Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кари, ученик художника

ModernLib.Net / Матье Милица Эдвиновна / Кари, ученик художника - Чтение (стр. 4)
Автор: Матье Милица Эдвиновна
Жанр:

 

 


      Легко сказать «берись за работу», когда он не может ни о чем думать! Кари садится на скамеечку у своей стены, берет в руку кисть, придвигает краски – и ничего не может делать. В его глазах стоят связанные люди, в ушах чудится их крик. «Я не грабитель!» – кричали и Нахтмин и Харуди. Значит, их обвинили в ограблении царских гробниц?! Но ведь это чудовищно – все же знают, что они честнейшие люди! Как же могло возникнуть это страшное обвинение? Кто мог их оклеветать?!
      Ох, а что же будет с Паири и его семьей? Как будет жить мать Харуди? Она стара и так слаба, что уже не может работать. Даже подумать страшно обо всем этом!
      «Берись за работу»… И все-таки Амонмес прав – Кари обязан работать, как бы он ни был расстроен и огорчен. Подумав, мальчик решает расписывать иероглифы, это проще и легче, можно в это время думать о своем.
      Кари потом никогда не мог вспомнить, как закончился этот день. Как все живописцы, мальчик обедал, немного отдыхал, снова расписывал иероглифы. Потом, когда после окончания рабочего дня они все поднялись наверх, Амонмес привел его в свою хижину, в которой ночевал, когда работал в Долине царей, и показал небольшую лежанку, на которой Кари должен был спать.
      Кари послушно лег, но долго не мог заснуть.
      Только под утро мальчик смог немного забыться, но вскоре его разбудил Амонмес.
      Снова началась работа в великолепном зале, вырубленном глубоко-глубоко в недрах горы.
      Однако на этот раз сразу же после полудня в зал неожиданно вошел Хати, помощник начальника отряда ремесленников Панеба. Он встал посередине помещения и три раза громко хлопнул в ладоши.
      Живописцы, поклонившиеся Хати еще при его появлении, с удивлением смотрели на него, ожидая, что он им скажет.
      – Наш господин Пауро, начальник Западной части Города, приказал объявить всем вам радостную весть! – громко начал Хати. – Сегодня утром сам везир изволил обследовать гробницы великих фараонов, о которых Пасер, начальник Восточной части Города, лживо написал везиру, что их будто бы ограбили и что случилось это потому, что будто бы наш господин Пауро плохо следит за порядком на царском кладбище. Так вот, все это оказалось ложью – гробницы владык Египта целы! Наш господин Пауро велит вам по этому радостному случаю прекратить работу и идти домой, а завтра устроить торжественное шествие по всей Западной части Города, как это бывает в дни больших праздников! Кончайте работу и отправляйтесь в поселок.
      Хати стоит, ожидая благодарности от живописцев за предстоящий отдых и празднество, но люди угрюмо молчат. Тогда Хати грубо кричит:
      – Вы что же, не слышите меня, что ли?!
      – Слышим, господин, – твердым голосом отвечает Амонмес, – слышим и сейчас уйдем.
      Хати обводит глазами живописцев – везде его взгляд встречает нахмуренные враждебные лица. Тогда, поняв, что освобождение от работы не принесло никакой радости людям, огорченным судьбой их односельчан, Хати раздраженно пожимает плечами и затем уходит.
      Через некоторое время со светильниками в руках, один за другим направляются к выходу мастера. Постепенно в зале становится все темнее, и наконец горят уже только два язычка пламени – в светильниках Амонмеса и Кари. Мальчик долго убирает кисти, укладывает краски. Наконец Амонмес подходит к нему:
      – Ну, ты готов? Идем!
      Кари послушно встает, и они начинают подниматься по многочисленным ступеням лестниц.
      Кари явно хочет о чем-то спросить художника, но долго не решается первым вступить в разговор. Однако нетерпение берет верх, и он обращается к Амонмесу:
      – Прости, господин, но я не могу понять, если, как сказал Хати, все царские гробницы целы, то почему же маджаи забрали наших каменотесов? А ведь раз Нахтмин и Харуди кричали, что они невиновны, что они не грабители, значит, их обвинили как раз в грабежах?
