Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История религии (Том 4)

ModernLib.Net / Религия / Мень Александр / История религии (Том 4) - Чтение (стр. 8)
Автор: Мень Александр
Жанр: Религия

 

 


      В атмосфере Периклова века Софокл проникся мыслью о величии человеческой личности. В своей драме "Антигона" он изобразил девушку, которую не сломили угрозы тирана. (Именно в "Антигоне" находится приведенный гимн в честь человека.)
      Но прошла молодость, закатилась звезда Перикла. Анаксагор был изгнан, Аспазия - тоже; Геродот скитался на чужбине. Летом 432 года Спарта напала на Афины, началась Пелопоннесская война. И тут как бы сами боги обратились против города Паллады: вспыхнула чума, которая посеяла панику и деморализовала афинян. В 429 году эпидемия унесла и Перикла. Он умер в расцвете сил, не осуществив и половины своих замыслов. Пришло непонятное и грозное, беспощадно разрушая все планы и мечты людей. А ведь так недавно казалось, что свободная жизнь в свободном цивилизованном обществе ведет к окончательному триумфу человека, к спасению от всех мировых зол!
      Безоблачному оптимизму Софокла приходит конец. Он больше не может, как Эсхил, верить в Провидение, Справедливость и гражданские идеалы - все это рухнуло перед лицом Неведомых сил. Под непосредственным впечатлением смерти Перикла Софокл пишет драму "Царь Эдип", которая отразила перемену в его мыслях и чувствах.
      x x x
      Трагедия воскрешает одно из древних фиванских сказаний (2). В Фивах свирепствует мор. Отчаявшиеся люди приходят к своему царю Эдипу, прося спасти их; ведь Эдип - великий герой и защитник народа, его избрали монархом после того, как он победил кровожадного Сфинкса, разгадав его загадки.
      Эдип посылает вопросить оракула и получает ответ, что бедствие навлек живущий в Фивах убийца прежнего царя, Лая. Но кто этот человек? Эдип клянется, что разыщет его, и уверенно берется за дело: он вызывает старого прорицателя-слепца Тиресия и умоляет его открыть имя преступника. И вот тут-то начинает надвигаться неотвратимое...
      Софокл настраивает зрителя на ожидание подкрадывающейся беды. То, что сюжет ему известен, не умаляет напряжения. Напротив. С дрожью предугадывая развязку, зритель испытывает жуткое наслаждение от каждой случайно оброненной фразы и темного намека. Кажется, вот одно слово, один шаг - и все останется в тайне, но нет - это всего лишь короткая передышка, и Рок снова продолжает свое наступление.
      Тиресий колеблется, он не хочет открывать имя убийцы, царь настаивает, приходя в раздражение и ярость. Тогда пророк осторожно намекает, что в самом Эдипе есть "кое-что достойное укора". Но властитель глух ко всем предостережениям: он неотступно требует ответа и наконец получает его:
      Заставлю же тебя
      Я приговор свой собственный исполнить:
      Беги от нас, не говори ни с кем
      Ты кровью землю осквернил, ты проклят!
      Эдип поражен, но ни на секунду не сомневается, что пророк лжет. Это заговор! Тогда Тиресий удаляется, всенародно объявив, что Эдип - убийца своего отца и муж своей матери. Настороженный царь останавливает слепца:
      Эдип. Слова твои загадочны.
      Тиресий. Умеешь ты хитрые загадки разрешать.
      Эдип. Над счастьем ли Эдипа ты смеешься?
      Тиресий. То счастие тебя погубит.
      Гнев царя обращается на брата жены, Креонта: это его происки, он хочет завладеть престолом. Но в дело вмешивается царица Иокаста. Она смеется над пророчеством: ведь Лаю было предсказано, что он падет от руки сына, и поэтому он приказал бросить ребенка в лесу связанным. Убит же Лай был вовсе не сыном, а разбойником на перекрестке дорог. Можно ли после этого верить оракулам?
