Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Три дня без чародея

ModernLib.Ru / Фэнтези / Мерцалов Игорь / Три дня без чародея - Чтение (стр. 15)
Автор: Мерцалов Игорь
Жанр: Фэнтези

 

 


Около двадцати строк в конце свитка были написаны несказаной, но под ними стояла приписка: «С этим ухо держать востро — к Дивному уже давно присмотрелся, если где дело не заладится, может и к нам прийти. Людей у него по свету много».

Чтение так увлекало, что Упрям с трудом оторвался. Плохо — надо быстрее читать, выхватывая самое главное. Этот вязант с невязантским именем на вид какую-нибудь мелочовку выставит, а между делом будет искать покупателя на предмет своего «оргиастического культа». Впрочем, едва ли преуспеет — раз уж товар не пошел по обе стороны Каспия. Хотя… теперь, наверное, обманом всучить попытается. Упрям сделал в своем списке напротив Израэля Рева соответствующие пометки и стал искать сведения о других торговцах.

Бекеша и Микеша из Ладоги торговали в Дивном ледянскими оберегами довольно долго, пока десть лет назад не попытались вместе с ними продать чудинские гремушки, способные нарушить покой мертвых. От суда в Ладоге отговорились незнанием, уплатили виру и больше в Тверди не появлялись. Науму не удалось достоверно проследить их путь, но вроде бы сначала братья торговали со свеями, потом подались на юг. Дивнинский чародей полагал, что с теми же гремушками. У чуди не считалось чем-то зазорным призывать, кроме благословения предков, собственно, их духи для различных бесед, а свеи с таким колдовством еще не были знакомы и, хоть не одобряли, преступным пока что не провозгласили. О связях братьев с финнами Науму не было известно, а жаль — хорошо бы знать, что именно везли они от северян к персам. Хоть возможность была бы предположить, с какими чарами возвращаются.

Упрям отметил для себя, что и с этими двумя надо держать ухо востро.

Подобных нашлось еще четверо — ни особых грехов за ними не водилось, ни внятных сведений о них не имелось. Занятно, что и Марух не сумел назвать их запретный товар, говорил только в общем: заклятия древнеромейские, магия персидская, колдовство иранское. В чем они выражены, упырь толком не знал и на торговцев выходил по совету Хозяина.

С остальными было попроще. Наум уйму времени и сил уделял отслеживанию магической торговли по всему свету, и если не знал всех купцов, то основательно изучил скользкие приемы торга. Как правило, купцы охотно пользовались расхождениями законов разных земель. Читая записи чародея, Упрям с ужасом узнавал, что десятки и сотни славянских купцов торгуют навьими чарами, только не в самой Словени, где это строжайше запрещено, а в Диком Поле, у вихов, у свеев. Но и других стран торговые люди вели себя не лучше. У вязантов даже общественное мнение не осуждало торговцев, которые вывозят за пределы державы предметы запретных культов и продают народам, об опасности этих культов толком не знающим. Время от времени такие «полузаконные» купцы впадали в неуемную алчность и пытались освоить новые рынки нахрапом, сбыть запретные чары поближе и побыстрее, на том обыкновенно и ловились.

Особенно насторожил Упряма еще один вязантский торговец по имени Абрахам Тоц. У Наума он упоминался в нескольких строчках в верху чистого листа. Сперва Упрям подумал, что остальная часть бумаги не открылась по заветному слову, но потом обратил внимание на размашистые, кривые знаки рекши и понял: Наум писал на скорую руку, запись просто не доведена до конца. А может, и сведений не было, вот чародей, где-то побывав, и торопился записать то немногое, что узнал.

«Абрахам Тоц, 40, вязант. Бывший товарищ, потом соперник Израэля Рева. Своя торговая сеть. Перехват рынков сбыта. Новая магия, восток Вязани, проникает в колонии. Не принят только на Кавказе. Очень внимательно!» — разобрал Упрям.

