Современная электронная библиотека ModernLib.Ru

Дестроер (№40) - Опасные игры

ModernLib.Ru / Боевики / Мерфи Уоррен, Сэпир Ричард / Опасные игры - Чтение (стр. 1)
Авторы: Мерфи Уоррен,
Сэпир Ричард
Жанр: Боевики
Серия: Дестроер

 

Загрузка...

 


Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир

Опасные игры

Глава первая

По всей Греции его знали под прозвищем Непадающее дерево, хотя его настоящее имя было Мирос. Руки его в предплечьях были толщиной с ногу обычного человека, а ноги в бедрах — с лошадиную шею. Ему было сорок четыре года, но за всю свою жизнь он ни разу не пробовал ни вина, ни женщин, и мышцы его живота бугрились под кожей, точно наполовину покрытые водой камни, вспарывающие поверхность медленно текущего ручья.

Он считался героем не только в своей деревушке Арестинес, но и во всей Греции. Однако жизнь его была посвящена прославлению великого бога Зевса, который, согласно легенде, положил начало Олимпийским играм во время битвы с неким менее значительным богом за обладание планеты Земля, поэтому, вместо того чтобы жить, как подобает баловню судьбы, почитаемому за свои пользующиеся спросом способности, Мирос жил, как и все простые обитатели Арестинеса. Каждый день он спускался в пещеры и приносил оттуда огромные бадьи с углем для жителей своей деревни, чтобы те могли согреться во время холодной зимы. День сменялся днем, зима — летом, и однообразие существования Мироса нарушалось лишь тем, что раз в четыре года он отправлялся в одну плодородную долину, чтобы отстоять свой титул Олимпийского чемпиона по борьбе.

Сейчас он собирался завоевать этот титул в шестой раз. Он знал, что такое удалось только Мило из Кротона сто лет назад... тем не менее Мирос из Арестинеса позволял себе тешиться надеждой, что спустя еще четыре года он снова отправится туда, чтобы завоевать олимпийскую корону в седьмой раз. Такого не удавалось еще никому. Это будет рекорд, о котором станут помнить долгие годы и после того, как сам Мирос превратится в прах, а его бессмертная душа вознесется на гору Олимп, чтобы вечно жить там вместе с Зевсом.

Сидя на земле в своей хижине, Мирос потряс головой, дабы отогнать прочь эти мысли. Прежде чем праздновать седьмую победу, следовало посерьезней подготовиться к тому, чтобы завоевать шестую. Его колени уже давали повод для беспокойства.

Только он принялся обматывать правое колено полоской тонкого полотна, как в палатку вошел мужчина. Человек был высокий, худощавый, с бледно-розоватым лицом, что было весьма необычно для этой деревни, которую за последнюю неделю заполонили атлеты со всей Греции — крепкие, орехово-коричневые от работы на солнцепеке.

— Что, Мирос, колени беспокоят? — спросил человек.

На вид ему было никак не меньше шестидесяти, и, взглянув на него, Мирос с грустью подумал, что Плинатес постарел. Плинатес был главой Совета старейшин, еще с тех пор, как Мирос был мальчишкой, — вот так и состарился, служа своей деревне. Мирос был рад тому, что ему не приходилось работать головой, а только пускать в ход свои руки, ноги и спину. Плинатес выглядел так, будто жить ему осталось совсем недолго.

Мирос ничего не ответил.

Затем сообразил, что это невежливо, и сказал:

— Я посвящен служению Зевсу, однако, когда он создавал людей, ему следовало бы получше подумать об их коленях.

Говорил Мирос медленно, продолжая накладывать на колено повязки.

— Совсем неважно, каким большим может вырасти человек, колени у него точно такие же, как и у маленького. Мне кажется, это не вполне разумно. — И тут же быстро добавил: — Однако Зевс, конечно же, не поверял мне своих планов.

