Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Три дня без чародея

ModernLib.Ru / Фэнтези / Мерцалов Игорь / Три дня без чародея - Чтение (стр. 26)
Автор: Мерцалов Игорь
Жанр: Фэнтези

 

 



* * *

— Как идет битва? — спросил Баклу-бей у вошедшего, не размыкая усталых век.

— Это поражение. Это полный разгром…

Странно, но хан не узнал по голосу султана. Или это тысячник? Похоже. Значит, султаны уже разбежались.

— Беру погиб?

— По всей видимости, да. Летучие корабли славян. — Это сущий кошмар. Они разметали двадцатитысячный отряд на восточном склоне. Луна ушла, и тень затопила долину. Но еще перед этим славяне обратили в бегство передовой отряд, уже готовый уничтожить угорцев на северном склоне. Моя тысяча встретит врага огненными стрелами, но, венценосный… язык отказывается произносить это… владыка, остальные полки, похоже… бежали. Темнота не позволяет ничего увидеть, но у нас должно было остаться еще, по меньшей мере, десять тысяч войска. Однако ни один человек не присоединился к нам здесь, в этом становище…

— Не переживай, мой преданный воин, — Баклу-бей открыл глаза и одарил тысячника лучезарной улыбкой. — Жаль, тебя не было здесь, когда мы разговаривали с султаном Беру… но неважно. Видишь ли, я — Хан Безземельный, как ты, безусловно, слышал. Я — без земли, а мои нынешние враги так близки к небу…

— Венценосный. Еще не поздно бежать! В этом не будет позора после того, как тебя предали все султаны, — торопливо заговорил тысячник. — Мы вихрем пронесемся по Вендии и соединимся с отрядом Вору-бея, кликнем новых батыров. Мы еще погуляем по этой земле!..

Хан снял с груди золотую пайцзу на цепи и бросил тысячнику. Тот поймал не думая, но чуть не уронил, когда понял, что в ладонях у него лежит знак ханской власти.

— Не надевай на себя, — посоветовал Баклу-бей. — иначе сочтут моим убийцей и самозванцем. Пусть она только подтвердит мои слова. Мой последний приказ безземельному народу… Слушай и запоминай. Пока не выбран новый хан, пусть Огневой Ордой правит султан Деру. Он корыстолюбив, но не жаден сверх меры и внимателен к людям. Так долго ожидая власти, он сумеет использовать ее разумно. Уходите из Вендии в междуречье Днестра и Буга. Одарите и приласкайте местных, не будите больше ненависти ни в жителях покоренной земли, ни в соседях. Я прошел многие страны — пора моему народу успокоиться в одной из них. Живите мирно, если никто не покусится на ваши рубежи. Ты слушаешь меня, вестник моей последней воли?

— Да, великий хан…

— Не забывайте прославлять мое имя. Жителей междуречья, буде захотят, принимайте в Орду и, приняв, не делайте различий между теми, кто двенадцать лет работал мечом, а кто — с плугом и стадами. И главное… никогда, слышишь, никогда не соглашайтесь выполнять чью-то волю в обмен на магию. А теперь иди.

— Слушаюсь, великий хан, — в печали поклонился тысячник. — Но что будет с тобой?

— Со мной все будет хорошо, — ответил Хан Безземельный. — Я буду пить вино и кушать сладкий шербет, поджидая гостей. Да, последняя просьба. Видишь вон ту чашу? Поставь ее, пожалуйста, поближе ко мне.


* * *

Кое-кто из дружинников не утерпел — прошелся по становищу, подбирая, что плохо лежало. К ладьям они собирались, волоча тюки с добром и недотравленных ханских жен. Князь велел выбросить и отпустить добычу, пригрозив, если кто бесчинствовать будет, усекновением. Чего именно усекновением, не пояснил, но его послушались, узнавать подробности на собственном опыте никому не хотелось, а Велислав слов на ветер не бросал.

Ошеломительная победа не затуманила его разум.

Более того — князь… боялся.

