Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нестор Бурма - Коррида на Елисейских Полях

ModernLib.Net / Крутой детектив / Мале Лео / Коррида на Елисейских Полях - Чтение (стр. 9)
Автор: Мале Лео
Жанр: Крутой детектив
Серия: Нестор Бурма

 

 


– Да. Не забудьте, что все это должно было произойти в тот вечер, когда Люси Понсо отравилась опиумом.

– Ну и что?

– Это было самоубийство, которому помогли. Этот Ломье – очень злобный и мстительный тип. Два примера мести с его стороны: когда фирма X... переманила у него актера Пьера Люнеля, он воспользовался тем, что тот прежде был наркоманом, и потому несложно было снова приохотить его к употреблению морфия или опиума. И вот Пьер Люнель стал неспособен к серьезной работе, фильм – горит, а фирма X... имеет крупные неприятности.

Наш продюсер хорошо отомстил таким образом. Тот же сценарий в отношении актера Мурга, правда, с небольшим вариантом. Его никто не сманивал у Ломье, но он работал для продюсера, с которым наш герой, по-видимому, был на ножах. Слабым местом у этого продюсера был Мург, как и Люнель, бывший наркоман. Ему раздобывают все необходимое, чтобы снова приняться за старое, и, конечно, не очень дорого. Ломье – жмот, но когда речь идет об утолении жажды мести, его скупость молчит. Именно в это время он, видимо, связался к Бланшаром. Тот был его поставщиком. Позже, после того как Бланшар осуществил известную операцию в ущерб своим сообщникам, они, если можно так выразиться, объединились. Флоримон Фару пригладил свои усы:

– Вы говорили о Люси Понсо.

– Он не мог вынести, что она вновь выплывает на поверхность и, воспользовавшись ее болезненными наклонностями, помог ей покончить с жизнью. У нее не было ничего общего с торговцами наркотиками.

– Гм... Итак, они разговаривали об этом, а Моника подслушала их разговор и...

– Да. Так же, как и Жюль Рабастен. Он хотел обскакать Марка Ковета, думал быть мне полезнее, чем он. И не вернулся.

– Гм... А где все это произошло, по-вашему? В "Космополитене"? Кроме шуток?

– В "Приморских соснах", в Нейи, на вилле, которая принадлежит Денизе Фалез, и куда вам было бы неплохо прогуляться, чтобы проверить мои слова.

– О! Да, я полагаю, там найдется, что проверить. Дениза Фалез! Она что, тоже участвует во всей этой истории?

– Ничто не говорит о том, что Дениза Фалез принимает в этом участие. Когда это было необходимо, они уж, конечно, сумели удалить ее.

– Тем лучше для нее. Но хочу вам заметить.... Я не знаю, была ли Моника, которую нашли в багажнике вашей тачки, убита в "Приморских соснах", но уж Рабастен точно был убит у себя дома. Очевидно, вам обо всем известно больше, чем мне...

– Не сердитесь, старина. Вы знаете, что Рабастен был убит в два приема, если можно так сказать. Сначала он получил хороший удар по кумполу, предназначенный для того, чтобы заставить его вести себя тихо. Но он, наверное, пришел в себя, ему удалось убежать, и вместо того, чтобы поднять на ноги полицейских, как это сделал бы любой прохожий, подвергшийся ночному нападению, он вернулся домой, потому что с профессиональной точки зрения он узнал сенсационные вещи, которые следовало тут же изложить на бумаге. Но Бланшар заметил, что Рабастена не было на месте, бросился за ним вдогонку (его адрес ему был известен из документов журналиста) и врезал ему вторично, отправив к праотцам.

– Гм... Гм... А Моника? Как вы объясните ее присутствие в багажнике вашей машины?