      Упоминание о перекрестке заставляет Эдипа вздрогнуть; он начинает торопливо расспрашивать: как выглядел Лай, как совершилось убийство. И каждый ответ наполняет его ужасом. Невероятная догадка закрадывается ему в душу. Страх овладевает и царицей.
      Эдип велит найти последнего свидетеля - старого слугу Лая, которому приказали умертвить младенца-царевича. А сам тем временем рассказывает Иокасте, как до прибытия в Фивы он встретил на перекрестке дерзкого старика на колеснице, который не хотел уступить ему дорогу. Старик хлестнул Эдипа плетью, а тот в приступе ярости поверг наглеца наземь и без труда расправился с его рабами. Что если этот убитый старик и Лай - одно лицо? Но все же Эдип продолжает еще надеяться. Быть может, это ошибка, совпадение? Он готов ухватиться за любую возможность. Иокаста утешает его, напоминая, что сын ее и Лая погиб еще в младенчестве.
      Теперь ждут старого пастуха. А тем временем речитатив хора звучит как погребальная песнь:
      Гордость рождает тиранов,
      И многих, насытив безумьем,
      Выше, все выше ведет их
      К обрыву в пропасть (3).
      Зритель уже готов к катастрофе. Перед ним Эдип - мечущийся, страдающий, страстно желающий доказать себе свою невиновность. Между тем он уже обречен.
      На мгновение тучи рассеиваются. Из Коринфа прибывает вестник, который сообщает, что умер Полиб - отец Эдипа. В несчастном царе снова оживает надежда. Он объясняет гонцу, что бежал из Коринфа, потому что ему было предсказано, что он убьет отца и женится на матери. Но раз царь Полиб умер своей смертью, то бояться нечего! Правда, еще жива мать... Но тут вестник, думая утешить царя, открывает ему тайну: Эдип не родной сын коринфской четы - он был найден ребенком в лесу и усыновлен Полибом... От надежд не остается почти ничего. Окончательно уничтожит их старый пастух, готовый уже предстать перед Эдипом.
      Напрасно Иокаста умоляет мужа прекратить расспросы: в ослеплении он как бы забывает об опасности, которая может крыться в признании очевидца. Он надменно заявляет, что не стыдится низкого происхождения:
      Но знаю: в том, что я - дитя Судьбы,
      Всем радости дарящей, нет позора.
      Судьба мне мать, и время мне отец:
      Они Эдипа сделали великим
      Из малого. Я родился от них
      И не боюсь узнать мое рожденье!
      Увы! Это последние слова Эдипа-царя, больше он не будет говорить как власть имеющий. Сейчас он узнает, какая "мать" ему Судьба, и родится новый Эдип: Эдип-преступник, Эдип - человек, искалеченный Судьбой.
      Угрозами вырвано признание у пастуха. Да, он, Эдип, был сыном Лая, тем самым, которого тот решился умертвить, боясь исполнения пророчества.
      "Горе, горе! Я проклят",- кричит обезумевший царь. Но Судьба готовит еще один удар: Иокаста повесилась во дворце. С воплем врывается Эдип в спальню жены-матери и застежками ее пояса выкалывает себе глаза: он не хочет больше видеть ни людей, ни солнца, он просит увести его, спрятать:
      Ночь беспредельная,
      Неотвратимая! Тьма несказанная,
      Смерти подобная!
      Еще в ней ярче образы кровавые,
      Еще сильнее боль воспоминанья!
      Аполлон отомстил за пренебрежение к его пророчеству. О, зачем не был Эдип убит ребенком? Зачем чужая жалость спасла его? Он - сын, он - и муж, дети его - его братья. "Нет, нет! Нельзя об этом говорить... Из людей не вынес бы никто моих страданий".
      Весь этот кошмар отцеубийства и кровосмешения усугубляется для него мыслью о скверне, влекущей за собой проклятие. Но он сам казнил себя.