Упрям понял это, когда с первыми лучами рассвета, стоя в котле (уже почти ненавистном), облетел висящие в воздухе суда и объявил, что возвращаться нужно немедленно.

— Почему? удивился Велислав.

— На то много причин, князь-батюшка. Вперворяд, даже уцелевшие ладьи скоро окончательно рассохнутся от полета, и мы уже ни одну не сможем посадить на воду, а иные могут и развалиться под ветром. Вдругоряд, делать здесь нам больше нечего. Войско, конечно, оставить надо, но вот-вот ладожане прибудут, там и крепичи подойдут. И угорское ополчение воедино соберется. Мстислав же говорил, что ополченцев много, — будет кому Вендию вычищать. Да и бургунды тоже обещались быть… Но самое главное — пора суд чинить. Я готов выступить с обвинением Бурезова. Мне только в башне побывать — и судиться можно.

— Суд… на суд все мы скорые. А как я войско брошу, ты подумал? А о том, что бургунды спешат не кровь проливать, а пироги делить? Едва ли подумал.

— Да ведь есть же кому вступиться за Угорье, — удивился Упрям.

— Как на меня Ладога посмотрит — вот еще возьми в разумение.

— Да все поймут — дело, чай, исключительное! Нельзя нам больше ни единого дня тянуть с Бурезовом! Князь-батюшка, да ты как будто боишься этого суда…

Сказал и сам испугался слов таких.

— Прибереги свою прозорливость для более подходящего случая! — сурово осадил его Велислав.

И Упрям понял, что угадал.

Это не укладывалось в голове. Князь мудр и храбр — и отнюдь не потому, что эти качества дарит престол, как уверяют, например, вязанты. Князей, одним престолом отмеченных, славяне не терпели. Нет. Велислав не раз за свое правление доказывал, что достоин власти. Он мог тревожиться, беспокоиться, болеть душой. Он мог, наконец, просто сомневаться в том случае, если не знал чего-то важного, а боги устами волхвов давали туманные ответы.

Но бояться?! Да еще когда все, в общем-то, уже ясно? Этого Упрям не понимал.

И все-таки вскоре князь отдал приказ: раненых и убитых на ладьи снести, полутысяче воинов на палубы взойти. Назначил воевод, велел им дожидаться ладожан и, поднявшись последним на свою ладью, позволил поднимать якоря.

На сей раз Упрям сообразил привязать котел к мачте и оставил его парить в двух локтях над палубой. А сам, кряхтя и постанывая, размявшись, с наслаждением растянулся на досках, нежа ноющую спину. Он даже вздремнуть умудрился.

Крапива не снилась.

Когда проснулся, Днепр уже остался позади, а солнце поднялось над окоемом лишь на две ладони. Ветер стойко держался попутный, и потрепанная армада могла позволить себе высокую скорость.

Князь по-прежнему стоял на носу. Так и не прикорнул за все время, даже не присел, от завтрака отказался.

Упряму показалось, что он начинает понимать: Велислав страшится признания своей неправоты, с которой внутренне, похоже, стал уже смиряться. Однако подступать с разговорами о Науме ученик чародея не счел возможным. Захотелось вдруг просто поговорить с князем, возможно, успокоить, подбодрить. Хотя он совершенно не представлял себе, как это сделать.

— Есть еще одна причина, — заметил Упрям, становясь рядом. — Нещур, думается, прав был: дары богов даются на один раз.

— А разве он сказал так?

— Ну, если не в точности, то очень похоже. Чудо не может длиться вечно. Если бы мы остались, сила пера скоро иссякла, и мы бы застряли. Это же не меньше месяца возвращаться.

— В Крепи хорошие дороги, — неспешно ответил князь. — А меня бы ладожские чародеи вернули тайными тропами. Но это еще дня два. Ты прав, ученик чародея, медлить нельзя.

Больше он ничего не сказал — замер, глядя вперед. Леса и поля, изумрудно искрясь на юном весеннем солнце, убегали под днище. Свежий ветер обдувал лицо.

— Хорошо идем, — произнес Упрям.

Опять помолчали.