– Очень просто. Тело Моники хранится в "Приморских соснах" – в морозильнике, например. Почему бы и нет? И вдруг представляется случай сыграть со мной скверную шутку. Послушайте, при каких обстоятельствах. Я приезжаю к Ломье в студию. Мой визит застает его врасплох. Он мурыжит меня в приемной больше, чем это допустимо. А зачем? Чтобы иметь время предупредить и позвать к себе своего советника, лакея, а на самом деле своего хозяина – Жана, иначе говоря Жерома Бланшара. Тогда под наблюдением Бланшара он выдает мне историю мегеры-супруги и подозрения, которые питает в отношении меня. Я клюю, потому что в тот момент мне неизвестно, что его супруга с января находится за границей. Не знаю уж, убедились ли они в том, что я ничего конкретно не ищу, но какие-то подозрения у них остались. Во всяком случае, раз я представляю опасность, есть возможность нейтрализовать меня. Если в моей тачке обнаружат труп, то полицейские, с которыми я далеко не всегда нахожусь в хороших отношениях, изымут меня на некоторое время из обращения. Бланшар ничего не боится: этот тип принимает быстрые решения. Без лишних разговоров он покидает студию. Затем звонит Ломье, чтобы тот задержал меня как можно дольше. Красный, потеющий Ломье справляется с этой несложной задачей. Я прошляпил в этом случае. В это время за рулем моей тачки Бланшар жмет к "Приморским соснам", укладывает труп Моники в багажник и возвращается поставить машину на то же место, откуда он ее взял – во двор студии. Цербер студии выходит из спячки, лишь когда появляются посторонние студии лица. Ломье, заболев от страха и измученный нервным напряжением, прерывает съемки своего фильма. А я уезжаю ... с Моникой позади себя, в качестве тайной пассажирки. Когда же я возвращаюсь в свои пенаты, у меня такое впечатление, что я тащу за собой запах трупа, подобранный в квартире Рабастена.

– Гм... – снова произносит Фару. – Но кража вашей машины? Или ее не было?

– Кража была. Но Вентури и компания не имеют к этому никакого отношения. Когда вы изловите того типа с отпечатками пальцев, Пуарье или Помье[11]...

– Помье.

– Вы увидите, что вор – это он. В какой-то момент он заметил, что таскает с собой, и предпочел все бросить.

– Это потрясающе, – сказал Марк Ковет.

– И неожиданная удача для Бланшара, – продолжал я. – Разбивает все подозрения. Однако вчерашнее мое посещение "Приморских сосен" беспокоит его. Он охотно избавился бы от меня, но компания блаженных молодых балбесов не отрывает глаз от виллы в надежде заметить кусочек тела Денизы Фалез.

– А где же она, эта Фалез? – спросил Фару.

– На Лазурном берегу. Ее похитил Монферье... И я объяснил зачем.

– А ваша история на площади Альма?

– Нет сомнения, что это дело рук Бланшара. Он хотел возместить свою послеполуденную неудачу.

– Гм... Итак, по вашему мнению, Бланшар и Ломье были компаньонами?

– Да. Бланшар жил незаметным в иной среде, в тени Ломье. Это ничуть ему не мешало сохранять связи с блатным миром за границей. И искать там покупателя на свой запас. Ломье, конечно, воображал, что плоды этой операции позволят ему противостоять Монферье и всем остальным продюсерам, обеспечивая исключительные права на стереоскопическую съемку. Но тут он ошибался. У меня такое впечатление, что для Бланшара человеческая жизнь в счет не идет. Короче говоря, арест Мельгано поставил все под угрозу, а вмешательство Нестора Бюрмы в эту заварушку не уладило дела. И теперь, комиссар, вы достаточно в курсе, чтобы перейти к действиям?

– Гм... – проворчал он. – Все это прекрасно, но придется провести кучу проверок. Что же касается действий...

Он встал и подошел к окну.

– Уже ночь, – сказал он. – Прошло законное время для этого рода упражнений.

– Законное время? Они выскользнут у вас из рук, Фару. В конце концов, мне наплевать... Но я думаю, что у вас здесь есть также часы, выверенные по Центральной Европе или Южной Америке, показывающие только законное время, исключительно законное время...

