Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Три дня без чародея

ModernLib.Ru / Фэнтези / Мерцалов Игорь / Три дня без чародея - Чтение (стр. 19)
Автор: Мерцалов Игорь
Жанр: Фэнтези

 

 


Все-таки он что-то напутал. Невпопад прихлопнул или строчку недосочинил — потом надо обдумать. А сейчас важно, что заклинание перекинулось на люльку не частично, а в полной мере, котлу остались только его крохи. В сущности, это ничего не меняло, однако управлять люлькой на расстоянии Упрям не мог. В обычном состоянии, наверное, не затруднился бы, а сейчас… ну очень паршиво ему было. Может, стоило остаться при насморке?

— Нещур! — Как бы подсластить новость? — Нещур. Заклинание сработало! Больше того — оно намного мощнее, чем можно было предположить!

Вроде звучит ободряюще.

— И что из этого следует?

— Будет лучше, если ты возьмешь управление на себя!

— А-а-а! Убивец, погубитель!

— Нещур, это просто! Ты взглядом предметы двигать умеешь?

— Нет!

— Плохо.

— Человек — не птица. Птицы мудрее. Они сначала учатся, потом летают. А человек сперва пролетит, потом ума набирается.

Ухватившись покрепче за веревку, Упрям стал подтягивать котел к люльке и скоро оказался подле волхва, хмурого — куда там туче грозовой.

— Протяни сюда посох, Нещур.

Когда старик выполнил его просьбу, Упрям достал перо и коснулся им посоха. Повторил часть прежнего заклинания и добавил новую:

Дерево, птиц приютившее, тайну узнай.

Дерево, в море поплывшее, тайну узнай.

Дерево, дерево, как мачтой можешь стать,

Как веслом — стань правилом, тебе силу даю, великую силу.

В том порукой камень Алатырь,

Что на острове лежит, дерево сторожит,

Дерево, на коем Восток сидит.

Нещур не перебивал, хотя и морщился. Ну да, нескладное заклинание, некрасивое. Зато слова верные. Должны сработать. Еще раз помахав пером, Упрям вернул посох волхву.

— Вот, теперь это правило. Вверх-вниз, влево-вправо.

— А быстрее-медленнее? — спросил Нещур, но, вглядевшись в откровенно болезненное лицо Упряма, смягчился: — Ладно, по ходу дела выясню.

Ученик чародея стал стравливать веревку — с превеликой осторожностью, памятуя, что котел в полете готов повторить все ее случайные извивы. Наконец веревка натянулась как струна, и он расслабился.

Если сидеть боком, упираясь только одной ногой, а веревку захлестнуть вокруг предплечья, то держаться можно, не прилагая особых усилий. Да садиться и неохота, все равно все сено над Перемыком рассыпалось. А так — виси себе, ни о чем не думай…

Нет, вот этого он все-таки не умел. К добру ли, к худу ли (Наум порой говаривал, что «к худу» — еще слабо сказано, но это когда журил), однако голова Упряма никогда не бывала пустой. Он летел и думал об учителе: как он там, в загадочном иномирье с бесстыжими девицами и полуживыми зверьками? Второе его, может, и заинтересует, а вот первое — едва ли. Скорее, напротив, раздражать будет. Немудрено, в его-то годы. Вот кабы мне туда… Э, нет, негоже так думать, — не очень убедительно попрекнул себя Упрям. Потом он подумал о Василисе. Вот же выпало знакомство — и смех и грех. Но вообще, все хорошо получилось. Лишь бы только ей избежать свадьбы с вендским уродом. Как она там? Нашла ли доказательства? Не взбрело ли ей в голову заветные слова задом наперед перечитать? Не сунулась ли, наконец, куда без спросу? Вина Бурезова непременно на вендов перейдет (вот как заклинание с котла на люльку), она это понимает и, как знать, вдруг захочет что-то сверх намеченного разведать? Норов-то непоседливый…

А вот еще о ком тревожиться стоит — о Буяне. Куда запропал? Нашел ли логово — да сам не попался ли? Там ведь оборотень, страшный противник. Да и нави не совсем дураки. Ох, большую силу Бурезов собрал — черную, жуткую! И ради чего?