— Велислав Радивоич… а разорви-клинок-то! Помнишь, я говорил, что это Твердята для тебя ковал. Так вот, я ножны-то зачаровал, и теперь…

Князь повернул к нему совершенно страдальческое лицо:

— Это ты вовремя. Хвалю. Знаешь, Упрям, давай договоримся: сперва суд, потом все остальное. После суда и говорить будем, и подарки друг другу делать.

Упрям кивнул и, облокотившись о борт, стал смотреть на бегущие навстречу волны лесов и полей.

Пролетели над двумя селениями, и Упрям не стерпел.

— Гляди, княже, и у этих праздник! — почти с завистью воскликнул он. — Не работают, стоят посередь пашни… то ли пляшут, то ли так руками машут.

Велислав ничего не ответил ему, только странно как-то посмотрел и вздохнул.


* * *

До полудня оставалось два часа. Завершались третьи сутки, проведенные Дивным без чародея.

Третьи сумасшедшие сутки.

Сажали ладьи в стороне от пристани — сразу за Дивичиной, на мелководье. Убедившись, что всех раненых вынесли на берег и люди покинули суда, Упрям снял с них заклинание. Более дюжины кораблей сразу же легли на дно, но остальные худо-бедно держались.

Толпы народа уже заполняли берег, и Упрям, коротко перемолвившись с Велиславом Радивоичем, улетел в башню. Летел не садясь, стоя одной ногой на днище, а другой на краю котла.

Дневной полет понравился ему куда больше.

Нещур встретил ученика чародея на заднем дворе, где стоял, меланхолически разглядывая крапиву. Не объясняя присутствия сотни стражников, разбивших вокруг башни настоящий военный лагерь, он быстро поздоровался с Упрямом и повлек его в башню:

— Я прочитал все записи и уже посовещался кое с кем в Ладоге, не называя, конечно, имен и не объясняя, для чего мне это нужно. Дела наши плохи, Упрям, во всяком случае, мне ничего на ум не приходит.

— Дядь Нещур, мне бы пожевать чего, — сказал Упрям, складывая меховой плащ и вешая на стену ножны с разорви-клинком. — А то я из солидарности на корабле завтракать не стал.

— Сейчас сообразим, — кивнул Нещур, кликнул кого-то из дружинников и распорядился насчет стола. Потом протер красные после бессонной ночи глаза и спросил: — Как у вас там прошло?

— Да прилично, — пожал плечами Упрям, садясь за стол, — мне-то сравнить не с чем, но дружинникам понравилось. Говорят, воздушная война — сплошное удовольствие. Не знаю, я особого удовольствия не заметил. Хотя, конечно, удобно. Ну, и счет неплохой…

— У нас тут тоже веселье было. — Пока Упрям уплетал завтрак, Нещур рассказал ему о ночных событиях, о которых во всех подробностях узнал от сокола Зоркого. Единственное, в чем сокол не разобрался — а стало быть, и волхв тоже, — это во внезапном исчезновении с поля боя княжны Василисы и ее появлении после того, как все закончилось, хотя при этом она все же никуда не девалась. Упрям, услышав это, чуть не поперхнулся.

— О боги, да научусь ли я когда-нибудь вовремя снимать заклинания?! — воскликнул он. — Ладно, все равно некогда было это сделать. Я потом объясню, что к чему. Первым делом: все ли живы?

— Все. В башне тихо было. Буян уже шевелится — на нем как на собаке заживает, — пошутил волхв. — А вот Светорад по-прежнему без сознания. И это очень плохо, потому что, боюсь, без него мы не справимся.

— Так ведь ты сказал, что все перевел, — сказал Упрям, убирая посуду.

— Почти все. Вот смотри. — Нещур разложил на столе бумаги. — Здесь в основном описываются предположения насчет необязательного будущего. Вот здесь, отдельной подшивкой, собраны сведения об открытии врат: состав зелья и заклинания. А вот тут — примечания. Они изложены простым языком, читаются легко, но на сердце от них тяжко делается. Поскольку врата в башне уже пробиты, нам понадобится только заклинание. Однако к Науму оно нас, скорее всего, не приведет. Во-первых, мы не сможем прицелиться. Будь Наум хоть где-то в нашей Вселенной, достаточно было бы обычного поиска какой-нибудь личной вещью. Но для другой Вселенной наводка должна быть… двусторонней. Понимаешь, не только мы к цели должны потянуться, но и цель к нам.