– В самом деле, – улыбнулся он, – у меня есть двое или трое таких часов. Но ими мы пользуемся лишь в исключительных случаях. В конце концов, ночь стоит тихая и прекрасная... полицейскому не грех ею воспользоваться. Поехали, прогуляемся по Булонскому лесу. Это может пригодиться.

И это пригодилось.

* * *

В безлунном небе мерцали миллионы звезд. Мы тихо катили по направлению к "Приморским соснам". Нас было четверо в машине префектуры: Марк Ковет, Флоримон Фару, инспектор Фабр и я, грешный. За рулем был инспектор Фабр. Вдруг мы чуть не врезались в какую-то машину. Право, аварии меня подстерегали на каждом шагу. Счастье еще, что тип, ехавший нам навстречу, вилял из стороны в сторону. Он въехал в канаву и перегородил дорогу. Инспектор Фабр настойчиво засигналил, на что тот не ответил. Пришлось остановиться.

– Что это еще на шутки? – проворчал Фару. – Сейчас я скажу пару слов этому пьянчуге.

Он вышел и направился к машине. Я пошел за ним. Это была машина марки "ведетта"[12]. Тип, который сидел за рулем в бессознательном состоянии, был той же марки.

– Боже мой, Нестор Бюрма! – воскликнул комиссар. – Кажется, ваш клиент.

– Да, – сказал я. – Это – Тони Шарант.

– Что он тут болтается?

– Об этом его нужно спросить.

Я открыл дверцу машины. Круглая металлическая коробка от кинопленки выкатилась мне под ноги. Я подобрал ее, положил на сиденье рядом с Тони и принялся трясти актера.

– Что это у него на щиколотках? – спросил инспектор Фабр, который подошел вместе с Марком Коветом.

Я посмотрел вниз:

– Веревка. Порванная веревка...

– Однако, он не на съемках фильма, – заметил журналист.

– До чего же мне осточертели эти киношники, – отрезал Фару.

Я продолжал трясти дамского любимца. Он открыл один глаз, потом другой, снова закрыл их и застонал.

– Кловиса больше нет на свете, – сказал я, – но все же любители дубинок остались.

Тони Шарант полностью открыл глаза и посмотрел вокруг себя ошеломленным взглядом. Потом поднес руки к голове:

– Гнусный холуй. Но и врезал...

– Вы меня узнаете? – спросил я. Он зевнул:

– Привет, Бюрма.

– Мы едем нанести небольшой визит Ломье.

– Не говорите мне об этом типе.

– От вас разит спиртным.

– Ну и что? Verboten[13]? Всегда verboten?.. (С усилием Тони вылез из машины. Под мышкой он сжимал коробку с пленкой). Как хорошо дышать, – сказал он, что было так же оригинально, как и те диалоги, которые он привык произносить.

– Что это такое? – спросил Фару, указывая на коробку, которую, быть может, принял за камамбер.

– Руки прочь! – неожиданно злобно заворчал актер. – Это работа Ломье. Катушки с его фильмом. Там в вилле, в углу, их целая куча. Я стянул у него две или три, когда удирал, и оставил его на светском приеме. Сцапал по пути. Глядите, вот что я сделаю с его работой. Вот что я сделаю с его дерьмовыми фильмами!

И прежде чем мы смогли ему помешать, он открыл коробку, желая уничтожить пленку. Металлическая крышка покатилась по дороге, с шумом подскакивая по булыжникам.

– Что это такое? – поперхнулся Тони Шарант, откликаясь с запозданием на реплику Флоримона Фару.

Другая часть коробки, в свою очередь, выскочила у него из рук. В коробке не было ни сантиметра кинопленки, но она была набита порошком наркотика.

Глава шестнадцатая

День кончился

Полуодетый, с обвязанной влажными салфетками головой, Тони Шарант сидел на диване в своем залитом солнцем бунгало и ласкал против шерсти своего шумного пса, который сейчас молча млел от удовольствия. Мишлин, возведенная в ранг медсестры, тоже помалкивала.

– Отличный тайник, – одобрил актер.