Неужели для того только, чтоб направить через Дивный поток запретной магии? Как-то не укладывалось в голове. Злой чародей, конечно, может собрать вокруг себя уйму мерзопакостной нечисти, история знает тому много примеров, но чтобы целые страны в замысел вовлечь? Однако же и последствия замыслов куда большие: тут не только Дивный на кону — все земли славянские под ударом.

Решится ли злой ум разрушить единство славян, веками спаянное, хлебом и потом, дымом и кровью скрепленное? Отдать на откуп западникам… да ведь сами же славяне не потерпят!

Можно разбить дружину, даже соборную, постаравшись. Баклу-бей как раз для этого в Угорье и запущен. И подготовлен, что скрывать, на славу. Но это еще не значит землю взять. Людей-то, чай, не перекроишь.

И вдруг вспомнились Упряму «лекарственные мальчики» из Перемыка. А что, таких и перекраивать не надо — уже готовы. К ним любой чужеземец приди, даже с мечом окровавленным, они его расцелуют и, в рот заглядывая, учиться станут. Учиться забывать заветы отцов, учиться презирать самое существо свое…

Упрям мотнул головой. Нет, это чушь, бред болезненный! Похмельный. Таких мало, правда ведь? Они погоды не делают, как первая ласточка не делает весны.

Однако если уж думать всерьез, то стоило бы задаться вопросом: а откуда они вообще взялись? Как завелись-то? Должно быть, от безделья. «Надо будет, наверное, князю рассказать про „лекарственных мальчиков“ — он умный, получше моего сообразит». И все же Упряму казалось, он верно чувствует: от безделья все и от зависти. Чего увидят — захотят, истинной цены не ведая.

Но если Бурезов и правда рассчитывает на таких — он просчитался. В Дивном не много найдется «лекарственных мальчиков»… хотя, с другой стороны, в Дивный и чужеземцы не вторгнутся. Не скоро, во всяком случае, даже по задумке Бурезова, посмеют. И все равно, хоть бы он свое коварство на полвека вперед продумал, — просчет. В столице воздух другой, не заведутся там «лекарственные мальчики». Бездельничать некогда, а завидовать нелепо, глядя, как полмира к славянам на поклон идет. Нет, не коснется Дивного зараза. И Ладоги, и прочих городов престольных. И нарочно их не разведешь: ведь дураков, как известно, не сеют, не жнут — они сами родятся.

Или сеют? И жнут? Пословица-то говорит только о том, что никто этим намеренно не занимается — а ну как найдется умник, займется?

«Нет, это я о чем-то не том думаю, — попрекнул себя Упрям. — Мне бы стоило список Маруха в памяти еще раз прогнать, записи Наумовы вспомнить — ведь не успею уже поработать с ними. А я тут нелепицу разрисовываю: дураков растить — вот глупость-то!..»

Ой, как нога затекла… ему, кажется, было удобно? Упрям шевельнулся, распуская петлю вокруг занемевшей руки — и тут котел с небывалой силой рвануло куда-то вверх.

— Э-ге-ге-ге-гей! — донеслось оттуда.

Ветер упруго хлестнул по лицу, забил воздухом глотку, заставил зажмуриться. Упрям успел заметить, как земля внизу понеслась с невероятной скоростью. Отвернул лицо, приоткрыл глаза — точно: лес в сплошной зеленый ковер слился, ручьи и озерца мелькают голубыми росчерками. И живот вроде как пустотою сводит, к спине прижимает, приплющивает.

— О-го-го-го-гооой! А-ха-ха-ха-ха-ааа!

Упрям извернулся и, щурясь, разглядел волхва. От удивления челюсть отвисла: старик стоял в люльке, как лихой наездник на возке и, держа посох вдоль линии полета, мерно раскручивал наговоренную часть посолонь. Седые волосы, бороду и накидку трепало ветром. Теперь он летел на одной высоте с Упрямом, и котел тянула за люлькой не столько магия, сколько веревка, на которой Упрям и повис, ибо котел закрутило, и он вращался на схваченном веревкой ушке.