— Значит, если просто открыть врата…

— Мы окажемся в любой случайной точке на той земле. Или на небесах того мира, или еще где. Можно рассчитывать только на попадание во времени.

— Вот так дела, — помрачнел Упрям, — А если уйти в ту Вселенную и провести поиск Наума уже в ней?

— Занятная мысль, — согласился Нещур. — Но, скорее всего, не сработает. Наши заклинания в том мире почти наверняка окажутся недействительными, по крайней мере, сложные. Наум прямо говорит об этом в записях. Чтобы они работали, нужно хорошенько изучить тот мир и подогнать заклинания под него, а это — годы, если не десятки лет работы.

— А что еще может помочь? — спросил Упрям.

Волхв только руками развел:

— Не знаю, все-таки я не чародей. Я очень надеялся на Светорада, но пробуждать его сейчас преступно. А в Ладоге вообще ошалели, когда я начал расспрашивать. Похоже, Наум ни с кем не делился своими исследованиями.

— Да, я же говорил, мы и открытие-то сделали случайно.

— Поэтому в Совете Старцев необязательное будущее представляют себе, как и раньше, умозрительно и, кроме бесполезных и бездоказательных споров, ничем поделиться не могут.

— А что, если… — припомнил Упрям. — У нас есть одна вещица из того мира. Она нам не поможет?

Брови Нещура подскочили на полпяди.

— Мы сначала думали, что это язык странной зверушки, но он не подвержен тлению и вообще больше походит на очень плотную бумагу… Да я сейчас принесу, покажу. Только Наум говорил, что эта штука может оказаться опасной. Он выдернул ее из пасти карманного василиска.

— Ты неси, неси, — поторопил Нещур.

Ученик чародея сбегал в чаровальню и там вынул из тайника кожаный кошель, в котором содержалась диковинка. Принес и, стараясь не касаться, вытряхнул на стол.

— Вот… сначала оно было черным и влажным, а потом высохло, из черноты проступили краски и возникло изображение учителя.

Нещур повертел плоскую вещицу в руках, выслушал краткий рассказ Упряма и сказал:

— Во всяком случае, я все больше склоняюсь к той мысли, что наша магия будет бессильна там — законы наших миров, по-видимому, слишком различны. Удивительное колдовское создание. Василиск, который создает образ противника, а уж потом, притаившись в логове, глазит его сколько душе угодно… Коварный мир! Однако твоя догадка верна, прозорливый вьюнош: с этой вещью, тем более хранящей образ Наума, мы не только сможем притянуть иную Вселенную, но и нацелиться на твоего учителя с поразительной точностью!

— Значит, за дело? — обрадовался Упрям.

— Нет. Осталась еще одна забота. Источник силы. И здесь я опять-таки не вижу выхода, — понуро сообщил волхв. — Нам потребуется огромное количество силы. Признаться, я просто не представляю себе, где можно добыть столько.

— Но перо, по-моему, все еще полно силы…

— Я ведь говорил — оно навряд ли поможет нам. Впрочем, покажи-ка его.

Упрям запустил руку за пазуху, и лицо его вытянулось.

— Его нет! Неужели я потерял…

— Не думаю. Мне казалось, что оно исчезнет само собой, — кивнул Нещур, ничуть не удивляясь. — Ты распорядился им, как предполагал Солнечный Луч, и Восток отозвал свой дар обратно. Обычное дело… Не расстраивайся, мы все равно не смогли бы преобразовать силу пера для наших нужд. Светорад — смог бы, наверное… но, сам знаешь: на если бы да кабы далеко не уедешь.

— А как же Наум сумел?