Плинатес что-то пробурчал и сел на подушку напротив Мироса, тем временем темноволосый гигант продолжал заниматься своим коленом. Семь полос полотна слева направо. Потом четыре полосы вдоль ноги вертикально. Затем еще четыре полосы справа налево. Потом закрепил все тонкой полотняной тесьмой и принялся за левое колено.

— Видел твоего противника, — проговорил Плинатес. — Похоже, он очень силен.

— Оттониус действительно очень силен, — ответил Мирос. — Но он еще мальчик, а я мужчина.

— Ты был не намного старше, когда впервые победил здесь, — заметил Плинатес. — Не следует недооценивать мальчиков. Этому дали прозвище Нож.

— На этих играх я со всеми осторожен, — сказал Мирос, не поднимая глаз на своего собеседника. — Потому я и перевязываю себе колени.

— Может статься, что на этих играх Нож свалит тебя, кого называют Непадающим деревом, — проговорил Плинатес.

Мирос тотчас поднял глаза. Если бы Плинатес не был главой Совета старейшин и лучшим другом его покойного отца, он указал бы старику на дверь. А так это выглядело бы непочтительно. И Мирос, опустив глаза, снова принялся за левое колено.

— Ведь может статься, что ты не готов, — продолжал Плинатес.

— Не готов? — переспросил Мирос. Эти слова Плинатеса показались ему насмешкой. — Я не готов?! Да я, Плинатес, могу сегодня победить весь мир! Не готов! — И он, набрав полную грудь воздуха, расхохотался глуховатым раскатистым смехом.

— Это очень плохо, — сказал Плинатес.

Мирос поднял на него удивленный взгляд, уронив при этом на пол полотняные повязки.

— Потому что сегодня ты проиграешь, — добавил старик.

Его выцветшие глаза спокойно смотрели на Мироса, и борец пристально вглядывался в них, пытаясь уловить насмешливое выражение, подтверждающее, что тот шутит. Но ничего такого не увидел. Плинатес был серьезен.

— Что такое ты говоришь? — спросил Мирос.

— Сегодня ты проиграешь. Так решил Совет старейшин.

— К счастью, — сказал Мирос, — мнение Совета отличается от моего мнения, и его эдикты не имеют отношения к состязаниям по борьбе.

— Это верно, — сказал Плинатес. — Этот эдикт не имеет никакого отношения к состязаниям по борьбе. Он имеет отношение к правительству и войне. Ты — проиграешь.

— Но почему?! — воскликнул Мирос, все еще ничего не понимая. — Да, Оттониус из Куристеса силен. Он молод. Но при этом глуп, да к тому же тратит свою жизнь на женщин и вино. Ему ни за что меня не одолеть.

— Все это верно, — проговорил Плинатес. — И тем не менее он победит.

— И как же это? — спросил Мирос.

— Ты ему поддашься, — ответил Плинатес.

Мирос в ярости вскочил на ноги, из горла у него вырвалось нечто очень похожее на рычание. Любой другой, увидев выражение его лица, вылетел бы из палатки. Но Плинатес не пошевелился и не выказал никакого волнения.

— Ты должен благодарить Зевса за то, что был другом моего отца, — тихо проговорил Мирос. Его черные глаза пылали гневом, жилы на шее вздулись. Огромные кулаки то сжимались, то разжимались.

— Да. Я был другом твоего отца, и я твой друг. Но еще и главный старейшина деревни Арестинес, и это налагает на меня ответственность еще большую, нежели дружба.

— Ну да, — сказал Мирос. — Ведь наша деревня уже пять лет воюет с Куристесом; сейчас у нас перемирие на время игр, а завтра, после того как сегодня я выиграю у Оттониуса, мы снова продолжим войну с Куристесом. И все пойдет по-прежнему. Я же отстаиваю честь нашей деревни.

— А сколько людей погибло за эти пять лет войны? — спросил Плинатес.

— Не знаю. Это пусть считают политики.