В списке Маруха говорилось: «Поч-вя-ку-сот-вя-сот-зерц». Читать это следовало так: «Почтенный вязантский купец со товарищи вязантские зерцала везет». И приписка: «Ос-приг» — то есть едет по особому приглашению Хозяина. Что означает второе «сот», Упрям не помнил. То ли «сотенные», то ли «сотные»? Нет, напрочь забыл, а может, и вообще ошибся, слушая Маруха. Более того, Упрям не мог припомнить, чтобы зеркала когда-либо запрещались. Да и смысла нет их запрещать: любой чародей и без зеркала обойдется, хотя бы миской с водой. Конечно, высокая отражательная способность заметно облегчала работу, но только очень ленивый маг отказался бы действовать, не имея под рукой хорошего стеклянного зеркала.

Они используются для прозрения времени и пространства, особым образом зачарованные — для общения. Изредка — для вызова духов, в том числе и зловредных, но запрет налагался на сам обряд, а не на зеркала. Вроде бы все… Для чего же Хозяин «особо пригласил» Абрахама Тоца со товарищи. торгующего заведомо безопасными зеркалами («сот» они там или не «сот», по-видимому, не имеет значения) — вкупе с отъявленными мерзавцами вроде Израэля Рева и сомнительными пройдохами вроде ладожских братьев? И почему откликнулся Абрахам Тоц, явно не испытывавший в Итиле никакого стеснения, то есть торговавший на привычном месте совершенно спокойно? Связано ли это как-то с тревогой Наума по поводу «перехвата рынков сбыта» и «новой магии»? Не мешало бы заодно узнать, почему Тоц не был принят на Кавказе. Что у горцев может считаться запретной магией? Упрям попытался представить себе это, но быстро махнул рукой: на Кавказе — что на Большом, что на Малом, — жили десятки различных народов. «Каждый склон горы молится своим богам» — это, возможно, единственное убеждение, в котором сходились все кавказцы. «Каждый сакля — свой башка», — презрительно переиначивали прикаспийские туркуши, которые малокавказцев крепко недолюбливали, потому что никак не могли завоевать.

Бесполезно гадать. Упрям смачно потянулся до хруста в костях и ненадолго расслабился. По ставням барабанил дождь, тихо горели светильники. Язычок огня в одном трепыхался, Упрям подлил масла, мимоходом подумав, что надо бы его еще прикупить: после вчерашней ночи запаса почти не осталось. Да и снеди не мешало бы: десяток охранников подъедал припасы с завидной скоростью. Нет, Упрям не жадничал, боги упаси! Но хозяйственная жилка была не чужда ему, и он уже прикидывал, чем кормить Ласовичей. И приходил к выводу, что завтрашним вечером тому же Неяде (о чем родители думали, давая такое имя?) грозит голодная смерть. Вот его и надо завтра отправить в город с возком. Хотя Лас все равно выделит сопровождение, так пусть и закупятся, пока сам Упрям на Смотре будет.

О боги, боги, давно ли Упрям и вообразить не мог, что так легко будут ложиться на ум подобные мысли? Что придется самому, без мудрого и доброго Наума все решать, за всем следить? Еще два дня назад… О боги, боги, как давно это было!

— Чего закручинился? — раздался рядом недовольный голос.

Упрям подскочил от неожиданности. Напротив него медленно соткался из подрагивающего над светильником воздуха седоватый, клочковато обросший старичок с паутиной в космах, но в опрятной чистой рубахе до пят с красными плетеными тесемками на рукавах. Лицо над бородой, кисти рук и, как потом оказалось, пятки поросли мелкой шерсткой, тем не менее, старичок был вполне человекоподобен и даже благообразен. Вычесывая пятерней паутину из волос, он проворчал:

— Буйну голову он повесил тут, видите ли. А хозяйство-от совсем запустил!

— Э… суседушко? — на всякий случай уточнил Упрям, своего домового никогда еще не видевший

— А то кто еще? Я и есть. Пикуля, — представился он. — Куляший.