— Ну, тут загадки нет. Ему нужно было только скрыться, неважно куда. И то, что он не может вернуться сам, доказывает, как трудно странствовать между Вселенными.

Упрям взъерошил волосы.

— А какой должна быть сила?

— Ты имеешь в виду — по направленности? Думаю, подошла бы такая, которая открывает тайные тропы. Хотя, опять же, поблизости есть только один знаток, и тот лежит без сознания, и говорить об этом больше нечего. Магия крови… и вообще — личная магия, созданная внутренней силой… Лучше всего, конечно, подошел бы божественный дар, но, во-первых, даже он не всегда содержит столько силы, а во-вторых, божественные дары не приходят на заказ. Они всегда — испытание: разгадаешь ли, сумеешь ли использовать? Да и не любят боги тех, кто сам ничего не делает.

— Надо подумать. Надо хорошенько подумать, — сказал Упрям, прохаживаясь от стены к стене.

Подступал полдень. Велислав обещал созвать суд, когда Упрям будет готов, но ясно, что затягивать с этим нельзя. Он так надеялся на разгадку записей…

— Какие-нибудь источники силы при Светораде?

— Не смеши меня, недоученный вьюнош, — нахмурился Нещур. — Это его личные источники, которыми только он и может пользоваться. А, кроме того, все его обереги и посох были разряжены в бою!

— Да, это я глупость сморозил, признаю. Но надо же думать!

Нещур, помявшись, как бы с неохотой проговорил:

— Вообще-то у меня была одна мысль… Я тут с Ласом, понимаешь ли, разговаривал, так кое-что узнал от него. Но, признаться, особой надежды это не внушает.

— Да что именно? — в нетерпении воскликнул Упрям.

Однако прежде чем волхв успел ответить, посреди покоя возник Пикуля. Растрепанный, невыспавшийся и опять чем-то, мягко говоря, недовольный. Яростно зевнув, он сказал:

— Извиняюсь, что при посторонних… Доброго денечка, кстати. Но твоя девка меня со свету сживет скоро.

— Она не моя девка, — привычно ответил Упрям, сразу поняв, о ком речь.

— Ну уж и не моя, даром такое добро не нужно! Разберись ты с ней, Упрям, последний раз говорю. А не то, ей-же-ей, чего-нибудь и сделаю…

— А что она?

— Да к тебе рвется, покою не дает. В полдень домового, куляшего заслуженного, разбудить — придумать надо! Ломится, про силу что-то лопочет. Пустить, что ль?

— Пусти, — насторожился Упрям.

— Воля твоя. Но учти, я твердо сказал: не угомонишь ее — ей-ей, и сделаю… самому страшно станет, но сделаю!

Упрям согласно кивнул и, когда домовой растворился в воздухе, оглянулся на Нещура. На губах волхва играла несмелая улыбка.

— С другой стороны, почему бы и нет? — сообщил он в ответ на вопросительный взгляд. — Может, и сработает…

Последние часы

Вечерело. Город еще волновался, гудел, взбудораженный стремительным возвращением князя и военными вестями. В святилищах неустанно совершали обряды — заупокойные и заздравные — и приносили жертвы за победу оставшихся на чужбине. Город грустил о павших и радовался удачному исходу самой важной битвы. Город воспевал хвалу князю и ученику Наума, приговаривая: вот сам Наум поправится, так вообще берега Дона Великого кисельными станут, а по стремнине молоко потечет. Почему именно по стремнине? Ну, не целиком же молоко пускать, вода тоже нужна. Зато на островах не иначе сливки будут сами собою взбиваться. Умудренные старцы, слыша это, сокрушенно качали головами: прокиснет молоко-то на жаре. Жизнелюбы помоложе все равно радовались: зато простокваши будет — хучь залейся!..

Князь повернулся от окна к Упряму, завершавшему обличительную речь:

— Свидетельствую и обвиняю!

— Свидетельствую, — подал голос орк по имени Хэк. — Человек, называемый Бурезовом, пообещал моему народу возвращение законных земель в Угорье, а взамен позвал нас в Твердь для совершения убийств и прочих преступлений, чтобы никто не мог их раскрыть с помощью магии, потому как мы — нелюдь неместная. Все, что говорил Упрям, — правда.