– "Чистая пленка", – усмехнулся я. – По моей наводке комиссар Фару отправился на студию и забрал весь оставшийся запас недавно полученной кинопленки.

– Какое счастье, что вы были при всем этом. Могло бы показаться подозрительным, что бывший наркоман прогуливается с таким количеством порошка.

– Вначале так и показалось, но недолго, поскольку вы дома. Еще немного минеральной воды?

Он протянул свой стакан.

– Я объяснил фараонам, как все должно было произойти, – сказал я, наполняя свой стакан, но менее безвкусной жидкостью. – Как вы бесновались при мысли разделить славу кинозвезды с Денизой Фалез. И, воображая, что такой хитроумный тип, как Ломье, непременно был у истоков этого заговора, вы, раздобыв его адрес и напившись, отправились излить на него свой гнев. Но с некоторых пор в клане Ломье чужаков не любят. Тогда вам врезают по затылку и кладут в угол, связав как следует... Это большая удача, что вам удалось смыться, что вы были достаточно осторожны и не постарались взять реванш за грубое обращение с вами, достаточно злы, чтобы подложить свинью Ломье, и достаточно отупели, чтобы не заметить, что увозите коробки так называемой "чистой пленки".

– А что же произошло потом? Я и сейчас еще немного в состоянии отупения.

Обнаруженные наркотики и собрание у Ломье произвели на Флоримона Фару действие электрического разряда. Он отправил своего инспектора за подкреплением и приказал окружить виллу. Затем послал меня в разведку. Иногда и частные детективы могут пригодиться. Мне удалось увидеть этих господ, собравшихся на конференцию. Там были Ломье, Бланшар, Мельгано, Альбер, приятель Вентури, и еще два типа. Вентури не было. По-видимому, я ошибся в отношении него. Бегство Мельгано было инициативой Кловиса и Альбера. Вентури после встречи со мной и к тому же узнав о планах своих друзей, предпочел убраться, чтобы не быть скомпрометированным. Если его возьмут, это станет известно. Что же касается остальных бандитов, между ними шла острая дискуссия. Я думаю, они старались обставить друг друга. В какой-то момент одна машина выехала. Она дошла только до первого полицейского ограждения. В ней были Альбер и двое незнакомцев. Когда забрезжил день, Фару отдал приказ идти на приступ. Мельгано и Ломье не оказали никакого сопротивления. Бланшар попытался убежать. По нему открыли стрельбу. Он ответил. Прежде чем его ранили, он задел одного полицейского и Ломье. С полицейским это было случайно. Он выберется. Но Ломье... не выберется. Выстрел был удивительно прицельным.

– А!

– Этот Бланшар убивает с безразличием машины, в вилле обнаружили подозрительные следы, явно связанные с несчастными Рабастеном и Моникой.

Мишлин вздохнула:

– Бедная Моника!

– А тачка Бланшара – шикарный автомобиль, который приводил в восторг бездельников во дворе студии – носит на себе следы столкновения. Это, несомненно, он затолкал меня в яму на стройке площади Альма.

Тони Шарант кашлянул:

– Ну, а причем здесь Дениза Фалез?

– Нам это станет ясно сегодня, после полудня. Монферье доставит ее на борту своего самолета. Я не думаю, чтобы против нее были выдвинуты какие-либо обвинения. Ее можно только упрекнуть в общении с подозрительными субъектами, не более того. Вряд ли она была в курсе этих темных дел.

– В общем, это сделает ей рекламу! – проворчал Тони. – Если только... (несмотря на головную боль, помноженную на похмелье, его лицо озарилось улыбкой) ...если только она не схватит очередную нервную депрессию!

– Да, – сказал я, – нервную депрессию.

* * *

– Потрясающе! – воскликнул Монферье в десятый раз. – Из этого можно сделать фильм!