      – Не понимаю сам, – говорит Амонмес, – я тоже об этом думаю. Попробую узнать у маджаев наверху. Сейчас вступила новая смена, может быть, они что-нибудь слышали. Ты иди вперед и подожди меня недалеко от входа в Долину царей, я тебя скоро догоню.
      – Хорошо, господин, спасибо, – говорит Кари.
      Выйдя из столь нелюбимой им Долины царей, мальчик садится на камень и ждет художника. Все остальные живописцы и несколько каменотесов, которых не тронули маджаи, давно уже ушли вперед.
      Но вот и Амонмес. Кари встает и вопросительно смотрит на него.
      – Ну, идем, – говорит художник, – я кое-что узнал. Дело обстоит совсем не так просто, как сказал Хати. Оказывается, было два осмотра царских гробниц – вчера и сегодня. Вчера везир послал проверить заявления Пасера, послал Пауро, писца везира и двух жрецов…
      – Прости, господин, но я не понимаю, – неожиданно перебивает Кари, – как же это получается? Пасер обвиняет Пауро в том, что тот плохо следит за порядком на царском кладбище, а везир посылает самого же Пауро проверять это обвинение?
      – Да, это довольно странно, – соглашается Амонмес. – Слушай дальше. При этом осмотре все царские гробницы оказались целыми, кроме одной – фараона Себекемсафа, который жил давным-давно, лет шестьсот тому назад. Выходит, что Пасер написал неправду. В грабеже гробницы Себекемсафа обвинили трех человек – двух наших каменотесов и медника Пахара. Каменотесов отвели в тюрьму, а медника прямо в дом Пауро, зачем – неизвестно.
      – А что было сегодня? – спрашивает Кари.
      – А сегодня пошел уже сам везир и писец фараона. Повели и медника Пахара, о котором Пасер прямо писал, что он грабитель. Но он отпирался, уверял, что даже не знает, где находится Долина царей. Ему завязали глаза и вели так, а развязали уже в горах, но еще далеко от царского кладбища. Ему велели идти туда, где он бывал, и показать, что он здесь знает. И вот он пошел не в Долину царей, а совсем в другую сторону, и привел всех к пустой гробнице, которую когда-то готовили для старшего сына фараона, а потом она не понравилась, и для него стали делать другую, а эта так и осталась пустой. Везир рассердился, потому что всем ясно, что тут нечего было грабить. Везир решил, что медник врет, и велел его бить, чтобы он сказал правду, но Пахар так ничего другого и не показал, поэтому решили, что он не виновен ни в чем.
      – А зачем же он лазал в пустую гробницу? – недоверчиво спрашивает Кари.
      – Его как раз об этом и спросил царский писец, – отвечает Амонмес. – А он сказал, что просто так, ходил в этих местах, увидел вход, прорубленный в скале, заинтересовался и пошел посмотреть, думал, что, может быть, что-нибудь найдет.
      – Странно как-то все это, правда, господин? – задумчиво говорит Кари. – Как это везир да и другие поверили такому вздору?
      – Люди часто верят тому, чему им хочется верить, – отвечает Амонмес, тоже, видимо, думая о странности поведения везира.
      – Что же сделали с медником? Отпустили его? – спрашивает Кари.
      – Нет, так просто отпустить нельзя, это можно сделать только по решению суда. Послезавтра будет заседать городской суд на том берегу, и там уже все решится. А пока медника опять отвели в дом Пауро.
      – Опять к Пауро… – повторяет Кари и задумывается.
      Амонмес больше ничего не отвечает, и они молча доходят до поселка.

6. ВРАЧ БЕКЕНМУТ

      Появление Кари не удивляет его родных; они уже знают о случившемся от тех, кто вернулся из Долины царей, и поэтому ждут мальчика.
      Однако, несмотря на возвращение сына, дом столяра Онахту полон горя, как полны им и многие дома поселка. Поэтому и нет того веселого шума, который обыкновенно наполняет селение при возвращении мужчин с работы. Не слышно песен и музыки, не заметно приготовлений к праздничному ужину. Даже предстоящее завтра шествие не веселит людей.