Пикуля — это, конечно, прозвище, данное за тонкий голос. А «куляший» значило довольно высокое звание среди домовых. Куляшими называли тех, кто способен побороть многих злокозненных духов, в частности куляшей — озорных водяных, частенько норовивших пробраться в человеческие дома вместе с ведром речной воды. Куляший домовой крепко держит хозяйство, при нем и банники, и овинники по струнке ходят. Но и к жильцу-человеку такой суседушко строг.

Упрям знал, что с Наумом домовой башни находился в прекрасных отношениях и, бывало, давал чародею мудрые советы. А вот к самому Упряму — то ли по малолетству последнего, то ли еще почему — прежде не приходил. И вот первая встреча, первый разговор, а голос у Пикули сердитый. Не очень добрый знак…

— Вижу по глазам, об чем ты призадумался: эх, как трудно одному со всем управляться! Ой, как жалко себя!.. А с чем, скажи, управился-то? Хозяйство запустил, чужие руки пыль метут, печку топят, кашу варят! Где это видано? Тебе тут чего: честный дом, али детинец, али, того хужей, корчма придорожная?

— Да ведь я ж… Пикуля, добрый суседушко, да когда у меня время было?

— Ну знаю, знаю. Даже понимаю. А что помог врагов из дома прогнать — за то даже спасибо скажу.

— Ахм-гхм, — закашлялся Упрям. — Я тебе помог? Правда? Ну… спасибо, что заметил помощь мою.

— Не за что, — махнул рукой Пикуля и вычесал из косм небольшого паучка. Проводил его, удирающего со всех лап, взглядом и добавил: — Совсем не за что. В общем, так дальше жить нельзя. У меня тож делов невпроворот, за всем никак не поспеть. Куляши те же распоясались. В колодезь лезут; овинник от безделья ума лишается; всякие посторонние духи через ограду прут — слышь, в помощники мне набиваются! Мне! Прослышали, что чародея нетути, вот и рвутся на теплое местечко. Нет, подсобник мне, пожалуй, не помешал бы, а еще лучше — кикиморка, чтоб и хозяйству польза, и род продолжить. А то состарюсь… ну, это дело-от другое. А нонче прут сплошь прощелыги! Таких пусти — опосля горшков недосчитаешься. А кикиморы пошли… ну времена! Не, енто ты мал еще слушать. Да, а тут еще девка твоя в дом ломится, прям на место жительства. Я говорит, самовольно бы ни-ни, так ведь человек меня ждет не дождется. Правду, что ли, бает али брешет?

— Это… какая девка? — удивился Упрям, почему-то думая о Невдогаде. Точнее, о княжне.

— Ну, твоя-то! — пояснил, ничего не проясняя, Пикуля. Но, видя непроходящее недоумение на лице собеседника, растолковал: — Не из смертных, конечно, а Крапива, девка травяная. Дух. Давеча насела на меня: мы-де с Упрямом любим друг друга, я ему во сне уже являлась, мы цаловались… А где мне за всем уследить? Дай, думаю, Упряма спрошу, не лжа ли? А то вдруг, покуда я в заботах, вы и впрямь слюбились?

Упрям усилием воли вернул глаза в орбиты и сказал:

— Нет, Пикуля она… принимает желаемое за действительное.

— Так и думал! — досадливо рявкнул домовой. — Наврала девка! Но как врет — заслушаешься… Упрямушка-де ждет не дождется, от тоски-кручины изнывает. Ведь почти я ей поверил! А кто она супротив меня? Глуздырня, возгрячка, без году неделя, а туды ж — в дом ее пущай! Ну, я ей покажу…

— Пикуля, только ты это… не очень лютуй, ладно? — неожиданно для себя попросил Упрям.

— Ась? Жалеешь? Так, может, ее еще по головке за лжу погладить? Мне, Пикуле-куляшему, в глаза врать бесстыдно?! Да я таких…

— Она же не виновата, — сказал Упрям. — И правда — без году неделя, откуда ей что знать? Никто же, поди, не научит, не вразумит.