Его глаза блестели за очками с золотыми дужками. Он лихорадочно сосал свою трубку. Мы все были в сборе – наш хозяин, его секретарша, Тони Шарант и Дениза Фалез (Мишлин осталась в бунгало) – в просторной и светлой комнате кубистского дворца, имея перед собой набор прохладительных напитков, а немного дальше, по ту сторону широченного окна – цветущий парк, достойный быть запечатленным на самой лучшей цветной пленке. Я только что угостил публику рассказом в стиле Нестора Бюрмы об этом деле, который наш продюсер полушутя-полусерьезно уже намеревался приладить к экрану.

– В этом фильме моя тачка должна получить роль, – сказал я.

– Вы тоже.

– О! Что касается меня, то больше всего мне нужен отдых.

Взгляд Монферье остановился на бледном и расстроенном лице Денизы Фалез:

– Бедная моя малышка, – сказал он, – вам тоже надо отдохнуть. Я себя спрашиваю, как вы могли общаться с подобными людьми?

– О! Прошу вас... – взмолилась она. Я поспешил ей на помощь:

– Знаете, в наше время воры и убийцы становятся похожими на приличных людей. И пока не разразился скандал, они ничем не отличаются от нормальных граждан. Кто угодно может в них ошибиться.

– Спасибо, месье Нестор Бюрма, – произнесла Дениза Фалез.

Ее обрамленные длинными ресницами глаза бросили на меня взгляд, полный трепетной благодарности. В соседней комнате раздался телефонный звонок. Мадемуазель Анни пошла туда, вернулась и сообщила:

– Это господин Адриен Фроман.

– А... (продюсер покинул свое кресло) дела быстро хватают нас за горло. Я отвечу, Анни, но вы останьтесь со мной, я хочу еще раз проверить этот контракт... (и повернувшись к белокурой звезде) ...вам надо бы пойти и лечь...

– Да, может быть...

– Я пошел к себе, в бунгало, – заявил Тони Шарант.

– Похоже, вас там кто-то ждет, – улыбнулся Монферье. – Дорогой мой, пока вы будете делать глупости только в этом плане... Мой дорогой Бюрма, извините меня, но если вам по душе осушить мой винный погреб... Будьте как у себя дома.

Они вышли, и я остался один на один с Денизой Фалез. Она подошла к открытому окну и стала смотреть в парк. Бабочки порхали от цветка к цветку. Слышно было воркование дикого голубя, щебет других птиц в ветвях деревьев. Я взял руку актрисы в свои. Она была ледяная. Моя кисть скользнула по руке вверх, и я стал расстегивать ее корсаж. Она как бы застыла и онемела, никак не реагируя, но в какой-то момент, продолжая хранить молчание, стала слабо сопротивляться. Я рванул корсаж на себя, разрывая ткань, и увидел зажившую рану в верхней части ее правой великолепной груди.

– Мне надо было быть слепым. Если бы я не увидел этого, Рабастен был бы жив.

Она хранила молчание. Ее тугая грудь беспорядочно вздымалась. Она не делала попыток привести в порядок свою одежду. Легко, как бы лаская, я прикоснулся пальцем к шраму.

– Между десятым и пятнадцатым января, не правда ли? А если точнее, то двенадцатого. И не потому, что вы были снедаемы ревностью по отношению к девушке, добившейся триумфа в фильме "Эта ночь будет моей". Но все-таки все произошло из-за ревности. Ревности Роланды Ломье, которая выбрала этот день для своего поступка. Она застала вас с Ломье, своим мужем. Вы были всего-навсего ранены шальной пулей, а Роланда Ломье была убита. Этот великолепный Бланшар, наверно, сумел сделать так, что труп исчез. И, несомненно, это позволило ему взять Ломье железной хваткой. Кстати, Бланшар ничего не скажет. Его не расколешь. Ломье сказал бы, но Бланшар его пришил...

Она молчала так же, как будет молчать Бланшар. Одна бабочка влетела в окно, сделала круг по комнате и опять вылетела в парк, залитый солнцем.

– ...Ревность и зависть выглядят отвратительно, – продолжал я, – но ведь Люси Понсо вам не мешала.