      В семье Онахту особенно тяжело. Лица Неши и Таиси заплаканны, сам столяр молча шагает взад и вперед по комнате. Он глубоко переживает арест брата, и, когда Кари подробно обо всем рассказывает отцу, Онахту становится все мрачнее и мрачнее. Уже при встрече Кари заметил, что отец чем-то озабочен. Мальчику кажется, что отца тревожат еще какие-то дела, помимо беды с его братом и Харуди.
      – Отец, можно я схожу к Паири, как-то там у них? – спрашивает Кари, окончив рассказ.
      – Паири ушел в Святилище, он хочет попытаться узнать что-нибудь о своем отце и если это удастся, то передать ему еду. Так что ты не найдешь его, не стоит тебе ходить. Мать была уже и у них и у Харуди, помогла, чем можно… Мать Харуди слегла, у нее все время по очереди сидят женщины… – говорит Онахту. – Эх, если бы твой учитель был здесь! Вот кто мог бы еще, пожалуй, помочь, а то боюсь, что худо будет нашим друзьям…
      Да, если бы учитель был здесь!.. А может быть, попробовать поискать его в Святилище или даже на том берегу?
      – Да, вообще худые дела, мальчик мой, худые дела… – задумчиво продолжает Онахту.
      – У тебя что-нибудь случилось, отец? – решается спросить Кари.
      Онахту отрицательно качает головой, но мальчик не верит ему, – слишком озабоченно его лицо, он все время думает о чем-то своем, о чем-то очень тяжелом…
      Вся семья тихо ложится спать…
      Утро не приносит облегчения. Неши, сбегав проведать семьи Нахтмина и Харуди, торопливо готовит обед. Кари сначала помогает отцу починить печь во дворе, потом они оба садятся в комнате. Онахту погружается в свои думы, Кари начинает резать соломинки для Таиси. Девочку не унесли сегодня в горы, она сидит в спальне и тихо плетет свои корзиночки.
 
 
      Но вот раздается стук в дверь. Кари идет, открывает и отступает от неожиданности; на пороге стоит маджай Монту, а за ним высокий молодой жрец в безукоризненно чистом белом одеянии, с наголо выбритой головой.
      – Здравствуй, друг! – весело кричит Монту столяру. – Вот, принимай гостя – это врач Бекенмут из великого храма Амона-Ра! Он хочет посмотреть твою дочку. Вот увидишь, он непременно ее вылечит.
      Онахту и Кари приветствуют врача поклоном.
      – Входи, господин, – говорит столяр. – Пусть Амон благословит твой приход. Спасибо тебе, не каждый врач пришел бы к нам ради девочки. Спасибо и тебе, Монту!
      – Благодарю за добрые слова, – отвечает Бекенмут. – А где девочка? Я могу ее видеть?
      – Да, господин, конечно… Только… не гневайся, господин, но я хочу тебя предупредить, что дочь мою пробовали лечить уже три врача. Художник Хеви, учитель моего сына Кари, приводил к нам врачей, но никто не помог моей девочке, все сказали, что ее нельзя вылечить… Так что, если окажется, что ты напрасно трудился, не сердись на нас!
      – Ну что ж, это не беда, а вот попробовать еще раз полечить девочку, если только есть хоть какая-нибудь надежда, надо обязательно. Идем, друг, и покажи девочку. – В лице Бекенмута есть и доброта и упорство одновременно.
      Онахту еще раз кланяется и ведет гостя внутрь дома.
      Кари и Монту садятся на циновки. Мальчик так взволнован, что не может молчать, и решается задать вопрос маджаю:
      – Откуда ты знаешь этого врача?
      – О, я его знаю давно! Мы встретились еще на Севере, в Саисе, я служил в охране храма богини Нейт, а там, как ты, может, знаешь, учатся молодые врачи. Там учился и Бекенмут. Про него и тогда уже говорили, что он будет очень хорошим врачом. Потом он кончил учиться и вернулся сюда, в храм Амона-Ра.