— А кому? Кому воспитывать? У меня делов невпроворот: банник загулял, овинник дурью мается, подпольник один трудится в поте лица. Вот вечно вы, люди, так: понасоздаете творений, а потом забросите, спихнете с глаз долой. Живет оно, творение, как может, и ни в чем не виноватое получается — никто ж его до ума-от не доводил. Ладно, так и быть, посмотрю, мож, не очень строгим буду. Найду ей какое дело при дворе.

— Это хорошо… Пикуля, — подался вперед Упрям. — А ведь ты был здесь, когда Наум исчез!

— Конечно, где ж еще?

— Я имею в виду — ты же видел, как это было? Расскажи добрый суседушко, поведай, куда чародей подевался!

Куляший откинулся назад, оглядел Упряма и спросил:

— А ты что, сам не знаешь?

— Откуда? Да если бы я мог его отыскать, то давно бы уже все бросил, вернул бы.

— И как искать его, получается, не ведаешь?

— Нет. Это закон такой, что ученик учителя…

— Тьфу! — в сердцах плюнул Пикуля и, спохватившись, вытер половицу мохнатой пяткой. — И чего я тогда приперся…

— Суседушко, ну хоть как дело-то было?

Куляший махнул рукой:

— Да я толком не видел спросонья. Чую — лезут. Переполошился, а как выскочил — все уж кончалось. Один ворог, мертвый, по ступенькам катится, другой навстречь ему взбегает. Я тож наверх, но тут Наум дополз до свежих досок и… пропал. Не знаю, ни слов никаких не слыхал я, ни маханья руками не видел. Был чародей — и вдруг не стал.

— До свежих досок? — переспросил Упрям, напрягая память. — Это то место, где дыра была, так, что ли?

— Над ней самой, — кивнул домовой.

Вот это да! Упрям, не говоря ни слова, помчался в чаровальню, откинул войлочный половик и склонился над заплатой. Здесь пролилась та смесь в прошлом году, вернее, здесь она составилась… Но что теперь следовало делать? Никаких магических токов не ощущалось, следовательно, отдирать доски бесполезно — провалишься только на среднее жилье. Чародей сумел приоткрыть ту случайно возникшую дверь, уйти в иномирье… но назад уже не вернулся.

Неужели и там с ним что-то случилось?

И, кстати, домовой сказал «дополз». Почему же дополз?

— Так ранен был, — ответил, приблизившись, Пикуля — должно быть, последний вопрос Упрям задал вслух. — Полапали его нечистики чужеземные.

— Кажется, я знаю, где он. Но как туда добраться? И действительно ли?.. Ну, раз он все-таки не наглухо ее…

— Чего-чего ты бормочешь? Сумеешь Наума домой-от возвернуть али нет? Ты прямо скажи, — потребовал куляший.

— Надо попробовать… Пикуля, послушай, а ты не замечал, работал ли Наум над этой дырой? Ну, изучал ее, или, может, чары творил?

— Вообще, не моего ума это дело, — словно бы с гордостью заявил домовой. — Но… да, замечал. Были чары.

— Суседушко, добрый дядько, хоть что-нибудь подскажи. Как это выглядело? — взмолился Упрям.

— Я в вашем ремесле не разбираюсь. Я дух простой, образований не проходил, обучений не кончал. Как выглядело?.. Ну, считай, обнаковенно: постоит Наум, лоб наморщит, потом руками помашет, позаклинает — и к бумагам. Черкнет строчку, перечитает — и обратно лоб морщит, и все по новой…

— Бумаги? Наум делал записи — где они лежат?

Упрям уже сорвался, было мчаться в читальню, но домовой остановил его:

— Куды? Молодь, все б тока носиться и носиться. А мне, старому, за тобой по жилью бегай? Туточки они, твои бумаги, вона, в тем ларечке лежат. Да не сломай, дубинушка великовозрастная! Все б ломать…

Упрям, слушая вполуха, вытащил из-под стола указанный ларец, прошептал заветное слово, подергал крышку — бесполезно. От досады аж челюсти свело. Так близка разгадка, и вдруг — надо же, напороться в своем доме на новое заклинание! Ученик чародея уже взялся за меч, примериваясь, как расколоть ларчик одним ударом и не повредить содержимое. Домовой решительно повис у него на руке, Для чего ему пришлось подпрыгнуть едва ли не выше собственного роста.

