительницы стриптиза. Шантаж, деньги, наркотики, наконец, угроза смерти – и любой был нем, как могила.

– Работали на него? – Де Граф все еще не поспевал за мной. – Но каким образом?

– Продавая и распространяя. Часть героина, сравнительно небольшую, оставляли тут, в куклах. Другие куклы шли в розничную продажу – в магазины или на лоток, с которого они продаются в парке Вондел, а также, вероятно, на другие лотки. Девушки Гудбоди закупали эти особо помеченные куклы в совершенно легальных магазинах и посылали их за границу мелким распространителям героина либо наркоманам. В парке Вондел куклы задешево сбывали шарманщикам, которые были связующим звеном с кончеными наркоманами, достигшими такой безнадежной стадии, что нельзя им позволить появляться в приличных ресторанах, если, конечно, такие паршивые притоны, как «Новый Бали», можно назвать приличным рестораном.

– В таком случае, как же это могло произойти, что мы до сих пор ничего об этом даже не слышали? – спросил де Граф.

– Отвечу и на это, но чуть позже. А пока – еще о распространении. Значительно большая часть упомянутого товара выходила отсюда в ящиках с Библиями, теми самыми, которые присутствующий здесь святой отец так щедро раздаривал по всему Амстердаму. Некоторые из этих Библий были внутри выдолблены. Эти молодые души, которых Гудбоди в невыразимой доброте своего христианского сердца пытался исправить и спасти от судьбы худшей, чем сама смерть, приходили на его проповедь с Библиями в своих маленьких, белых ручках – некоторые, прости господи, ловко обряженные в монахинь. А потом они уходили, держа другие Библии в своих маленьких белых ручках, и торговали этой пакостью в ночных ресторанах. Остальной же товар, главная его часть, шел в Кастель Линден. Я что-нибудь упустил, а, Гудбоди?

Судя по выражению его лица, я не упустил ничего, достойного внимания, но он мне не ответил. Я приподнял пистолет:

– Ну, Гудбоди, думаю, что пора.

– Никому тут не дано права самовольно вершить суд, – резко произнес де Граф.

– Но ведь вы сами видите, что он пытается сбежать, – спокойно откликнулся я. Гудбоди стоял не шевелясь, а руки не мог бы поднять выше ни на миллиметр. И тогда, во второй раз за этот день, раздался за моей спиной чей-то голос:

– Бросьте оружие, господин майор!

Я медленно повернулся – и отбросил пистолет. Поистине кто угодно мог его у меня отобрать. На сей раз это была Труди, вынырнувшая из тени шагах в пяти от меня, с люгером, весьма решительно зажатым в правой руке.

– Труди! – Ошеломленный де Граф с ужасом вглядывался в радостно улыбающуюся золотоволосую девушку. – Ты что, ради бога… – Он вскрикнул, когда дуло пистолета ван Гельдера рубануло его по запястью. Пистолет де Графа с грохотом упал на пол, а когда полковник повернулся, чтобы посмотреть, кто его ударил, в глазах его отражалось только растерянное изумление. Гудбоди, Моргенштерн и Муггенталер опустили руки и достали из-под пиджаков револьверы. Количество материала, использованного для прикрытия их грузных тел, было так обильно, что, в противоположность мне, им не требовалась изобретательность специальных портных, чтобы скрыть очертания оружия. Гудбоди вынул платок и отер лоб, который очень в этом нуждался, после чего брюзгливо обратился к Труди:

– Ты не слишком спешила, а?

– Ах, это меня так забавляло, – заявила она радостно и беззаботно, со смешком, от которого застыла бы кровь в жилах даже у камбалы. – Я замечательно развлекалась почти целый час.

– Трогательная пара, не правда ли? – обратился я к ван Гельдеру. – Она и этот ее преподобный приятель. Такая доверчивая, детская невинность.

– Заткнись! – холодно оборвал меня ван Гельдер. Он подошел, ощупал меня, ища оружие, но не нашел. – Садись на пол и держи руки так, чтобы я их видел. Вы тоже, де Граф.

Мы сделали то, что нам приказали. Я уселся по-турецки, с локтями, опертыми о бедра и с кистями рук, свисающими у щиколоток. Де Граф вглядывался в меня, явно ничего не понимая.

– Именно к этому я и подходил, – в моих устах это звучало как оправдание. – Как раз собирался сказать, почему вы добивались столь ничтожных результатов в поисках источника этих наркотиков. Ваш доверенный заместитель, инспектор ван Гельдер, тщательно следил, чтобы вы не продвигались вперед.

– Ван Гельдер? – Де Граф, даже имея наглядные доказательства, все-таки не мог объять мыслью измену высшего офицера полиции. – Этого не может быть!

– Но ведь он сейчас целит в вас отнюдь не из пугача, – спокойно возразил я. – Ван Гельдер – это шеф. Ван Гельдер – это мозг. Он и есть истинный, Франкенштейн. Гудбоди – только чудовище, вырвавшееся из-под контроля. Правда, ван Гельдер?

– Правда! – Зловещий взгляд, которым ван Гельдер окинул Гудбоди, не сулил ничего хорошего, если говорить о будущем священника, впрочем, трудно было допустить, что у него вообще было какое-либо будущее. Я без малейшей симпатии взглянул на Труди.

– Что же касается нашей Красной Шапочки, господин ван Гельдер, этой вашей сладкой маленькой любовницы…

– Любовницы? – Де Граф был так выбит из равновесия, что даже, похоже, не особенно удивился.

– Вы правильно расслышали. Но у меня создалось впечатление, что ван Гельдер уже ее, пожалуй, отлюбил, а? Слишком она стала, так сказать, психопатичной духовной подругой присутствующего здесь святого отца. – Я повернулся к де Графу. – Этот наш розовый бутон – вовсе не наркоманка. Гудбоди умеет придавать этим следам на ее руках вид подлинных. Он сам мне говорил. Ее умственное развитие – отнюдь не на уровне восьмилетнего ребенка, она старше самого греха. И в два раза злее.

– Не понимаю, – измученным голосом произнес де Граф, – ничего не понимаю.

– Она служила трем полезным целям, – продолжал я.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13