      Снова наступает молчание. Наконец слышны голоса – Бекенмут и Онахту возвращаются. Кари с нетерпением всматривается в лицо врача, который это сразу же замечает.
      – Ты, наверное, хочешь спросить меня, что я думаю о болезни твоей сестры, мальчик? – спрашивает Бекенмут.
      – Да, господин, – отвечает Кари.
      – Я надеюсь вылечить ее, – говорит Бекенмут и улыбается при виде радости, заливающей лицо Кари. – Мне пришлось уже излечить троих таких же больных, излечить новым способом, который я сам придумал… Но для этого мне надо увезти девочку с собой. Твоя мать тоже поедет. Пока Таиси не поправится, они обе будут жить у моей матери. Я хотел бы, чтобы ты пошел с нами, Кари: придется помочь в дороге. Твой отец согласен. Идешь?
      – С радостью, господин! – отвечает Кари. Мальчик так доволен, что врач считает болезнь сестры излечимой, что даже забывает на минуту так огорчавшие всех события с каменотесами. Однако он сразу же вспоминает обо всем, потому что ему приходит в голову мысль, что, попав на тот берег, он еще поспеет повидать Хеви до того, как он уедет в Инти.
      – До Святилища и я могу вас проводить и понести девочку, – предлагает Монту, лицо которого так и сияет радостью.
      – Очень хорошо, спасибо! – отвечает Бекенмут.
      – Я должен только предупредить об этом начальника сторожевого поста. Мы там и встретимся! – говорит маджай и быстро уходит.
      – Присядь, господин, – приглашает Онахту, показывая гостю на покрытый циновками приступок, – отдохни, я сейчас принесу еду. А ты, Кари, пойди, тебе надо собираться в дорогу.
      Кари повинуется отцу и выходит. Бекенмут опускается на циновки и с удовольствием протягивает ноги. Онахту уходит и вскоре возвращается, неся большой поднос с угощением. За ним его жена Неши приносит посуду, придвигает к приступку два легких плетенных из соломы столика и ловко расставляет на них все, что они с мужем принесли для своего гостя.
      – Ешь и пей, господин, – говорит она с легким поклоном. – Мы всегда рады гостю, а тем более такому, как ты.
      Женщина явно взволнованна, на ее щеках горит румянец, веки слегка распухли, видно, что она недавно много плакала, но теперь на ее красивом худощавом лице появилась надежда.
      Бекенмут благодарит за приглашение. Онахту придвигает для себя один из стоящих вдоль стен низеньких табуретов и садится рядом с врачом. Неши уходит продолжать сборы в дорогу.
      Некоторое время гость и хозяин молча едят, запивая легким пивом вкусное гусиное мясо и свежие пшеничные лепешки. Потом Онахту говорит:
      – Я не знаю тебя, господин, но мне кажется, что если ты пришел сюда, для того чтобы помочь дочери столяра, и ничего не хочешь взять от нас за это, то ты, верно, хороший человек. Может быть, я скажу лишнее, но у меня случилось большое горе, а может, впереди будет и еще не одно, и я хочу тебе обо всем рассказать.
      – Я тебя слушаю, говори все, что думаешь, – отвечает Бекенмут.
      Онахту рассказывает об аресте Нахтмина и Харуди, а потом прибавляет:
      – Боюсь, что и мне грозит беда. Может, как раз хорошо, что жены и дочери здесь не будет. Видишь ли, господин, я сейчас делаю резной футляр для статуи бога Амона. Работаю в мастерской с другими столярами. У каждого из нас свое дело, кому что поручено – футляры, подставки, жертвенники. Я на своем футляре уже кончил резьбу, теперь надо его обивать листовым золотом. И вот третьего дня приходит ко мне вечером домой помощник начальника отряда Хати и предлагает такую сделку: заднюю стенку футляра просто окрасить в желтый цвет, а золото, которое пошло бы на обивку, поделить с ним.
      Бекенмут слегка поднимает брови:
      – Ну и что же?