Она вздрогнула, ее дыхание стало свистящим.

– ...Но она олицетворяла все то, чего никогда не смогли бы достичь вы. Она как бы вышла из могилы на свет в ореоле славы, которая ее оглушила, и сомневалась в самой себе. Это было так легко играть с ней в унисон, облегчить ей переход в мир иной... Я как бы слышу ваш голос, когда вы шептали ей, что она права, что это так легко и приятно... взять опиум... И потом, поздно ночью, вы позвонили по телефону, прикрывая трубку платком или шарфом, чтобы узнать, удался ли ваш замысел... И вы тотчас же разъединились, когда услышали мужской голос...

Никакого ответа. Она закрыла глаза, плотно сжатый рот был похож на кровавую рану. Только ее груди жили под ударами сердца, которое било изнутри, как таран.

– ...Но ваш триумф длился недолго. Ваша жестокая выходка не понравилась Бланшару, который сам был уже на пределе, поскольку его дела шли плохо. И ко всему прочему, Рабастен, поняв, что я вами интересуюсь, захотел блеснуть своими способностями и начал неосторожно вынюхивать подробности вашей жизни. Вечером, произошло выяснение отношений, и неосторожные молодые люди должны были замолчать навечно. Рабастен за то, что совал нос не в свои дела, а Моника за то, что, приблизившись к Ломье, не хотела от него больше отставать. Тогда вас охватил страх... и вы уехали с Монферье не столько для того, чтобы получить контракт, сколько для того, чтобы удалиться от этих людей, от места, где были совершены ваши преступления... Вас охватил страх... И он больше никогда не покинет вас...

Она пошевелилась немного, открыла глаза и долго смотрела на меня, но было непохоже, что она меня видит. Ее грудь, наполненная до отказа жизненными соками, была по-прежнему открыта. И трудно было поверить, что эта грудь и это лицо принадлежали одному и тому же существу. Лицо было застывшим, бледным, мертвым.

Я отвернулся и стал глядеть в парк, такой красивый, спокойный... И тут я увидел два силуэта на величественной аллее, ведущей от ворот к дому.

– А вот и фараоны, – глухо пробурчал я. – Фару не удовлетворился тем, что я ему рассказал...

Я не добавил, что они будут дурно с ней обращаться. Что будут вымещать на ней, молодой и красивой, свою злость за то, что их жены плохо сложены, неприглядны, скверно одеты.

– Вот и фараоны, – повторил я.

Она не ответила, и я тоже больше ничего не сказал. Мне нечего было больше добавить. Медленно, плавным жестом, она прикрыла свою голую грудь. Потом посмотрела на меня:

– Сукин сын, – сказала она с рыданием в голосе. И со всего размаху дала мне пощечину.

Потом не спеша направилась к двери, которая открылась прежде, чем она до нее дошла. В проеме появился костлявый силуэт Фару:

– Я хотел вас видеть, – сказал он.

Что касается меня, то я не хотел никого видеть. И резко повернулся к ним спиной.

Париж, 1956

Примечания

1

Никогда больше (англ).

2

По-французски "грес" – жир, "грас" – красота. – Примеч. переводчика.

3

Бельвиль – рабочий район Парижа. – Примеч. переводника.

4

На набережной Кэдез-Орфевр находится Главное управление полиции Парижа. – Примеч. переводчика.

5

Главный персонаж романа Александра Дюма "Граф Монте-Кристо". – Примеч. переводчика.

6

Затопек – чехословацкий спортсмен, чемпион мира по бегу. – Примеч. переводчика.

7

Элефан – слон (фр.).

8

Полицейский.

9

Здание Главного полицейского управления на Кэдез-Орфевр. – Примеч. переводчика.

10

"Механик" на разгов. французском языке – "мекано". – Примеч. переводчика.

11

Пуарье – грушевое дерево, помье – яблоня (фр.).

12

Ведетта – "звезда", "ведущий" – ведущий музыкант, кинозвезда и т. д. (фр.)

13

Запрещено (нем.).


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9