— А ну, положь железку! Для того, что ль, вещицу делали? У-у, охламон…

— Суседушко, но как же быть? Замка нет, слово его и берет, а без этих записей нам чародея не вернуть.

— Ну и не ломать же! — отпустив Упряма, домовой нарочитым жестом прижал руку к груди, точно за сердце схватился. Очень похоже на Наума, только левую сторону с правой перепутал. — Уф… ты, малец, запомни, повторять не стану: ломать чего-то в доме строго запрещается! На твою нетерпеливость вещей не напасешься. А Наум еще хозяйственным тебя называл…

— Но ведь иначе не получится.

— Не перебивай старших! Там посередке такая, пупочка есть — вот ее и дави. Ну, видишь? Ларчик-то просто открывается!

Да уж, куда проще… «Пупочка» терялась в витиеватом узоре, и Упрям не сразу нашел ее на ощупь. Нажал — слышно было, как повернулось что-то внутри ларчика, и крышка освободилась от зажима. Под ней обнаружилось несколько листов грубой серой бумаги. Упрям схватил их и поднес к глазам…


* * *

Как бурливы и текучи Дивнинские дни, так тихи и так неспешны вечера. Из освещенных лучинами окон тянет хлебом и кашей, щами, а где-то жарким. Сбегается к домам ребятня, чинно расходятся мужики с ярмарки, из хозяйских мастерских, из рядов ремесленных. На углу кожемяка распускает работников, и те шествуют посреди улицы, что-то шумно обсуждая, быть может — не стоит ли завернуть в корчму? И решаются — знать, сегодня жалованье получили. Лица усталые, но довольные. А ремесленным духом от них разит… Поодаль краснодеревщики, тоже артелью, но мудрее себя ведут, не спешат деньгу прогулять. И то сказать, работа у них прибыльная, не столь изматывающая, и народ они не буйный. За день друг на друга насмотрелись вдоволь, теперь попрощаться — и по домам, если только знакомцы по дороге не перехватят.

Народ встречается на перекрестках, рассаживается по завалинкам, лузгает семечки и обсуждает день; а где-то по корчмам купчина гуляет, барыш чествует, за удачную сделку — жертву в капище, а сам за бражный стол. Но на всем — отпечаток спокойствия и основательности.

А чуть позже город, сладко вздохнув, впадает в дрему, еще светятся окна, но семьи уже в сборе, все по лавкам у печи. Только самые неуемные, не слушая жениных жалоб на одну соседку да завистливых замечаний о наряде другой, выходят на крыльцо послушать предзакатную тишь, когда стихает ветер и отдаляются последние голоса. Когда нежная свежесть касается разгоряченных щек и единственно когда по-настоящему можно услышать — да не услышать даже, почуять — таинственный шепот листвы любимой яблони или вишни, растущей перед окнами; погладить по лохматой башке верного пса, прильнувшего к ноге; посчитать загорающиеся звезды и сбиться со счета; покоем подышать. Или вот сегодня — послушать, как, утихомиривая сверчков, падают на листву и дорожную пыль первые капли дождя.

Тих город раскинулся под холмом. Василиса не удержалась, приостановила лошадь, оглянулась, полюбовалась Дивным, пропуская мимо себя уже молчаливый, нагалдевшийся поезд.

— Побыстрей бы, Василиса Велиславна, — обратился к ней один из охранников. — Не то ведь промокнут все.

— Велика беда, — пожала княжна плечами, но лошадь с места тронула.