      – Ну, я, конечно, наотрез отказался! У нас в роду воров не бывало, как бы трудно ни жилось! Но этим дело не кончилось. Тогда-то он ушел, а вчера приходит опять, спрашивает, не передумал ли я? «Нет, говорю, не передумал и впредь не передумаю, а потому прошу ко мне больше не являться!» Рассердился он страшно и говорит: «Смотри не пожалей!» С этим и ушел.
      – Так ты боишься, что он сделает тебе какие-нибудь неприятности?
      – Да уж не без того, господин. Если бы только неприятности, а то ведь может и совсем погубить, вот что страшно. За себя-то я бы еще не так беспокоился, а ведь у меня семья.
      – А если рассказать все начальнику отряда? – спрашивает Бекенмут.
      – Да что ты, господин? – удивленно смотрит на него Онахту. – Это Панебу-то рассказать про его помощника?
      – Ах, твой начальник – Панеб? Так ты считаешь, что он заодно с помощником, что ли? Думаешь, что он его покроет?
      Онахту молчит и смотрит в пол, потом поднимает глаза на гостя и решительно говорит:
      – Думаю, хуже. Думаю, что его и подослал ко мне Панеб.
      – Вот как! А почему ты так решил?
      – Потому что этот человек способен и на худшее, господин. Разве мы мало знаем о его страшных делах? Вот взяли теперь моего брата Нахтмина и Харуди. Они непричастны к ограблению царских гробниц, господин! Клянусь фараоном, они невиновны! А их взяли! И это не без Панеба – он давно на них точит зубы за то, что они его не боятся и ему не поддаются… А следовало бы взять не их, а самого Панеба. Он-то как раз лучше всех знает, кто на самом деле залезает в гробницы фараонов! Без него такие дела не делаются, только он всегда остается в стороне… Осудят либо мелких воришек, либо и вовсе невинных, вроде Нахтмина и Харуди. Ведь осудили же три года назад писца Хнумнахта за кражу из гробницы фараона Сети-Мериептаха покрывала с колесницы, и руку писцу отрезали! А украл-то Панеб! И не раз так, а доказать нельзя, все боятся, да и он всегда так устроит, что и свидетелей не найдешь.
      Онахту встает и взволнованно начинает ходить по комнате.
      – Он не брезгает ничем, даже ворует из наших гробниц, тут, на кладбище поселка. Он, например, спустился в подземелье гробницы одного ремесленника и украл ложе, на котором стоял гроб с мумией! Подумай, господин, – украл вещи, которые были даны умершему человеку! А когда мы его спросили, как он посмел это сделать, так он сказал, что он это ложе купил, и выставил свидетелем того же помощника, который теперь вот пристает ко мне! Говорим ему, а куда же делось ложе из гробницы? А он отвечает: «Почем я знаю, кто из вас его украл!» А сколько раз он избивал нас! Ведь его собственный сын убежал от него – пришел на сторожевой пост, плачет и твердит: «Я не могу больше жить с ним». Так и ушел к своему дяде в храм фараона Сети-Менмара. Чего же больше, господин, – родной сын! Панеб вообще ни перед чем не остановится, он – убийца, господин!
      – Что ты этим хочешь сказать? – перебивает врач.
      – А вот что. Ты знаешь, как он стал начальником нашего отряда ремесленников? Был у нас начальником Небнефер; после того как он умер, его должен был заменить его старший сын Неферхотеп, как это у нас обычно делается. А Панеб убил Неферхотепа.
      – Как убил?
      – Этого никто не знает, но всем известно, что это сделал Панеб. После Неферхотепа должен был бы стать начальником его младший брат Амоннахту, а назначили Панеба. И знаешь почему? Говорят, что Панеб отдал пять рабов везиру – тогда еще был везиром Праэмхэб, – и тот назначил начальником Панеба и замял дело об убийстве.
      Бекенмут слушает все это молча, только крепко сжатые руки и нахмуренные брови показывают, что рассказ Онахту глубоко волнует врача.