А Нещур просто плакал от восторга:

— Ох, силы небесные, хорошо-то ка-а-ак! С ветерко-ом! Э-ге-гей!

«И-го-го», — мрачно подумал Упрям. Руки слабели, а до волхва сейчас, поди докричись.

Однако Нещур скоро вспомнил о приличествующей возрасту степенности, замолчал, оглянулся назад… и поспешно закрутил посох обратно. Веревка ослабла, котел выровнялся, и Упрям смог в него залезть. Некоторое время он только глубоко дышал да тряс затекшими руками, глядя в небо, по которому бежали редкие облачка. Потом в поле зрений возникли очертания знакомой башни, и мягкий толчок возвестил о посадке.

Подошедший к котлу Лас помог Упряму выбраться и утвердиться на земле. Приблизился Нещур:

— Не умотал я тебя, малый? Как славно-то было! Эх, где годы мои молодые… Жаль только, быстро все кончилось.

Быстро? Упрям был уверен, что полет длился около недели. Однако, посмотрев на восток, убедился, что положение солнца почти не изменилось. А недурно это получается, надо признать.

— Почище тайных троп, — будто читая мысли, сказал Нещур. — Однако тут большие запасы силы нужны. Таких источников, как твое перо, — раз, два и обчелся. Будь иначе, люди по небу косяками бы летали… Так, может, оно и к лучшему?

Осторожная старость! Упрям представил себе косяки людей верхом на чем попало… забавно. И, пожалуй, очень полезно. Сократи для всех людей расстояния — это ж от скольких бед человечество избавится! Все будут всегда и всюду успевать, много времени появится свободного — а значит, каждый сможет науки превзойти, доброту и любовь постигнет, вдвое, втрое больше пользы принесет окружающим.

Упрям осадил себя. Он, бывало, подкатывал в детстве к Науму с подобными замыслами, как осчастливить человечество с помощью магии. Ответ всегда касался нехватки магических сил, но порой учитель пояснял, что у каждой мысли есть оборотная сторона. По дороге, проторенной благими намерениями, с легкостью идут только серость и злоба. Наверняка Наум сейчас сказал бы: твое свободное время один во благо использует, а десять — во зло. Свободного времени избыток — безделья признак и лени.

У человека нельзя отнимать выбор, но искушать заведомо ложным путем — еще хуже.

Упрям опять припомнил «лекарственных мальчиков» и подумал, что согласился бы с учителем, произойди их спор сейчас

И так вдруг накатило, так захотелось с ним действительно поспорить, пусть даже нагоняй получить за скудоумие и отсутствие воображения — лишь бы Наум рядом был…

— Что? — переспросил он, спохватившись: Нещур уже, быть может, третий раз о чем-то спрашивал.

— Я говорю: не худо ли тебе? Может, зелье какое сварганить?

— Да нет нужды, дедушка, спасибо. Нам поторопиться бы, время не ждет. Лас, ты чего такой мрачный? Случилось что?

— Теперь уже нет. Но случится — сердечный приступ со мной. Ты бы хоть предупреждал. Я уж думал, какими словами Болеславу объяснять, что не уберег тебя.

— Прости, Лас, я думал, быстро вернусь, а пришлось задержаться.

— Ладно, чего уж теперь. Завтракать будешь?

Упрям подавил неясное возмущение в желудке.

— П-попробую. Вроде полетов больше не предвидится.


* * *

Буян не вернулся, зато от Василисы прибыл посланец. Как раз в то время, когда Упрям и Нещур, уплетая кашу, вели ученую беседу о построении заклинаний, больше походившую на урок. Волхв по памяти записал слова, связавшие котел и люльку, и теперь размахивал ими перед носом Упряма:

— Оно и не могло сработать. Я тебя слушал — морщился, али не видел ты? Так ведь я думал, ты знаешь, что делаешь. Ни крохи музыкальности, лада — особенно вот в этом месте… Или, скажешь, Наум тебе не рассказывал о весомости Заклинаний?