У вязантов задержались надолго. Там один слуга поссорился с парнями из княжеских конюшен. Ссора-то была короткой, но хозяин слуги, не отрицая вины последнего и признавая, что схлопотать за слова о подозрительном сходстве конюших и подопечных скакунов проще простого, уперся в вопросе наказания: мол, что-то одно надо было выбирать — или бока намять, или за ноги по нечищеному стойлу протащить, но ни в коем случае то и другое не смешивать. Конюшие, которые сами похабника в посольство и доставили, извинились, но вязант стал требовать, чтобы они определили, какое из двух наказаний было превышением необходимого возмездия, дабы самим подвергнуться этому излишку. Твердичи и вообще народ гордый, а уж молодежь, при кремле состоящая… Дело грозило обернуться худом. Не войной, конечно, но все-таки. Со всего посольства мигом стянулась прислуга, готовая силой добиться повиновения непокорных конюших. Те, в свою очередь, прямо намекнули заносчивому вязанту, что знатность его в Вязани — это одно, а в Тверди — совсем даже другое, походить с распухшим ухом ничуть не помешает. Вязант схватился за сердце (они там у себя знать вознесли до небес, и вельможи искренне считали, что неприкосновенны для «смердов», как себя ни веди). Появился глава посольства Витас Константин — человек вполне разумный, — но в причинах шума не разобрался и потому потребовал самого одесника Накрута, дабы объяснил, почему слуги кремлевские над вязантами разбойничают…

Тут Василиса и подвернулась.

Очень удачно девичья ватага отвлекла внимание и остудила горячие головы. Тем не менее, разговоров было много (вязанты, устыдившись мелочности происшествия, впали в болезненную велеречивость). Потом еще хозяйственными вопросами занимались, и только потом княжне удалось поговорить с Витасом наедине.

Если у вендов она была уверена, что идет по правильному следу, то здесь настораживающих сведений не было, а чутье молчало. И Василиса вела разговор тоньше, туманно намекала на грозящие беды, на неслучайность болезни Наума, на какие-то странности в Иноземном подворье, стараясь подвести к мысли, что ответственных за эти странности может оказаться много, и лучше бы, чтобы много оказалось: у честных и разумных людей будет возможность отвести тень подозрения от себя и своей державы.

То ли Витас Константин десяток старых ромейских лисиц вроде Клемия Гракуса в хитрости за пояс бы заткнул, то ли и впрямь ни к чему не был причастен, но толку, встреча не дала. Посол охотно поддерживал разговор, сетовал на всех прочих обитателей Иноземного подворья, жаловался, что каждый по отдельности и все вместе сговорясь, они не упустят ни единой возможности, чтобы набросить на просвещенную Вязань тяжкий покров мрачных подозрений. Странностей в других посольствах он столько наотмечал, что их описаниями можно было бы неделю печь топить, а кроме странностей указывал на обычные для булгар дикость, для вендов хитрость, для майнготтов низость, для валахов грубость и так далее.

Княжна давно склонялась к мысли, что все вязантское посольство попросту страдает от безделья. Поход Огневой орды перебаламутил Степь, затруднив даже речное сообщение между колониями империи и славянскими землями. Правители Вязани предпочли выжидать, чем кончится смута в Великой Степи, устоит ли потрепанный Чурай, или его займут кочевники — огузы или туркуши, которые к тому же дрались между собой (а внутри себя — между родами) за право грабить ослабленное Приазовье. Хотя Твердь сообщалась с Великой Степью не напрямую, по большей части через половцев и полян, голос Дивного для кочевников значил многое, и, имея здесь представительство, вязанты могли разговаривать со Степью. Да вот беда — Константинополь никак не мог решить, с кем и о чем разговаривать. Вот уже год посольство не получало никаких задач, кроме «поддержания существующего статуса» и «упрочения и всемерного возрастания славы Вязантской Империи среди северных народов».

И что оставалось бедным послам? Они слонялись по городу и с исключительным старанием блюли честь державы, цепляясь ко всем подряд из-за любых мелочей и постоянно ввязываясь в склоки вроде сегодняшней. Стойко продержавшись почти час под сокрушительным натиском красноречия Витаса, княжна сумела, наконец, вежливо распрощаться.