В торжественной обстановке суда он говорил чисто, почти не коверкая слова.

Волхвы, собранные князем, невольно загудели. Невиданное дело: чужеземная нелюдь перед ликом славянских богов свидетельство дает! Но молнии вроде не пали, гром не прогремел. Можно слушать.

Суд проходил в капище кремля, и суровые лица идолов бесстрастно взирали на собравшихся.

— Свидетельствую, — поднялся со своего места Маркус. — Бурезов втянул моего короля в коварный заговор, имевший целью потрясение Тверди. Он обещал моему народу небывалое влияние в богатом славянском княжестве, если мы пожертвуем толикой земли, пустив обратно в Вендию орков. В подтверждение своих слов он обеспечил королевству денежную поддержку Бургундии — в обмен на несколько клочков земли в Готии. Долгое время я и Гракус слепо исполняли приказы нашего короля, но теперь, когда стало ясно, что Бурезов замыслил погубить и мою страну тоже, я не могу молчать. И пусть меня за ослушание покарает мой правитель, свидетельствую: слова юноши по имени Упрям — чистая правда.

— Свидетельствую, — выступила Василиса. — С помощью предателя, боярина Непряда, Бурезов пытался сперва отвести подозрения от вендов, опорочив кузнеца Твердяту…

И так дальше, по кругу. После Василисы и Твердята-артельщик свое слово сказал, и слуга Непряда подтвердил обвинения. Самого Непряда так и не сыскали. Уже по велению князя были проведены расспросы — никто не видел главу Иноземного приказа со вчерашнего дня. По мнению Упряма, это было весьма красноречивым доказательством вины.

После того как высказались и прочие свидетели (Лас, соглядатаи Накрута, слуги и другие люди, случайно ко всей круговерти прикоснувшиеся и потому подтверждавшие те или иные слова Упряма и Василисы беспристрастно), Велислав обратился к Бурезову:

— Твое слово. Можешь ли что-нибудь сказать в свое оправдание?

Удивительно спокойный за все время судилища чародей вздохнул:

— Оправданий требуешь, княже… Значит, уже решил для себя, что я виновен?

— Суд еще не окончен, — ответил ему князь, — Но мне трудно представить, чем можно опровергнуть все эти свидетельства. Так будешь ли ты говорить?

— Конечно!

Бурезов вышел на середину помещения, стараясь держаться с горделивым достоинством и невозмутимостью. И у него это, надо признать, превосходно получалось… если закрыть глаза на смертельную усталость, которая заставляла его тяжело опираться на посох и шаркать ногами.

Глядя на чародея, Упрям вспомнил рассказ Нещура о ночных событиях в кремле. Для него все было очевидно: Бурезов измотал себя вызовом с помощью черной книги одного из самых ужасных демонов Исподнего мира. Но как это доказать?

Ладно, уже прозвучавших обвинений хватит с лихвой.

— О да, произнесенная под сводами этого святилища ложь, а вернее сказать, извращенная правда — выглядит убедительно, — начал Бурезов. — Конечно, лестно мне услышать, будто я в состоянии, отвлекаясь на подкуп единичных людей и нелюдей, повелевать народами… Даже соглашусь — ничего невероятного здесь не прозвучало. Однако поясните, — возможно, я прослушал, — но что же указывает собственно на меня? Или, можно спросить, кто на меня указывает? Упрям? О нем уже было сказано, что своему учителю он верит слепо и может совмещать свое искреннее стремление ко всеобщему благу с выполнением тайной воли истинного предателя. Это тем более доказывается тем, что собственные догадки Упряма во многом разумны, но он, безусловно, считает меня виновным — и только эта ошибка заставляет его ошибаться дальше. Кто еще свидетельствует? Княжна Василиса? Я по-прежнему утверждаю, что она поражена ужасными чарами, хотя мне и не дозволили ее осмотреть. Но, быть может, кремлевские волхвы скажут нам сейчас, прав ли я?