— Рассказывал, — чавкая, покаялся Упрям.

— Ну вот, а ты средоточие весомости так коряво сочинил! Слова неровно подогнал — и заклинание легло соответственно.

— Да я же на вдохновении… На вдохновении много чего прокатывает.

Нещур чуть не поперхнулся:

— Ага, как корова на льду прокатывает. Законы словосложенья никто не отменял, как ты со словом — так и оно с тобой.

В столовый покой зашел один из дружинников:

— Посланец от княжны Василисы. Звать?

— Конечно, зови! — обрадовался Упрям.

Посланец, из кремлевых слуг, был довольно молод, но держался гордо, вошел, поздоровался едва разборчиво, со всеми чохом, и спросил: «Который тут Упрямом будет?»

— Я.

— Пресветлая княжна Василиса Премудрая, и Ласковая, и Добрая, достойная дочь многомудрого и отважного удельного князя Дивнинского и Твердичского Велислава свет Радивоича, денно и нощно об народе пекущегося, за благо княжества твердо стоящего, крепкого щита земли нашей…

— Молодой человек, — перебил его Нещур. — Лишние слова не заменяют искренности.

— А? — удивился посланец.

— Ты чего передать-то должен? — спросил Упрям.

— Вот, — нахмурился тот, выкладывая на стол письмо. — Грамота, собственноручно рукою пресветлой госпожи княжны нашей Василисы свет Велиславовны Премудрой и Ласковой, как народ величает, высочайше начертанная и печатью…

— Я вижу, — сказал Упрям. — Спасибо. Княжна просила ответа ждать?

— Нет.

— Тогда не задерживаю. Еще раз спасибо. До свидания.

Посланец удалился безмолвно.

Нещур посмотрел ему вслед и вздохнул:

— А я-то думал, такие только в Перемыке водятся. Что княжна пишет?

В грамоте значилось:

«Упрямушка! Радуйся: прав ты, Разведала я, что за всем стоит тот, о ком ты и думал. Однако доказательств мало. Сомневаюсь, говорить ли? Но сваты на крючке. Нам бы встретиться… В.»

Ученик чародея показал грамотку Нещуру. Тот пробежал глазами и понимающе кивнул, без труда разгадав нехитрую иносказательность: о ком думал Упрям — это Бурезов, сваты — венды, а сомнения — говорить ли князю.

— Что скажешь?

— А что тут сказать? Шустрик этот, посланец, все равно удрал, так бы хоть велел ему передать: «да, говори». С другой стороны, что даст спешка? У князя сейчас и времени нет, потому Василиса и не приказала парню ответа ждать. На Смотре все решится. Оттуда и в кремль весть пошлем Василисе, вон, хоть ребят попрошу, ласовичей.

— На Смотр вместе пойдем, — решил Нещур.

— Так ведь не положено.

— Не положено посторонним проводить его, а присутствовать — дозволяется. Учи правила, отрок. Уже то хорошо будет, что мое присутствие заставит понервничать… нашего супротивничка.

Упрям подивился про себя, почему это волхв не назвал Бурезова прямо? Василиса еще могла опасаться, что письмо попадет в чужие руки, а здесь-то кого бояться? И вдруг осенило: ну конечно, рассказывая Нещуру о случившемся, он упомянул, что князь уже не спешит доверять Науму. И хотя выходило, что на самого Упряма недоверие не распространяется в той же мере, волхв предположил, что Лас и его дружинники…

— Кроме того, так вернее будет, — продолжал Нещур. — У тебя глаз свежий, а у меня опытный. Даже если порознь чего пропустим, потом сравним впечатления, и ты подашь князю прошение об изъятии.

— Можем не успеть, — возразил Упрям. — Бурезов ведь мне тоже яму копает: оговорит немедля, как только я пропущу хоть одного.

— Вдвойне полезнее мне рядом быть.

Есть уже расхотелось. Письмо Василисы внушало надежду, но Упрям не мог отделаться от какой-то дрожи — видимо, вызванной близостью развязки. Он все-таки заставил себя доесть, выпил сыто и сказал:

— Пора!