      – А пожаловаться на него некому, господин, – продолжает Онахту. – За него горой стоит сам Пауро. Так его защищает, что, видно, ему выгодно, чтобы Панеб сидел у нас в начальниках. А на Пауро кому жаловаться? Может, скажешь везиру? А вот, смотри, что получилось, когда даже такой важный человек, как правитель Города Пасер подал везиру жалобу на Пауро? Все обвинения оказались клеветой – Пауро ни в чем не виноват, все у него в порядке! Все царские гробницы целы, кроме одной – наверно, в ней не успели для видимости навести порядок и снова запечатать, а может быть, нельзя было уж совсем отпереться! А заодно и от неугодных людей избавились… А вот почему это везир в первый раз послал во главе обследования именно Пауро? А? Разве так делают, господин?
      Бекенмут молчит.
      – А жаловаться некуда. Нет правды… нет помощи… Остается только на волю богов положиться. Хочу сегодня же пойти помолиться Владычице Западной Вершины, покровительнице нашего поселка, буду просить ее отвести от меня беду! Другой помощи мне не найти…
      Бекенмут опускает голову и все так же молчит. Умолкает и Онахту. Бекенмут встает и решительно кладет руку на плечо Онахту.
      – Вот что, друг, – говорит он, как всегда, спокойно, но с каким-то оттенком твердости в голосе, – ты говорил, что Панеб получил место начальника отряда, убив сына прежнего начальника, который получил это место по закону? Так? И еще ты, кажется, сказал, что у убитого остался брат, который, собственно, и должен был бы стать начальником отряда, раз эта должность переходит у вас по наследству?
      – Да, господин, все это так, – отвечал Онахту. Он не понимал, что имеет в виду его гость, но слушал внимательно и с полным доверием.
      – Так вот, пусть этот человек напишет все подробно, понимаешь? Все, как было дело, и что он вообще знает про Панеба. Ну, словом, все, что ты мне сейчас рассказывал. И пусть этот документ он отвезет сам на Север, где сейчас находится фараон, и передаст его, тоже лично, везиру Северной части страны. Только пусть все это он сделает сам, никому не поручая и никому не доверяя, понял?
      – Понял, господин. – Онахту продолжает так же внимательно слушать.
      – И еще. Если потом сюда приедут от того везира посланные им люди для проверки всего дела, вам надо действовать дружно, не бояться Панеба и говорить прямо и твердо все, что вы знаете. Запомни, Онахту, что сила в единении, одна пчела не прогонит гиену, а много пчел могут ее одолеть. Ну, пора идти. Посмотрим, готовы ли твои? Да, вот что. Если действительно с тобой что-нибудь случится, непременно дай мне знать. Пусть Кари меня найдет. Если уж стрясется несчастье, помни, что твою семью я не оставлю! Молчи, ничего не надо говорить, иди торопи их, нам надо вовремя приехать на ту сторону.
 
 
      Онахту все-таки успевает произнести несколько слов благодарности, хотя волнение мешает ему сказать все, что рвется из его сердца. Он машет рукой и уходит. Бекенмут опять садится на приступок и опускает голову на руки. Он сразу становится каким-то утомленным, точно постаревшим. И так, сжимая бритую голову своими сильными руками, он сидит, пока за дверью не раздаются веселые детские голоса. Тогда Бекенмут сразу поднимается, принимает свой обычный спокойный вид и так встречает входящих Онахту с Таиси на руках, Неши и Кари, несущего узелок.
      – Ну, вот и хорошо, собрались? – бодро говорит Бекенмут. – Тогда идемте.
      Все выходят. Онахту хочет проводить семью и сам несет дочку, остальные идут сзади. Пройдя несколько домов вдоль главной улицы, Онахту останавливается и говорит, обернувшись к Бекенмуту:
      – Прости, господин, но девочка очень хочет проститься с арфистом Неферхотепом, это его дом, я зайду с ней на минуту и догоню вас, хорошо?
      – Конечно, очень хорошо, что Таиси помнит своих друзей, – ласково говорит Бекенмут.
      Онахту с девочкой входит в дом, а остальные не спеша идут дальше.
      У ворот Онахту догоняет их. Маленькая группа подходит к сторожевому посту, у которого их уже поджидает Монту.