— Двести шесть человек, — сказал Плинатес. — А что, если я скажу тебе, что в твоей власти спасти, может быть, столько же? Или даже четыреста? Что сейчас в твоей власти покончить с этой войной? Что ты один можешь привести свою деревню к победе? Что ты на это скажешь?

— Я скажу, что я борец, — ответил Мирос.

— А я скажу, что твой отец отдал за нашу деревню свою жизнь. И ты сочтешь эту цену недостаточно высокой?

Мирос медленно опустился на земляной пол и отшвырнул ногой полотно, которым обматывал колено. Оно ему уже не понадобится. Он понял это, и сознание безысходности сдавило ему грудь, словно тяжелый, черный кусок угля, который он копал в Арестинесе на протяжении тридцати лет.

В полдень Мирос из Арестинеса и Оттониус из Куристеса встретились в финальном олимпийском поединке борцов. Тела их блестели от пота под палящим греческим солнцем, когда они стали друг против друга на прямоугольной двенадцатиметровой площади, очерченной на земле в долине, где сливаются Кладец и Алфец.

Оттониус был одного роста с Миросом, но в отличие от смуглого Мироса имел белую кожу и белокурые волосы. Мирос видел, как Оттониус победил своих противников на четырех предыдущих поединках, и знал, что этот юноша очень силен. Но он также знал, что он сильнее и быстрее Оттониуса, и что тот меньше заботился о своем теле. Как там сказал Плинатес? Что он не готов? Он, Мирос, не готов?! Да он мог бы уложить в этот день целую сотню таких, как Оттониус!

Глядя на Мироса, Оттониус усмехнулся, и Мирос подумал, уж не известно ли тому, о чем просил его, Мироса, Плинатес. Но тут он увидел, что Оттониус остановил взгляд на его смуглых тяжелых детородных органах, и сделал вывод, что Оттониус ничего не знает ни о требовании Плинатеса, ни о детородных органах. Если уж борца оценивать по величине этих самых органов, то бык, без всяких сомнений, должен быть сильнейшим борцом.

Судья подал сигнал к началу схватки, публика стихла, и два обнаженных атлета осторожно двинулись навстречу друг другу к центру двенадцатиметровой площадки. Когда они начали кружить в центре площадки, Мирос заметил, что Оттониус двигается не совсем правильно. Белокурый юноша стоял в классической стойке, на носках, но когда двигался вправо, то большую часть своего веса переносил на правую ногу и опускался при этом на всю ступню. Это была небольшая, но все-таки ошибка, и Мирос собирался ею воспользоваться.

Но вот борцы сошлись и схватились за руки. Мирос сделал два шага вправо, вынуждая Оттониуса сделать то же самое, чтобы держаться к противнику лицом. Мирос чувствовал каждое движение Оттониуса: один шаг, второй. И как только Оттониус перенес вес тела на правую ногу, Мирос мгновенно перенес тяжесть своего тела на левую, упал на спину и, уперевшись правой ногой Оттониусу в живот, перебросил его через себя. Оттониус тяжело плюхнулся на спину. От его падения в воздух взвилась туча пыли. Не успел он вскочить на ноги, как Мирос был уже на нем. Его руки стиснули шею молодого борца.

— Никогда не смей надо мной смеяться. Ты, сын собаки из Куристеса, — прошипел Мирос в ухо юноше.

Оттониус сделал отчаянную попытку освободиться от захвата, но его движения, казалось, только позволили ручищам Мироса еще надежнее обхватить его шею.

— Ты двигаешься, как бык, — прошипел Мирос. — Вот почему теперь лежишь подо мной, точно овца для стрижки.

Он еще сильнее сдавил горло Оттониуса, и тот, дернув ногами, попытался движением всего тела вырвать свою мокрую от пота голову из рук Мироса. Но этот прием ему не удался.

— А борешься ты, как женщина, — продолжал Мирос. — Я мог бы продержать тебя так, пока ты не уснешь. Или просто одним движением свернуть тебе шею. Ясно тебе?