Велислав кивнул головой, и верховный волхв проговорил:

— Чародей, по-видимому, прав. Даже при беглом взгляде очевидно, что на княжне лежат некие чары.

— Отец, — немедленно откликнулась Василиса. — Насчет этих чар я тебе уже сознавалась. Они, кстати, дважды спасли мне жизнь.

— В таком случае ничего страшного в них нет, — заметил князь, хотя по лицу его нельзя было сказать, будто воспоминания о рассказе дочери доставляют ему удовольствие.

Упрям поспешил отвести глаза в сторону, чувствуя, как лицо заливает краска.

— Однако есть такое явление, как двойные чары, — возразил Бурезов. — Их очень сложно накладывать, зато и очень трудно обнаружить. Одни чары отвлекают внимание окружающих, создавая вид благополучия, другие же, гораздо более глубокие, заставляют человека действовать против воли и превратно осознавать происходящее. Посмотрим, однако, дальше на обвинителей, — продолжал Бурезов. — Против меня прозвучал голос венда Маркуса. Думаю, что и все прочие его соотечественники скажут то же самое. И это немудрено. Маркус прямо сознался в продажности вендов, ибо им просто некуда деваться. Страна лежит в руинах, доказательства преступления налицо, и вдруг появляется возможность свалить всю вину на нового человека. Княжна Василиса проявила смекалку и рассудительность, не в обиду буде сказано, несвойственные ее возрасту (что и наводит меня на мысль о двойных чарах) и провела блестящее расследование, но здесь ничего неожиданного нас не ждет. Я не сомневаюсь в том, что именно Гракус содержал орков в подвале посольства, и злоключения бургундского золота целиком и полностью на его совести…

— Клемий Гракус выполнял приказы нашего короля, — не утерпел Маркус. — А он повелел нам слушаться тебя…

— Ты противоречишь себе, посол, — возразил Бурезов. — Ты только что утверждал, что получал советы и распоряжения от Клемия и от Непряда, и вот уже говоришь, будто слушался меня. Но дело, по сути, в другом: Маркус не заслуживает доверия. Про орка я вообще молчу. Василиса зачарована. Упрям верен учителю. При этом в обвинениях то и дело возникает имя боярина Непряда и якобы умерщвленного мною упыря Маруха, чьи слова, как я понимаю, подтвердить невозможно. Так где же твердые доказательства? Что остается от обвинений, если вспомнить, кто обвинители?

Упрям на миг восхитился самообладанием врага.

— Быть может, божий суд и явил бы истину, — произнес князь. — Но, если я правильно понимаю, он невозможен.

— Конечно, — кивнул Бурезов. — Я, будучи чародеем, ему не подлежу. Что же касается остальных, то даже если я в чем-то ошибаюсь, божий суд не укажет нам последней истины. Маркус только что говорил, что никогда не видел лица человека, который иногда навещал посольство. Он видел только Непряда, а имя таинственного незнакомца в плаще он знает лишь со слов Гракуса, которого допросить, увы, невозможно. Что, кстати, очень удачно для моих обвинителей. Орк жив, но тоже не может давать ответ на суде славянских богов. Василиса зачарована. Упрям верит своей правоте свято, но располагает только догадками, которые на испытании, конечно, подтвердит самым блестящим образом, но ничего не докажет. Конечно, Непряд мог бы опровергнуть обвинения против меня — на божьем суде ему пришлось бы сказать правду. Именно поэтому я подозреваю, что боярин уже мертв. Мои враги — или, вернее будет сказать, мой враг — слишком старательно продумал поклеп.

— Я мог бы снять чары с княжны, — сказал Упрям, внутренне готовый к провалу и здесь: Бурезов в своей речи разбросал немало намеков на то, что хорошо подготовил свою защиту.

— Это тоже не привело бы нас к имени главного врага, — подтвердил его худшие опасения Бурезов. — Точно так же, как испытание божьим судом прекрасных и верных подруг княжны. Они все называют мое имя с чужих слов. Со слов Гракуса. Он чувствовал, что у него осталась последняя надежда отвести беду от своего народа и сохранить при этом преступный договор, который обеспечивал бы казне новые мешки бургундского золота. И со слов Маркуса, который, кроме Непряда, никого не видел. Ради чего же устраивать божий суд?