      В последних сценах трагедии перед зрителем уже не гордый и вспыльчивый властелин, а согбенный слепец, погруженный в тихую скорбь. Он уходит из города как зачумленный. А хор говорит о тщете человеческого счастья, о непрочности жребия смертных, о всевластии Судьбы, которую не может преодолеть никто, даже победитель Сфинкса.
      x x x
      Таково это великое творение эллинского гения. Софокл видел триумф и упадок Афин, его ужаснула бессмысленность смерти Перикла. Поэт осознал всю ничтожность земных упований. Не он ли воспевал силу человека, гордую поступь хозяина мира? Но теперь он говорит о том, как опасно смертному забываться: пусть он могуч, что значит его власть в сравнении с Неведомым, которое всегда стережет его?
      Снова Мойра вырастает над миром, как маска Горгоны. Нет, она совсем не Дике, не высшая благая Воля, она - лишь неумолимый порядок вещей, перед которым человек бессилен. Такова, согласно Софоклу, правда жизни. В ней нет места воздаянию в смысле нравственной ответственности. Ведь Эдип был преступником невольным. Судьба действует, как бездушная машина.
      Эсхил отождествил Рок и Справедливость. У Софокла Мойра тоже справедлива, но какая это справедливость! Она меньше всего похожа на небесный Промысл. Она просто действует как закон причинных связей, равнодушный к внутреннему миру человека. Совершилось преступление - не важно, сознательно или невольно; оно - реальный факт и влечет за собой столь же реальные последствия. Здесь источник античного TERROR FATI - "страха судьбы", немыми свидетелями которого остались маски греческого театра. Конвульсивные гримасы этих бредовых ликов говорят о всепоглощающем ужасе человека, подавленного Неведомым.
      Но, рисуя борьбу Эдипа с Роком, Софокл не мог стать на сторону Судьбы, как не мог бы быть на стороне чумы, свирепствовавшей в Афинах. Поэтому поражение Эдипа он в каком-то смысле изобразил апофеозом.
      Страдание делает злосчастного царя прекрасным, зрители плачут вместе с ним. Как Сатана, терзавший Иова, но не тронувший его души, Фатум побеждает Эдипа лишь внешне. Внутренне же он остался свободным; скорби и муки очищают его. Он - выразитель духовного начала, нравственной воли человека. Зритель видит его духовную силу и ощущает его невиновность, хотя в трагедии об этом не сказано почти ни слова. И, таким образом, Эдип одновременно оказывается и жертвой, и победителем Судьбы.
      Означало ли это призыв к титаническому восстанию против Неведомого? Вероятно, Софокл пережил нечто подобное. Но бунтом, как говорил Достоевский, жить нельзя, и вот Софокл мучительно ищет нового решения, пытаясь вернуться на путь, указанный Эсхилом.
      x x x
      Через двадцать лет после "Царя Эдипа" престарелый поэт вновь, как Гете к "Фаусту", возвращается к прежней теме и пишет драму "Эдип в Колоне". Действие ее разворачивается на родине поэта, в предместье Афин - Колоне.
      К священной роще эвменид приходит убеленный сединами бездомный старик: это Эдип, которого сыновья не желали принять в Фивы даже по прошествии многих лет. Только нежно любящая дочь царя Антигона сопровождала Эдипа во всех его странствиях.
      Старец окрылен тем, что попал к эвменидам. Ему было открыто богами, что именно под их сенью он обретет вечный покой, что здесь, вознагражденный за страдания, он сделается носителем особого дара: там, где он останется живой или мертвый,- навсегда воцарится мир и процветание.
      Колонцы, узнав в слепце печально знаменитого Эдипа, умоляют его покинуть город: они боятся гнева богов. Царь старается тронуть их сердца рассказом о своей участи, просит не гнать его хотя бы ради дочери. И тут впервые он говорит о своей вине, доказывая, что он скорее жертва, чем преступник. В его слова Софокл вкладывает уже новый взгляд на грех: он не желает более примиряться с механическим понятием скверны. То, что Эдип был преступником невольным, в корне должно менять дело. Но разве я знал, что творю?