Лас объявил, что сопровождать Упряма будет он, сам шестой. Когда седлали коней, ученик чародея не утерпел:

— Лас! Ребята!

Все обернулись к нему, кажется, не очень довольные употребленным обращением.

— Я знаю, что князь мне не слишком доверяет. И понимаю: вы против приказа не пойдете. Но скажите правду, Велислав Радивоич велел вам присматривать за мной?

Десятник спокойно выдержал его взгляд, но остальные отвели глаза.

— Ты прав, против приказа мы не пойдем, — сказал, видя это, Лас. — И отчитываемся, конечно, за каждый шаг. Что еще ты хочешь услышать?

— Да нет, ничего. Сказать хочу. Верите вы мне или нет, но я лиха в душе не держу. А… ладно, забудем. Сам не пойму, к чему это я.

Он вскочил на Ветерка под неодобрительные взгляды. Сглупил. Который раз в жизни. А хотел как лучше. Вечная история… Ну и ладно! У него впереди большое дело, о нем думать надо. Скоро все кончится…

По дороге он поделился с Нещуром досадой: собирался же Скорита попросить найти Маруха, но так отвратны были эти «лекарственные мальчики», что все из головы повылетало.

— Марух? Ах да, — ответил волхв. — Под утро, пока ты был в беспамятстве, Скорит намекал мне на наши общие трудности. Среди прочего он сказал, что потерял одного из лучших своих упырей по имени Марух.

— Потерял — зимой?

— Нет, вчера. Он сказал, что упыря убили.

— Бурезов… заметает следы, — вздохнул Упрям. — Или со зла убил — дознался, что Марух мне все рассказал?

— Да нет, больше похоже, что это убийство было продумано заранее. Лишь бы только не была задумана и болтливость Маруха.

— Нет, этого не может быть, — возразил Упрям. — Я уже думал: обстоятельства не те. Другое дело, что он не выполнил задания, а разорвать узы крови может только смерть. Бурезов избавился от помощника.

— Потому что перестал в нем нуждаться, — согласился волхв. — Вот только знает ли он о выданном списке? Если да, то вынужден будет всех приглашенных торговцев задержать. Кстати, ты обещал показать мне этот список.

— Ой, правда! Вот он, держи.

Нещур взял бумагу, развернул, вчитался. Второй список Упрям составил уже без сокращений, кроме тех мест, в достоверности которых не был уверен, вроде «сот» при упоминании о зерцалах Абрахама Тоца. Так что волхв быстро разобрал, что к чему, и вернул бумагу со словами:

— Трудно будет. Здесь названы многие вещи, которые никогда не обсуждались в Совете Старцев. Если на что-то нет запрета — во власти Надзорного только приостановить товар до решения Совета, каковое должно воспоследовать не более чем через две недели. А Ладоге сейчас будет не до того.

— Если только Светорад от имени Совета не закроет волшебные торги совсем, — предположил Упрям.

— Этого не будет, — покачал головой Нещур. — Совет не пойдет на такое. Представляешь, как уронит себя Твердь, а вместе с нею и вся Словень в глазах мирового сообщества? В другое время сложное положение оправдало бы такие меры, но не сейчас.

Все одно к одному! Неужели Бурезов и это предвидел?

День третий

В кремле Упрям представил князю Нещура и испросил для него дозволения побывать на Смотре. Возражений не было. Вместе с Велиславом Радивоичем ехали глава Иноземного приказа Непряд, ошуйник Болеслав с двумя бравыми десятниками, одесник Накрут — первый советник князя, к старости расплывшийся, но острого ума отнюдь не утративший, и еще несколько думных бояр. Еще были трое волхвов из святилищ Рода, Перуна и Велеса во главе с Полепой, верховным, обрядником Дивного. А еще слуги и, само собой, семеро из башни — Ласа со товарищи Болеслав отсылать не стал. В общем, поезд получился изрядный.

Бурезов сел на коня по левую руку от князя, оттеснив Болеслава. Упрям знал, что это неправильно — места одесника и ошуйника неприкосновенны. Однако Велислав Радивоич не возразил, и это очень не понравилось ученику чародея. Что там на уме у князя-батюшки, с чего такое доверие?