Хорошо хоть, с готландцами таких забот не было. Их посольство появилось в Дивном четыре года назад, когда валашские и майнготтские бароны в очередной раз крепко потеснили их в Готии. Готладнцы, чувствуя, что могут окончательно потерять эти земли, решили искать поддержку в Вязани. Но они почти ничего не могли предложить империи, больше занятой своими черноморскими колониями, и предприняли совсем, казалось бы, безумную попытку повлиять на Вязань «с другой стороны» — через Степь. В случае удачи готландцы получали редкий на Западе восточный товар и хоть какое-то внимание Вязани — ведь купцы плыли бы, в основном по имперским водам.

Поэтому готландские послы всегда были погружены работу, поражая всех своим трудолюбием и упорством. Предельно сосредоточенные и занятые, они не тратили времени даром и говорили только по существу. И именно поэтому, кстати, Василиса держала их вне подозрений. Им слишком важно было укрепиться в Дивном, а ни сватовство вендского принца, ни участие в сомнительных и преступных замыслах способствовать этому не могли. И к неправедным торговцам они наверняка не имеют отношения — ведь именно магию желают сделать основным товаром — да и чем бы еще могли удивить роскошный Восток готландцы, соседи богатой Вязани, нищие наследники распавшейся Римской Империи? Эти выводы княжна сделала еще в башне, склоняясь над картами. Сегодняшний обход трех посольств превратил предположения в окончательную уверенность. Орков привели венды. Они же, по всей видимости, и подпустили к себе Огневую Орду…

Бред какой-то! Нет, нападение Орды как раз должно быть новостью для вендов. Надо думать, оно направлено истинным вдохновителем заговора, чтобы удержать угорцев в узде — именно в тот миг, когда они готовятся получить свой куш.

До терема добрались уже под проливным дождем. Девушки разбежались, разъехались по домам, а Милочка и Звонка даже слуг не отправили известить, что остаются у княжны — им обеим все равно был дан строжайший наказ не терять ее из виду. Василиса не возражала против такой «слежки».

Чернавки помогли «разведчицам» переодеться в сухое, потом принесли ужин. За все это время между ними не было сказано ни слова о деле. Наконец, закрывшись в опочивальне, подруги сели тесным кружком, чтобы никому за дверью не удалось подслушать.

— Итак, делимся, — объявила Василиса. — Ты что приметила, Звонка?

— Венды врут.

— Это я и сама знаю. Ты скажи, как их поймать-то на вранье?

— А и ловить не надо, так все видно, — усмехнулась Звонка. — Я на екомона-то насела по-настоящему, без околичностей. Говорю, вы тут, бездельники, своих же хозяев обманываете? Екомон мне: помилуй, красавица (вот гад, а?), отчего же обман? А я ему: в рванье ходите, драньем прикрываетесь, сами обносились, крыльцо покосилось, двери в тереме скрипят, ворота криво висят — срамота! Деньжищи-то у тебя, говорю, вон какие прописаны, а где оно все? Он, как рыба, рот открывает, а я ему слова не даю вставить. Своих господ, говорю, можешь сколь угодно обманывать, а княжну позорить не дам. Что скажут люди, на ветхость вашу глядя? Что Василиса Премудрая, Ласковая, о вас не заботится, в убогости содержит? Не попущу! — Звонка стукнула кулаком по лавке, изображая, как она разозлилась на «екомона». Девушкой она, как уже говорилось, была рослой, и удар получился впечатляющим. Милочка даже вздрогнула. — В общем, растоптала я его.

— Ох, и грозна ты, Звонушка, в гневе, — склонив голову к плечу, улыбнулась Милочка. — Батюшкина гордость и печаль… Но и хороша же!

— Брось обзываться, — почему-то обиделась Звонка.

«А правда, красива она в гневе», — подумалось вдруг Василисе, но она прогнала неуместную мысль и поторопила:

— Дальше что?

— А дальше он мне, как есть, во всем признался. На колени пал, просил, чтоб никому не говорила, что он хозяев обманул. На полтыщи золотых закупил всякой мелочи, а записал у себя три тысячи, да еще на три месяца покупки раскидал задним числом. Две с половиной, значит, себе в карман положил.

— Вот как? Вором себя выставил?