      Я пред богами невинен! Когда люди узнают, что Эдип чист и что боги дали ему волшебный дар, начинается борьба за него. Теперь он уже становится всем нужен. Сыновья шлют гонцов, прося его вернуться, но старик не может забыть их жестокости и не желает идти к ним. Он остается в Колоне, куда его приглашает афинский царь Фесей.
      Наступает последний час, возвещаемый раскатами грома. Боги возносят Эдипа, он получит вечную жизнь и станет гением-хранителем приютившей его земли.
      По замечанию одного исследователя, Софокл хотел "в лице своего Эдипа освободить человека от страшной тяжести идеи рока, доказать ему, что его судьба сплетается для него справедливыми и милостивыми богами" (4).
      Боги были виновны перед страдальцем, и вот они искупили свою несправедливость; все участники драмы расквитались между собой. Таким образом, Софокл возвращается к вере в божественную Дике, но спасение от мучительного рабства Фатума поэт видит в старой религии, а это была попытка, заранее обреченная на неудачу. Софокл явился, по существу, последним настоящим язычником. Он не смог вдохнуть новую жизнь в отеческую веру.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Глава одиннадцатая
      ПЕРЕД ЛИЦОМ НЕВЕДОМОГО. СОФОКЛ
      1. Софокл. Антигона, 332. Пер. Д. Мережковского.
      2. В дальнейшем трагедия цитируется по переводу Д. Мережковского.
      3. Эти слова (873-878) подтверждают догадку относительно того, что поэт зашифровал в трагедии также и полемику против единоличной власти. Иокаста означала мать-родину, а "мотив инцеста с матерью был символически сопряжен с идеей овладения узурпированной властью" (С. Аверинцев. К истолкованию символики мифа об Эдипе.- Сб. "Античность и современность", М., 1972, с. 95).
      4. Ф. Зелинский. Харита; идея благодати в античной религии.- "Логос", вып. I, 1914, с. 149.
      Глава двенадцатая
      ВО ВЛАСТИ СОМНЕНИЙ. ЕВРИПИД
      Афины, вторая половина V в.
      Вдохну ли я когда-нибудь иной
      воздух, кроме тюремного?
      Ф. Кафка
      Софокла и особенно Эсхила можно было бы в каком-то смысле назвать учителями жизни. В своих трагедиях они выражали определенное религиозное миросозерцание, будь то вера в Провидение и Правду, будь то учение о Судьбе и благих богах. В этом их коренное отличие от третьего великого афинского драматурга Еврипида (480-404), который предпочитал не давать ответов, но лишь спрашивать.
      Ученик Анаксагора и софистов, философствующий поэт, Еврипид весь в кризисе, в борении; все его трагедии окрашены болью и отчаянием, кажется, что у Еврипида подточены все опоры; он полон сомнений и мечется от одного полюса к другому, не находя успокоения. Он жаждет веры, идеала, но ничто его не удовлетворяет.
      Для Еврипида дорога к религии старых богов была уже закрыта. В своих драмах он использовал мифологические сюжеты, но только для того, чтобы лишний раз подчеркнуть полную неприемлемость народной веры. Боги у него, как правило, грубы, возмутительно жестоки и бессердечны. Их мстительность источник человеческих бед. Он уже не может, подобно Эсхилу, защищать Аполлона, толкнувшего Ореста на убийство матери, а в одном месте прямо говорит: "Друзьям в беде помочь бессильны боги: искусства не хватает или сердца" (1).
      В трагедии "Геракл" Еврипид рассказывает, как Гера карает неповинного героя и тот, обезумев, убивает любимых детей. Низость богов и их безнаказанность подают людям самый дурной пример. Царь Тезей говорит Гераклу:
      Послушаешь поэтов - что за браки
      Творятся в небе беззаконные!
      А разве не было, скажи мне, бога,
      Который в жажде трона, над отцом
      Ругаясь, заковал его? И что же?
      Они живут, как прежде, на Олимпе,
      И бремя преступлений не гнетет их (2).
      Геракл отказывается верить этому: "Все это - бредни дерзкие певцов". Но разве о богах было сказано что-либо иное? Ведь о них известно лишь то, что говорили поэты и собиратели мифов.