      – Ну, мне, пожалуй, пора идти обратно, – говорит, останавливаясь, Онахту. – Нужно еще навестить семью брата…
      – Давай мне дочку, я понесу ее, – говорит маджай и ловко берет Таиси от отца.
      Все прощаются. Онахту смотрит на жену и детей с такой грустью, что Неши останавливается в нерешительности.
      – Иди, иди, жена, – спохватывается столяр и старается придать лицу спокойное выражение. – Иди, все будет хорошо! Будь здорова, дочка! Спасибо тебе, господин, и тебе, Монту! Возвращайся скорее, Кари!
      Онахту стоит и машет рукой вслед уходящим. Таиси смотрит на него и тоже машет ему ручкой.

7. НОВЫЙ ДРУГ

      Лодка медленно пересекает реку. Гребец, сильный сириец, равномерно поднимает и опускает весла, а сидящий на корме старик ловко правит длинным рулевым веслом, направляя лодку так, чтобы ее не сносило течением.
      Посередине, на самом удобном и спокойном месте, сидит Неши, на коленях которой полулежит Таиси. Глаза девочки широко раскрыты, чувствуется, что она с напряженным вниманием смотрит вперед. Позади Неши, перед рулевым, расположился Бекенмут, а на самом носу сидит Кари.
      Таиси все еще не вполне может прийти в себя от множества новых впечатлений. Она даже не очень отчетливо помнит, как они дошли до поразивших ее своей высотой башен западных ворот храма, как Бекенмут привел их в дом своего друга, врача Минхау, где они немного отдохнули. Там с ними простился маджай Монту и ушел обратно в горы, а Минхау послал с ними своих рабов – старика рулевого и вот этого сирийца, который нес Таиси до берега, а теперь гребет. Лодка тоже принадлежит Минхау, хорошая лодка, крепкая, на ней не страшно плыть даже по такой широкой и глубокой реке.
      Таиси видит на берегу много зданий. Особенно привлекает ее внимание огромный храм, колонны которого отражаются в воде. Бекенмут уже сказал, что это Ипет-Рес, второе по величине святилище бога Амона-Ра, царя всех богов Египта. Но они едут не туда; им надо пристать севернее, вон к той пристани, от которой идет дорога к главному храму того же бога Амона-Ра, который называется Ипет-Сут. И Таиси затаив дыхание смотрит на ступени красивой каменной пристани, к которой они приближаются.
      Вот она ближе, ближе, вот нос лодки уже слегка ударяется об нижнюю ступеньку. Кари выскакивает и держит лодку, пока все, кроме рулевого, выходят. Сириец опять несет Таиси, и через его плечо девочка видит, как старый раб, уложив свое длинное весло на дно лодки и крикнув что-то на незнакомом языке сирийцу, берет его весла и начинает медленно грести, направляясь вдоль берега к северу, где виднеется множество рыбачьих лодок.
      Бекенмут идет впереди, за ним – сириец с Таиси, сзади – Неши и Кари. Вот кончается лестница, и Таиси слегка вскрикивает от удивления и восторга: прямо перед ней – широкая аллея, по обеим сторонам которой стоят большие гранитные статуи баранов. Таиси знает, что баран – священное животное бога Амона-Ра, поэтому ей понятно, почему два ряда огромных каменных баранов точно охраняют подход к храму Амона. А вот в конце аллеи виден и фасад храма – две широкие башни с бронзовыми воротами между ними. К башням прикреплены высокие деревянные мачты с флагами. По сторонам ворот стоят гигантские скульптуры фараонов.
      Слева от аллеи Таиси видит большую пальмовую рощу, зелень которой особенно привлекает девочку, выросшую среди выжженных солнцем скал.
      Что это? Бекенмут как раз сворачивает туда. Как хорошо здесь в тени, хоть бы подольше ее несли под этими чудесными деревьями!
      Но роща не так велика, как это показалось Таиси на первый взгляд. Уже видны расположенные за ней налево огороды, а правее – побеленные невысокие стены, в которых кое-где есть ворота. Поверх стен местами поднимают свои горделивые верхушки пальмы.