Оттониус снова попытался освободиться. Но Мирос сдавил его еще сильнее и слегка подвинулся, чтобы усилить захват тяжестью тела. И тут юному борцу показалось, будто голова его начинает отделяться от туловища.

— Я спрашиваю, тебе ясно? — повторил Мирос.

— Да, — выдавил Оттониус. — Ясно.

— Вот и хорошо, — прошипел Мирос. — А теперь, глупая башка, я тебя отпущу — живи, но постарайся бороться так, чтобы всем казалось, будто ты сам освободился. Дрыгни-ка ногами еще раз.

И Оттониус дрыгнул обеими ногами. На этот раз Мирос ослабил захват, и Оттониус выскользнул из его рук. Как только юноша неловко поднялся на ноги, Мирос сделал бросок к нему. Нарочно промахнувшись на несколько сантиметров, Мирос упал, уткнувшись лицом в землю, и тут же почувствовал, как Оттониус, прыгнув ему на спину, стиснул руками его шею.

— Почему? — спросил Оттониус, наклонившись к самому уху Мироса. — Почему ты это сделал?

— Не знаю, — ответил Мирос. — Наверное, потому, что я сегодня был не готов.

Позволив Оттониусу продержать себя достаточно долго, Мирос поднял руку в знак того, что сдается. Оттониус встал и победно вскинул вверх обе руки, затем наклонился, чтобы помочь подняться Миросу.

Мирос встал сам.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи, павлин, — прошипел он.

Публика сидела молча, пораженная скоротечностью схватки, но через минуту разразилась приветствиями, когда Оттониусу вручили медаль на цепочке. Мирос стоял рядом с противником и восхвалял силу и быстроту Оттониуса. Оттониус же восхвалял мастерство Мироса и называл его величайшим чемпионом всех времен. Миросу было лестно это слышать, но удовлетворения он не ощущал.

Вернувшись в свое жилище, Мирос нашел там мешочек, оставленный ему Плинатесом. В нем было шесть золотых монет. Это было богатство, предназначенное Миросу в утешение за его поражение.

Мирос пошел к реке и швырнул золото в воду.

В тот же вечер Оттониус с группой атлетов из Куристеса отправился домой. К этому времени он уже позабыл, при каких обстоятельствах досталась ему победа, и теперь важно шествовал во главе вытянувшихся цепочкой атлетов, точно Ахиллес, марширующий вдоль стен осажденной Трои. Когда они приблизились к стенам Куристеса, атлеты подняли Оттониуса и понесли его на руках. Это был сигнал, которого ожидали жители деревин.

Они тотчас же принялись пробивать в стене тяжелыми молотами дыру, поскольку многовековая традиция гласила: если среди нас есть такой великий атлет, то к чему все эти защитные сооружения от врагов? Эта традиция имела столь же давнюю историю, как и сами Олимпийские игры, и пришла, как говорили, из далекой заморской земли, где обитали боги.

Атлеты остановились перед пробитым в стене проходом, а в это время сидевший в сотне метров от них на вершине холма Мирос наблюдал за ними и, наконец-то все поняв, с грустью качал черноволосой головой.

Оттониус, рисуясь, прохаживался взад-вперед вдоль стены, разглядывая проход. Миросу с вершины холма было хорошо слышно, как тот с недовольным видом кричал:

— Я победил Мироса из Арестинеса! Так неужели вы считаете, что я не заслужил большего чем эта узкая щель?

Он еще не договорил, а люди с молотками уже взялись увеличивать проход. В конце концов они сделали его таким, что Оттониус смог пройти через него, не нагибаясь. Остальные атлеты последовали за ним.

Вскоре на землю опустилась тьма, но в деревне разожгли костры, возле которых еще долго пели и танцевали.

А Мирос все сидел на вершине холма и смотрел.

Шум стих за два часа до рассвета. И тогда, как он и предполагал, на склоне одного из холмов показался отряд воинов в полном боевом снаряжении, стремительно двигавшийся к деревне.