      Что же Еврипид ставит на место Олимпа? Современники намекали, что у него "своя вера" и "свои боги"; есть свидетельства, что он был последователем Анаксагора, но от признания космического Перводвигателя до живой веры еще очень далеко. Главной же страстью Еврипида было разрушение. Он крушил идолов, и на их месте оставалась пустота, куда слетались демоны. Народных богов нет, однако существует "нечто", какие-то таинственные силы, которые обступили человека и мучают его. Они гнездятся в самых недрах души.
      Театр Еврипида вводит нас в мир разбушевавшихся страстей и патологических надрывов. Стихия темного, подсознательного лишает людей разума. Ослепленная ревностью, Медея своими руками убивает детей; Ипполита губит преступная любовь мачехи. Человек не может справиться с бесами в собственном сердце. Вот где его Судьба! Вот та сила, от которой не убежать. Бешенство Электры, мстившей своей матери Клитемнестре, исступление Агавы, в припадке помрачения растерзавшей сына,- все это примеры роковой предопределенности людей ко злу.
      Какая плотина может преградить путь этому потоку? Разум здесь беспомощен, бессильны законы общества.
      Еврипид - скептик, но скептик, верящий в злые силы; вольнодумец, который порабощен демонами. И все же он боится окаменеть в отчаянии и ищет веры, любой веры. Не желая слышать о гражданских богах, он делает попытку обрести Бога в Дионисе. Об этой попытке рассказывает трагедия "Вакханки", написанная Еврипидом среди лесов Македонии незадолго до смерти (3). Быть может, покинув Афины, он мечтал исцелить истерзанную душу в слиянии с природой, в экстазах вакхического культа. Но, как видно из трагедии, и эта надежда обманула его.
      "Вакханки" переносят нас в те времена, когда религия Диониса только появилась в Элладе, где одни приняли ее с восторгом, а другие противились успехам юного божества.
      Фиванский царь Пенфей, главный герой драмы,- непримиримый противник Диониса; он наслушался всяких ужасов о женских оргиях и объявил им войну. Это человек трезвый и здравомыслящий, однако он молод, и в глубине души его влекут тайные обряды. Воображение царя тревожат рассказы о хороводах менад, и, хотя он уверен, что в лесах они совершают всяческие непотребства, в нем постепенно пробуждается болезненное любопытство.
      Доказать Пенфею преимущество нового культа берется сам бог Дионис, который для этого принимает облик человека - жреца вакхических радений. Ему известно, что Пенфей хочет идти во главе вооруженного отряда ловить в горах женщин, и старается оградить их от посягательств царя.
      Мнимый жрец не выдвигает перед царем аргументов в пользу дионисизма, он лишь обещает ему показать мощь бога стихии: ведь в Дионисе явлена сила Природы, которая не может не увлечь в свой водоворот.
      Но Пенфей не желает ничего слышать; к ужасу менад, он приказывает связать жреца (самого Диониса!). Жалкие попытки: цепи распадаются, а бог продолжает увещевать и манить царя. Женщины же, одержимые вакханической страстью, лишь ждут сигнала своего владыки, чтобы начать исступленный танец.
      "Ведь это бред - безумие сплошное!" - протестует Пенфей. "Безумие? Пусть! В нем слава Диониса",- отвечают ему. Вместо логики и недоверчивой рассудительности царю предлагают священное безумие стихий, опьянение вином, запахом земли и плясками:
      Сладки дары Диониса:
      В хороводы вакханок вплетать,
      Да под музыку флейты смеяться,
      Да из сердца гнать думы, когда
      Подают за трапезой богов
      Виноградную влагу (4).
      Между тем Пенфей вовсе не намерен "из сердца гнать думы", он размышляет, колеблется. Старики уговаривают его бросить бесполезное сопротивление. Дионис все равно победит:
      Да, перед богом тщетно нам мудрить.
      Предания отцов, как время, стары.