Застоявшийся Ветерок нетерпеливо перебирал ногами. Все в сборе, сейчас князь даст знак трогаться. Упрям попросил Неяду сходить в кремль и передать Василисе такие слова: «Когда князь вернется со Смотра, расскажи ему обо всем». Быть может, в этом не возникнет нужды, но если Бурезов подстроит ловушку — надежда останется только на княжну и Нещура.

Князь махнул рукой, и поезд двинулся, рассыпая копытами дробь по крытой горбылем улице. Вперед сорвался глашатай, у въезда на ярмарку начавший вещать:

— Сторонись, люди добрые, горожане и гости, продавцы да покупатели! Князь Велислав со товарищи по делу спешит!

В Волшебных рядах он будет призывать «люд торговый, чародейный» готовиться к Смотру, «товар лицом показывать, ничего не прятать». Хотя, разумеется, там с вечера все готовы.

Несмотря на уверения глашатая, никакой спешки не было. Князь с отеческой улыбкой приветствовал народ, и тот степенно расступался, выкрикивая здравие. Никто бы и не подумал, глядя на Велислава Радивоича, что у него смута на душе.

Не раз и не два обращались к Упряму — передавали «доброму чародею нашему» пожелания здоровья и долгих лет. Тот отвечал по чину, а искоса поглядывал на Бурезова: должно ему скрябать по душе! Однако лицо у чародея оставалось каменным.

Волшебные ряды посреди бурливой ярмарки смотрелись необычно и таинственно — здесь не было шумной толпы, не мельтешили любопытствующие, не ходили покупатели, не кричали зазывалы, не бродили попрошайки. До обеда даже предсказатели закрыли лавки — таков обычай. Но не было уже и пустоты — со вчерашнего дня вознеслись на свободных местах просторные пестрые палатки с диковинными вышивками и крашеными узорами, развернулись стяги. Ветер лениво колыхал полотнища. Торжественная тишина. Даже гул простых торгов доносился сюда приглушенно.

Были и срубы — постоянные торговцы волшбой из Ладоги и Крепи, из Чуди и Ледяни держали в Дивном «торговые представительства», для которых и рубились строения. Не беда, что они пустовали подолгу — в месяц волшебных торгов прибыль за весь год приносили. Среди таких представительств имелись и иноземные — два вязантских, булгарское и половецкое.

На порогах срубов и палаток стояли купцы. Хотя магами были далеко не все (чародеи вообще редко отличаются предприимчивостью, все больше сдают свои изделия на продажу людям пошустрее), каждый носил на одежде особый знак: железную или деревянную бляху с изображением раскрытой ладони, говорившей о разновидности товара.

Начали, как положено, с ладожан. Стольному княжеству во всем надлежит быть первым, а дальше Надзор пойдет по порядку — никого не выделяя, никого не пропуская.

Столичное представительство занимало целых три сруба, соединенных навесами. Надзор встретили хлебом-солью:

— Здрав буди, Велислав Радивоич!

— И вам поздорову, чародеи да бояре честные…

Закончив с обрядом приветствия, ладожане провели гостей под один из навесов, где были выставлены «штуки» товара. Столичные купцы умели крутиться — магия северных стран, от корелов, финнов, норманнов и даже от чуди шла главным образом через них.

— Чем торг порадуете, гости дорогие? — спросил Бурезов, выступая вперед.

Упрям встал от него по правую руку, исподволь заглядывая в лицо врага. Пока не было похоже, чтобы присутствие Нещура или что-то еще заставляло его нервничать.

— Чем всегда радовали, тем и нынче порадуем, — ответил Щука Острослов, глава представительства. — Чары охотничьи по большей части. Вот стрелы корельские, на зайца оговоренные, вот остроги, корельские тож, на рыбу всякую…

Бурезов простер над названными товарами руку с зажатой в ней серебряной цепочкой, на конце которой висел оберег. Грузик тотчас стал раскачиваться, закручиваясь посолонь — это значило, что стрелы и остроги еще в Ладоге проверены, и тамошние чародеи шепнули над ними Слово Дозволения.