Князь кивнул:

— Да, здесь мы ничего не можем поделать. Остается думать, ибо этот дар богов у человека не отнять.

— И давайте подумаем вот о чем, — вдохновенно подхватил Бурезов. — На меня стараются свалить сейчас все вины и все беды, произошедшие в последнее время. Но попытайтесь, собрав все воедино, сказать: в чем же тогда должна заключаться моя цель? У древних ромеев и нынешних вязантов есть такое слово «логика», по-нашему — разумность. Где же разумность в совокупности обвинений? К чему стремлюсь я, по мнению врагов моих? К торговле запретной магией? Или к уничтожению Словени? Как связать все это? И если я, а не Наум, начал двенадцать лет назад торговать запретной магией в Дивном (хотя меня тогда тут и не было), то как должна была развиваться моя мысль? Почему, начав торговлю уже двенадцать лет назад, я так и не успокоился? Объясните мне. А заодно вспомните, что у нас есть доказательства, данные совершенно посторонним человеком. Я говорю о переданных в Ладогу показаниях Хапы Цепкого.

— Итак, — объявил князь, — как видно, все вопросы сводятся к тем загадочным событиям двенадцатилетней давности. Отчасти я могу пролить на них свет. Нынче ночью, ворвавшись в становище Хана Безземельного, оставленное почти всеми воинами, я нашел Баклу-бея в его шатре. Хан принял яд и готовился умереть, однако не отказал мне в последней беседе… Не буду излагать всего нашего разговора, но вот что он сказал, желая на пороге смерти, думаю, совершенно искренне предостеречь меня от своих ошибок. Хан Баклу поведал, что все эти двенадцать лет продвижение Огневой Орды управлялось неким загадочным Покровителем, который обеспечивал Хана Безземельного магией, а взамен требовал двигаться на запад, на запад… Последним велением этого Покровителя было вторжение в Готию, а потом — в Вендию. Хапа Цепкий, неизменно остававшийся посредником, передав этот приказ, исчез. Был захвачен в плен, но Хан Безземельный, всегда обеспечивавший безопасность посредника, сильно сомневался в возможности такой неудачи. Он полагал, что Хапа предал его. Сдался сам, получив на то приказ Покровителя. Получается, что его показания против Наума также могут быть недостоверными, не так ли, Бурезов? Стало быть, нам важно понять, кто именно подрядил Хапу Цепкого и снабжал Баклу-бея. Тогда станет ясно, кто задумал дальнейшее разорение Вендии и позор для славянских княжеств, а также поражение соборной дружины, которого удалось избежать только благодаря поистине чудесной победе этой ночью. Упрям говорит, что у нас есть подходящий свидетель.

Бурезов метнул на ученика чародея удивленный взгляд, но ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Человек, который сегодня ни в какой корысти не может быть заподозрен, — согласился Упрям. — Строго говоря, он до сих пор и понятия не имеет, что будут значить его слова. Разрешено ли мне привести его?

Князь дал добро, и Упрям ввел в святилище нового человека, которого никто из присутствующих прежде не видел. На вид ему было за сорок, но лицо он имел моложавое. Длинные волосы и борода аккуратно расчесаны, хотя, видно, давно не подравнивались. Ступал он нетвердо, одной рукой держась за бок, где даже под рубахой виднелись очертания повязки, но глаза его светились неподдельной радостью.

Войдя, он первым делом поклонился изображениям богов, затем учтиво поздоровался со всеми.

— Кто таков? — спросил его князь.

— Буяном меня зовут, Велислав Радивоич, — представился человек.

Василиса вздрогнула, но больше никто не проявил осведомленности. Все ждали.

— Человек я вольный, безродный и бездомный — то есть по большому счету. А вообще, до недавнего времени пребывал, прошу прощения, в собачьем облике. Псом то есть был.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27