      И где те речи, что низвергнут их,
      Хотя бы в высях разума витал ты? (5)
      С такими словами, вероятно, не раз обращались к самому Еврипиду. В драме они звучат с какой-то безнадежной покорностью. Смешны старики, нацепившие на себя венки и шкуры, но они повинуются: можно ли гневить бессмертного! Человек - мошка. Велел ему Дионис плясать - другого ничего не остается - он будет плясать.
      С гор приходит пастух и рассказывает о том, что вакханки все сметают на пути. "О, господин,- говорит он Пенфею,- кто бы ни был этот бог, но он велик".
      Однако для Пенфея, это еще не доказательство, ему противно превозношение внешней силы. Что из того, что одержимые ведьмы могут творить удивительные вещи? Разве этого достаточно, чтобы признать их бога? "Стыд на всю Элладу!" - в гневе восклицает он.
      И, странное дело, Дионис не находит слов в оправдание своему культу. Ведь разум - не его область; он может лишь дать Пенфею совет: смирись! Но царь уже оставил колебания: он снаряжает воинов для похода в горы.
      Тогда Дионис коварно расставляет сети, спрашивая, не лучше ли сначала Пенфею одному пойти в разведку: "Хотел бы ты их видеть там в дубраве?" Быть может, прежде чем разгонять вакханок, Пенфею захочется тайно поглядеть за ними? Соблазн велик:
      Пенфей. Да! Груду золота бы дал я!
      Дионис. Опомнись, что за странное желанье?
      Пенфей. Нет, нет! На пьяных и смотреть противно.
      Дионис. Противно, да? И все ж хотел бы видеть?
      Пенфей. Ну да. Но молча, затаясь под елью (6).
      Ловушка захлопнулась, царь пойман. Дионис спешит переодеть его в женский наряд, и они отправляются в путь. Хор провожает их мрачными словами:
      Медленным, твердым шагом
      Божья сила к нам движется.
      Дерзких она карает...
      Кто отвергает безумно
      Жертвы богам и моленья,
      За нечестивцем издали
      Зорко следят бессмертные.
      Казнь приближается тихо к ним
      С каждым мгновеньем.
      И кончает решительно, как бы в назидание всем сомневающимся:
      Веры не надо нам
      Лучше отцовской (7).
      Но вот Пенфей и Дионис в лесу. Там царя ожидает страшный конец: его обезумевшая мать Агава принимает сына за льва и ведет против него всю стаю менад. Они разрывают на куски тело Пенфея, и мать с торжеством несет во дворец его окровавленную голову. И только там, встретив своего отца, Агава приходит в себя и понимает, что сделала. Но ее отчаянные крики напрасны. "К богу вы идете слишком поздно",- холодно говорит ей Дионис. "Я, бог, терпел от смертных поношенье".
      Теперь Вакх отомщен, скептик нашел конец самый омерзительно жуткий, какой только может измыслить воображение. Пусть все знают отныне силу Диониса.
      Но победил ли бог в действительности? Ведь он не сумел завладеть сердцем Пенфея, не мог убедить его и поэтому уничтожил при помощи коварства. В духовном смысле здесь проявляется не сила, а бессилие. Что противопоставил Дионис сомнениям Пенфея? Одну лишь мощь и месть. Языческий бог презирает человека, требуя от него в первую очередь рабской покорности.
      Трагедия Пенфея - это в значительной степени трагедия самого Еврипида. Измученный блужданиями в рассудочных пустынях, он искал веры, подобно Пенфею, тянулся к тайнам природной мистики, подобно Пенфею, колебался и противился и в итоге, как показывает конец "Вакханок", отверг Диониса.
      Бог стихий - не его бог; пусть он силен и может растоптать своего противника, но это самое большее, на что он способен.
      Как и его великие собратья Эсхил и Софокл, Еврипид нуждался в Боге, который был бы не только Силой, но прежде всего Добром и Истиной.
      ПРИМЕЧАНИЯ
      Глава двенадцатая
      ВО ВЛАСТИ СОМНЕНИЙ. ЕВРИПИД
      1. Еврипид. Геракл, 424. Трагедии Еврипида цитируются по переводам И. Анненского.