      Около одних ворот, имеющих вид маленьких, красиво расписанных башенок, Бекенмут останавливается.
      – Ну, вот мы и пришли. – говорит он и входит в ворота, прямо от которых идет дорожка к небольшой глинобитной стенке, за которой расположен довольно обширный сад.
      К огорчению Таиси, Бекенмут идет не туда, а направо – к дому, в дверях которого стоит высокая пожилая женщина и радостно улыбается молодому врачу.
      Бекенмут почтительно склоняется перед ней, а она нежно обнимает его голову. С минуту они смотрят друг другу в глаза, потом Бекенмут оборачивается и, показывая рукой на пришедших с ним, говорит:
      – Я привел гостей, мать!
      – Очень хорошо, сын мой, гости всегда желанны! – Женщина приветливо протягивает руку навстречу Неши и ласково обнимает ее.
      – Входи, сестра, под нашим кровом ты найдешь отдых и покой! А это и есть Таиси? Иди ко мне, девочка!
      Она осторожно берет Таиси ловкими сильными руками, привычными к уходу за больными, и уносит девочку в дом. Неши идет за ней. Сириец кланяется и уходит обратно, и только тогда Кари замечает, что в доме за дверью стоит мальчик почти одного с ним возраста, который не сводит глаз с Бекенмута.
      – А, это ты, Рамес, – приветливо обращается к нему Бекенмут.
      – Здравствуй, господин, – отвечает мальчик, кланяясь, и отступает, желая дать дорогу Бекенмуту.
      Но тот продолжает стоять и, положив руку на плечо Кари, слегка подталкивает его вперед:
      – Вот, Кари, познакомься, это Рамес, мой ученик. А это – Кари. Ты знаешь его учителя, Рамес, художника Хеви, ты ведь не раз встречал его у твоего деда. Вы с Кари должны подружиться. Ты покажешь ему все у нас здесь, а он тебе расскажет про свой поселок «слушающих зов».
      Рамес кивает головой, и мальчики внимательно смотрят друг на друга. Рамес чуть повыше Кари, такой же худощавый и стройный. Его голова совершенно выбрита, как у жреца. Он одет в очень чистую белую одежду из тонкого полотна, на шее у него висит узенькая золотая цепочка с подвеской – фигуркой сокола из полупрозрачного красного камня сердолика. Кари, запыленный после дороги, кажется очень неопрятным по сравнению с Рамесом. Бекенмут понимает состояние мальчика и говорит:
      – Рамес, проводи Кари в сад, пусть он выкупается и переоденется, я тоже приду к вам освежиться.
      – Хорошо, господин, – отвечает Рамес и, обращаясь к Кари, предлагает: – Пойдем. Чистая одежда у тебя с собой?
      Получив утвердительный ответ, он ведет своего нового знакомого в сад.
      Бекенмут тем временем входит в дом. Рассказав матери о своем путешествии в горы и попросив ее вымыть Таиси в теплой воде и распорядиться с ужином, врач берет чистые одежды и тоже идет в сад.
 
 
      Кари уже выкупался и сидит рядом с Рамесом в тени под ветвями старой сикоморы. «Что-то есть в них общее, наверное, они подружатся», – думает Бекенмут, спускаясь по ступенькам к большому пруду, вырытому посередине сада.
      А мальчики действительно нравятся друг другу. Рамес расспрашивает Кари о поселке, про который он много слышал, о том, как он учится у Хеви. Кари, в свою очередь, узнает, что родителей у Рамеса нет – они погибли во время большого пожара. Рамес живет у старого деда, важного человека – второго жреца Амона-Ра в Ипет-Сут. В доме у деда очень тихо, очень строго. Рамес тоже будет жрецом, он уже и сейчас помогает во время обрядов в храме. Но он хочет быть врачом, как Бекенмут. Дед разрешает ему учиться у Бекенмута, которого считают очень способным врачом. А потом, может быть, ему удастся поехать на Север, в Саис, в то замечательное врачебное училище, самое лучшее в Египте, где учился Бекенмут.
      – А сюда ты пришел, чтобы проводить Таиси? – спрашивает Рамес.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9