Ну, тут и думать нечего — товар ходкий, привычный. И купцы — Щука их назвал, хотя нужды не было — уже который год с ним приходят.

То же самое и с чудинскими оберегами от бесноватого зверя. Для себя чудь изготавливала подвески на копья и рогатины, которые «заметали след» охотника, не давая возможности мстительному звериному духу отыскать своего убийцу. Но эту магию Совет Старцев Разумных давно запретил: негоже охотникам лениться и честь забывать, существуют же обряды — их и нужно исполнять. Другое дело, что самим чудинам не грех себе жизнь облегчить, у них и без того быт суровый, охота трудная. Однако похожие подвески от бесноватых животных во всем мире очень ценились. Еще были сети-невидимки и силки-самоловы — их продавать по Словени разрешалось, но только в ограниченном количестве; ножи-охранители, лапти-самоходы — как всегда недолговечные, но все равно покупаемые охотно по полста кун за пару; лыжи-самокаты — вопреки ожиданиям ленивцев, их «самости» хватало только на то, чтобы не застревать в заносах и скользить по снегу несколько легче обычных, да санки-самовозы — они действительно обходились без лошадей…

Но вот и что-то новенькое.

— Острога-самобойка, — объявил Щука. — Селином Ходоком от финнов привезенная. Радимичи такими уже пользуются, нахваливают. Остроге сей довольно слово сказать, рыбу назвать и в воду бросить — сама проплывет, что надо найдет, поразит и всплывет. Нарочно вот здесь к ней яркую тряпицу привязывают, чтоб издали увидать — плыви и подбирай.

Оберег Бурезова не выявил наложенного Дозволения и Острослов пояснил:

— Совет той остроги еще не видал, но радимичские волхвы зла в ней не отыскали.

— Надеюсь, что и я не отыщу, — кивнул Бурезов. — Сейчас смотрим.

Он вооружился другим оберегом, тоже на цепочке, и убедился в отсутствии вселенных в предмет злокозненных духов воды. Затем еще тремя оберегами проверил на духов остальных стихий. Подозвал Селина Ходока и спросил, какими чарами острога заклята.

Купец почесал в затылке, припоминая:

— Э, значит, словами успокоения для водяных, отводом для русалок и куляшей, потом… Да вот, у меня записано все.

Он протянул Бурезову пергаментную грамотку. Упрям догадывался, что в ней по просьбе Селина кто-то составил краткое описание чар: какие силы использовались для их наложения, какие слова, чьи имена. Скорее всего, это постарались для щедрого купца радимичские волхвы, но, как знать, может, он и сам к финнам ходил, у них описание выпросил? Чай, не зря его Ходоком кличут.

Упряму Бурезов грамотку не показал. Подумав, объявил:

— Сегодня волхвам передашь все остроги для освящения. С завтрашнего дня продавай, но только в этот месяц. На следующий год хочу видеть, что товар Советом Славянских Старцев Разумных одобрен.

Справедливое решение. Но Упряма покоробило, как прозвучало это «хочу видеть». Не сомневается, гад, что Надзор за ним останется!

А еще коробило то, что Бурезов его как будто бы не замечал.

Князь вчера говорил, что Упрям на Смотр выйдет помощником. Это означало быть на подхвате, глядеть по сторонам, хоть какие-то мелкие поручения выполнять. Но Бурезов смотрел на Упряма ни больше ни меньше как на пустое место. А Велислав Радивоич, видя это, признаков недовольства не проявлял. Перед гостями города держится? Или Бурезов уже убедил его в правоте навета, заодно и на Упряма бросив тень? У него было время вчера…

Упрям этого знать не мог, но Бурезов действительно прошедшим вечером разговаривал с князем о нем и о Науме, поделился своими догадками по поводу происходящего. После чего Велислав отправил человека к Ласу с приказом следить за каждым шагом Упряма и, собрав верных людей велел им приглядывать за Василисой. Поход дочери по Иноземному подворью убедил его в том, что ученик чародея успел дурно повлиять на нее. И сейчас он исподволь наблюдал за «бесчестным отроком», на свой лад истолковывая отчетливо читавшиеся на его лице волнение и раздражение.