      2. Там же, 1609 сл.
      3. На склоне лет Еврипид жил в Македонии, в то время еще дикой лесистой стране. Там им были написаны "Вакханки".
      4. Еврипид. Вакханки, 378.
      5. Там же, 200.
      6. Там же, 810.
      7. Там же, 882.
      Глава тринадцатая
      МЕХАНИЧЕСКАЯ ВСЕЛЕННАЯ. ДЕМОКРИТ
      Абдеры во Фракии, ок. 420 г.
      Бывает нечто, о чем говорят:
      "Смотри, вот это новое";
      но это было уже в веках,
      бывших прежде нас.
      Экклезиаст
      Нападая на вульгарные верования масс или строя "научные" космогонии, поэты и натурфилософы в одном пункте оставались верны языческой традиции: они не решались посягнуть на веру в незыблемость и завершенность мирового строя. Каким бы ни представлялся им космос - текучим или статичным,- они исходили из того, что он никогда не будет иным; тем самым просвещенные умы Эллады сохраняли старый фундамент натуралистического магизма. Вселенная со всем, что в ней содержится, представлялась им чем-то вроде заколдованного замка, выхода из которого нет. А внутренний режим этой темницы не может измениться слишком сильно; человек в ней целиком зависит от ее порядка Судьбы и надзирателей - богов.
      Неудивительно поэтому, что именно в Греции, где это воззрение выразилось наиболее ярко, было столь сильно трагическое мирочувствие, определившее дух античной драмы. Даже философы, прозревавшие идеи Логоса и космического Разума, то и дело говорили о бездушной Ананке - Необходимости, которая являлась не чем иным, как одной из модификаций Рока. Причина этой зависимости мысли от древнего фатализма заключалась в том, что для греков отправной точкой духовных исканий была Природа. В ней хотели найти все: и первичную реальность, и божественные силы, и нормативы морали.
      Наиболее законченную форму это преклонение перед Природой получило в материализме, который, полностью отказавшись от идеи духовного начала, попытался объяснить бытие только через движение вещества.
      Хотя предмет нашего повествования - религиозная мысль Греции, мы не можем обойти это учение, ибо, как станет ясно в дальнейшем, оно занимает определенное место в истории натуралистических верований.
      x x x
      По преданию, основоположником материализма считается уроженец Милета Левкипп, но о нем почти ничего не известно (1). Разработка же этой доктрины принадлежит ученику Левкиппа - Демокриту (ок. 460-370), происходившему из фракийского города Абдеры (2). Подобно другим греческим философам, Демокрит много путешествовал. Диоген Лаэртский говорит, что он был "учеником каких-то магов и халдеев", а другой античный писатель уверяет, что Демокрит побывал у персов, индийцев и египтян, учась у них мудрости. Ездил философ и в Афины: по некоторым сведениям, он жил там инкогнито, чуждаясь славы, но иные утверждают, что он тщетно пытался завязать контакты с Анаксагором, который, однако, не пожелал иметь с ним дела.
      Демокрит был, несомненно, одним из крупнейших ученых своего времени и плодовитым автором. В своих книгах, число которых доходило до семидесяти, он трактовал о физике, математике, анатомии, психологии, астрономии, богословии и этике (3). Его попытка дать целостную картину мира была, вероятно, наиболее значительной до Аристотеля. Характерно, что главное его произведение так и называлось: "Диакосмос" - "Мировое устройство".
      Странствуя в чужих краях, изучая растения и животных, вскрывая трупы, Демокрит повсюду стремился найти чисто естественные причины явлений. Привычка натуралиста все проверять, взвешивать и расчленять вела к преувеличению роли материальных компонентов мироздания. И до него натурфилософия придавала "вещественному" универсальный характер: даже Анаксагоров Нус изображался своего рода "вещью". У Левкиппа Демокрит заимствовал атомизм - теорию корпускулярного строения материи, которая явилась одной из замечательных научных догадок древности. Китайцы говорили о частицах "ци", образующих мировое вещество; финикийцы - частые гости в Абдерах - были знакомы с понятием о таких частицах и приписывали эту теорию своему земляку Мосху Сидонскому. Мы уже говорили и о "семенах", или "гомеомериях", Анаксагора. Таким образом, идея прерывности материи во времена Левкиппа носилась в воздухе, Демокрит придал ей более стройную форму.