— Выставил. Я ему велела мелочи те показать, а он давай выкручиваться, мол, все давно разошлось. А монеты, говорит, одному купцу ссудил, тот обещал уже четыре тысячи вернуть. И на этом уперся, ни слова больше — на купца подозрение наводить не хочет, тем паче, тот и не ведал, что деньги нечестные. И только молит, чтоб я не выдала его. Ну, вижу, больше из него слова не выжать. Успокоила, говорю: это вы сами разбирайтесь, но люди уже шепчутся. Если хоть краем уха услышу, что из-за тебя, мозгляка вороватого, на княжну Василису клевещут, не то что выдам — сама удавлю. На том и порешили. Что скажешь, душа, много ли нам в том пользы?

— Мы узнали, что Гракус хитрее, чем казался, — поразмыслив, ответила Василиса. — Все это воровство он сам придумал — и придумал складно.

— На случай, если к стенке припрут? — поняла Звонка.

— Больше того: на случай, если не удастся опорочить артель Твердяты. До поры до времени, пока дума терзает кузнецов, посольские могут делать честные глаза и уверять, что ничего не знают. Но как только дело зайдет в тупик — тут и выпустят эконома, и опять окажется, что крупная сумма монет бургундской чеканки ушла-таки к кузнецам. Тут и снова споры-раздоры пойдут, а венды все одно ни при чем… Ладно, а ты, Милочка, что разузнала?

Внучка одесника потупила взор и вздохнула, теребя косу:

— Узнала я, девочки, что нет предела терпению человеческому. Думала, помру, слушая щебет Неслады, а вот жива. И даже здоровее себя чувствую, зная, что больше мне с ней под ручку белую не хаживать.

— Да не тяни ты! Ну что за привычка такая противная?

— Еще воочию увидела, как слабы мужчины и влюбчивы, как на красу, щитом мысли не прикрытую, падки — ровно коты на сметанку.

Звонка нахмурилась, но княжна еле заметным жестом остановила ее. Сама она уже видела, что нечто важное Милочка все-таки припасла.

— Еще узнала, что мужчины стойки. От красоты шалеют, но бдительности не теряют, языка не распускают.

— И все? — спросила Василиса.

— Ну что ты, ласточка, как же я могла тебя подвести? — Улыбка Милочки, только что казавшаяся виноватой, сделалась слегка озорной. — Правда, пришлось мне из себя предательницу сделать…

— Это как? — опешила княжна.

Она знала, что Милочка умеет находить неожиданные решения, но скромная и нежная, как подснежник, внучка одесника каждый раз удивляла ее. У Звонки вообще глаза а лоб полезли.

— Да очень просто. Отвела я Маркушу в стороночку — это первый помощник посла вендского. Кучерявенький такой, молодой, красивый, Марком звать. И давай вздыхать я на Несладу глядючи: ой, пропадает подруженька, ой, не видать ей счастья. Вот бы, плачусь, кабы ей-то, первой раскрасавице, да за принца бы выйти, вот бы славно было! Уж она-то бы его любила да холила, позорить бы не стала… И — молчок, роток на замок. Маркуша вкруг меня и так, и этак, а я молчу. Что, Василисушка, очень плохо я сделала?

— Ладно уж теперь, — прокашлявшись, сказала княжна.

Звонка, однако, думала иначе, для нее всякие «что уж теперь говорить» были дуростью безвольной.

— Ах ты шмакодявка, да как посмела?! Свою честь трепи, сколько совесть позволит, а чужую оставь! На кого поклеп возвела — на Василису! Да я тебя…

— Тише, Звонка, давай дослушаем.

— Дослушайте, девочки. Крутился он; выспрашивал и проговорился, сердешный. Сказал-таки слово «вчера». Тут уж я на него насела: откуда, спрашиваю, про вчерашний день знаешь? Не твоя ли работа?

— Это ты что имела в виду? — спросила Василиса.

— Ничего, — пожала плечами Милочка. — Главное, что он в виду имел, правда? А для Маркуши свадьба Лоуха всего важней.

— Он что, так и сказал? — хмуро осведомилась еще не успокоившаяся Звонка.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27