Неясным для князя пока оставалось одно: неужели мальчишка и правда надеется, что его подлость пройдет незамеченной?

Бекеша и Микеша среди ладожан явились последними. Щука представил их очень сдержанно — явно не ожидал увидеть братьев в Дивном после стольких лет. Упрям почувствовал себя сродни застоявшемуся Ветерку, или, скорее, охотничьей собаке, взявшей след.

— Товар у них редкий и заморский, из самой Персии — скатерти-самобранки с блюдами дивными, — закончил Острослов.

Бекеша, высокий и сухой, как жердь, махнул рукой, и низенький, плотный Микеша ловко развернул самобранку прямо на полу. В глазах запестрело от ярких узоров.

— Тай-ка наги-па! — воскликнул он, и самобранка явила золотые подносы и блюда с заморскими фруктами, щедро сдобренное приправами жаркое из дичины, мигом наполнившее воздух ошеломительным запахом, чашки с чем-то напоминающим мед, горку свернутых трубками лепешек, три кувшина с вином и украшенные самоцветами кубки. — Извольте отведать, уважаемые!

— Набор яств для дорогих гостей, — пояснил Бекеша. — Просим князя Велислава Радивоича и иже с ним — угощайтесь!

Упрям недоуменно хлопал глазами. Самобранка? Что в ней запретного? Да это один из самых ходовых товаров, У каждого третьего купца в Волшебном ряду есть. Неужели Марух напутал… или обманул?

Или он, Упрям, чего-то не видит?

Бурезов тем временем провел над кушаньями еще одним брегом, сказав:

— Не в обиду гостям, так положено… яства не отравлены, в чем я и не сомневался.

Князь пригубил вина, Бурезов отведал фруктов, бояре утянули со скатерти и за спинами растерзали жаркое. Упрям, мрачный, как еж на дереве, съел виноградину. Щука объявил:

— Ладожское представительство порешило Велислава Радивоича именно этим подарком порадовать. Скатерочка сорокатрапезная!

— Держать ее нужно в месте сухом, но светлом. Ночью она не работает, — взялся растолковывать Бекеша. — Да, и от пыли стряхивать не надо — обмахивать легонечко. Вот, прилагается у нас к самобраночке-персияночке перьевая метелочка. А вот и списочек слов — трижды трехвидные: для гостя дорогого (это уж явлено), для девицы красной (сластей поболее будет) и для друзей близких на праздничек (на ней уж поболее винишка).

Князь велел слуге принять дар и сказал:

— Уважили меня, ладожане. И вам, купцы, и тебе, Щука Острослов, и всему стольному городу — благодарность моя. Торгуйте самобранками невозбранно. Коли у чародея возражений нет.

— Какие же тут возражения? Дело благое, — развел руками Бурезов.

— А прочие скатерти такие же? — встрял Упрям.

На него покосились с неодобрением, однако Бекеша ничуть не смутился:

— Не совсем, но похожи. Есть двадцатитрапезные, большие — их по редкому случаю доставать советуют, на число гостей до полусотни. Есть простые, на дюжину человек. Есть охотничьи, на пятерых. Хороши — они влаги не боятся и в количестве трапез не ограничены, но приготовляют лишь то, что на охоте добыто. Скажем, подстрелил ты утку, завернул ее в скатерочку такую, и через минуту жаркое доставай. Удобнейшая в походе вещица, одна беда — ее стирать нельзя.

— Покажите, ладожане, и такие самобранки.

На Смотре купец и чародея, и помощника его слушать равно обязан. Бекеша пожал плечами и дал знак, его брат вынул из сундуков еще три скатерти. Разворачивали их уже без волшебного слова, чтоб запас не расходовать. Упрям придирчиво осмотрел их, наугад еще две вытянул. Спросил, какими нитями заклинание нашито.

— А по всему полотнищу, — ответил Бекеша. — Тута все нити наговоренные.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27