      Он утверждал, что мы не видим "неделимых" частиц, атомов, лишь потому, что они крайне малы. В зависимости от того, какую они имеют форму - круглую, острую, крючковатую, строятся тела различных свойств - жидкие, твердые, огненные. Все многообразие мировых качеств, согласно Демокриту, в каком-то смысле иллюзия. "Только считают,- говорил он,- что существует сладкое, только считают, что существует горькое, в действительности же - атомы и пустота" (4). Атомизм выступает в роли описательной космологии и теории космогенеза. "Атомы бесконечны по величине и числу, они движутся по Вселенной, вращаясь, и таким образом образуют все сложные тела" (5). Кроме их беспорядочного движения в пространстве нет ничего.
      Психологически эта позиция Демокрита очень понятна. От нее не был свободен почти ни один исследователь, открывший новый принцип. В свое время принцип эволюции неограниченно прилагали к любым явлениям природы и общества; Фрейд хотел своим "либидо" объяснить всю культуру, марксисты повсюду видели социально-экономическую подоплеку, а теософы - закон перевоплощения. Как правило, такое (пусть и естественное) преувеличение одного принципа очень вредило как философии и религии, так и науке.
      Но чистым и законченным эмпириком Демокрит не стал. Он хотел быть метафизиком и развить учение о самих основах мироздания. Тут он уже не мог полагаться на чисто эмпирический метод. Поэтому ему пришлось принять тезис Парменида о недостоверности чувственного знания. Более того, он в конце концов объявил органы чувств препятствием к проникновению в суть природы. Сложилась даже легенда, будто философ намеренно ослепил себя, "чтобы глаза не беспокоили разум" (6). Одним словом, в последней инстанции он стал доверять лишь интуитивному зрению ума.
      Какую же картину открыло ему это "внутреннее око"?
      В отличие от Анаксагора, утверждавшего, что без Разума никакие частицы не могут произвести космического "порядка", Демокрит представлял себе мир в виде бездонной пустоты, в которой без цели и смысла носятся мириады атомов. Они есть единственная реальность; расходясь и сплетаясь, они совершенно случайно образуют тела. Демокрит прямо говорил, что "совокупность вещей возникла в силу случая", который поэтому есть "владыка и царь Вселенной". Закономерность - явление вторичное, она же распространяется всего лишь на сложные системы.
      Очень важно не смешивать атомизм как научную гипотезу физики с умозрительным метафизическим материализмом: первый относится к области науки, второй - к области веры. Демокриту стало тесно в рамках естествознания, и он возвел свою теорию вещества в ранг универсальной концепции, ограничив все бытие атомарными комбинациями и отождествив его с "бессознательной природой" (7).
      Между тем Демокрит, как натуралист, не мог во всем видеть только случайность. Слишком уж неправдоподобна была она в роли "царя Вселенной". Но недаром Демокрит внимательно изучал философию элеатов, которая провозглашала Ананке - Необходимость - управительницей мира. В механической Вселенной недоставало именно этого рычага, ибо кому еще вращать хороводы частиц, как не слепой силе Фатума? Демокрит так и заявляет: "Ананке - это то же, что Судьба, и Справедливость, и Провидение, и Сила, созидающая мир" (8). Можно сказать, что его материализм явился величайшим триумфом идеи Судьбы, от которой нельзя требовать отчета и которая едва ли не более таинственна, чем Божество мистиков (9).
      Первоисточник этой наукообразной мифологии установить нетрудно: в отличие от корпускулярной гипотезы, она является метаморфозой древнего понятия о безначальном материнском Лове и Хаосе. Здесь натуралистический магизм и вера в Судьбу привяли новую, умозрительную форму.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19