Мирос понял, что это были люди из Арестинеса, которых вел Плинатес. Отряд беспрепятственно прошел через пролом в стене, и вскоре пространство, где совсем недавно звучала музыка, огласилось жуткими воплями. К рассвету деревня Куристес была вырезана до последнего человека, включая Оттониуса, олимпийского чемпиона по борьбе.

Сидевший на вершине холма Мирос встал. Думая о погибших жителях Куристеса, он тяжело вздохнул и смахнул набежавшую слезу. Он понял, что политики воспользовались Олимпийскими играми ради победы в войне и теперь они уже никогда не будут такими, как прежде.

Пора было возвращаться домой, идти работать в шахту. Мирос двинулся прочь и растворился в туманных глубинах истории Олимпийских игр.

Извлеченный им из этого опыт — держать политику подальше от Олимпийских игр — еще долго всем будет служить предостережением, пока спустя двадцать пять столетий в городе под названием Мюнхен шайка варваров не решится пойти ради достижения своих политических целей на убийство ни в чем не повинных юных атлетов.

Всеобщий ужас и осуждение по случаю этого события будут непродолжительными, и вскоре террористы станут любимцами левых, а кое-кто даже решит использовать их тактику, в городе под названием Москва. В стране под названием Россия. Во время Олимпийских игр 1980 года.

* * *

Джимбобву Мкомбу нравилось, когда его называли президентом, королем, или императором, или пожизненным правителем той будущей страны — Объединенной Африки, — которая, как он поклялся, в один прекрасный день заменит на карте мира ЮАР и Южную Родезию. И ему, естественно, очень не нравилось, когда его называли Джим.

И Джек Муллин, бывший лейтенант военно-воздушных сил ее королевского величества, не называл Мкомбу Джимом. Он называл его Джим Боб, что, насколько ему было известно, Мкомбу тоже не правилось, но что Мкомбу, несомненно, предпочел бы тому, как называл его Муллин про себя, — то есть свиньей.

Тот факт, что это последнее определение имело под собой крепкую основу, подтвердился еще более, когда Муллин вошел в кабинет Мкомбу, находившийся в небольшом доме, расположенном в джунглях у самой границы с Замбией. Стол, за которым восседал Мкомбу, был сплошь завален едой, а еда была сплошь покрыта мухами. Но это ничуть не смущало Мкомбу, который, хватая пищу обеими руками, запихивал ее себе в рот и глотал то, что при этом не вываливалось оттуда на его обнаженную грудь. Причем, не брезговал и мухами.

Как только Муллин вошел в кабинет, Мкомбу махнул ему перепачканной жиром рукой, он схватил бутылку с вином и, сделав большой глоток прямо из горлышка, предложил бутылку гостю.

— Нет, благодарю вас, сэр, — вежливо произнес англичанин, с усилием сохраняя бесстрастное выражение лица, чтобы не дать отразиться на нем отвращению, которое он при этом почувствовал.

— Ну, тогда хоть съешь что-нибудь, Джеки. Ты же знаешь, я терпеть не могу есть один.

— Насколько мне кажется, вы неплохо справляетесь с этим делом, — ответил Муллин.

Мкомбу выразительно глянул на него, и Муллин, протянув руку, взял двумя пальцами кусок курицы. Если повезет, он сможет промусолить в руках этот кусок на протяжении всей встречи, а потом, вернувшись к себе, поесть американских консервов, запас которых имел с собой всегда, когда находился в джунглях.

Увидев, что Муллин взял курицу, Мкомбу улыбнулся, но продолжал смотреть на англичанина до тех пор, пока тот не откусил маленький кусочек и не принялся с неохотой жевать.

Мкомбу удовлетворительно кивнул головой.

— Знаешь, Джеки, если ты не прекратишь убивать моих людей, у меня не останется воинов.

Муллин сел на стул и положил ногу на ногу. Он не отличался внушительным сложением, имея при росте в сто семьдесят сантиметров вес около семидесяти килограммов, но мало кому представлялась возможность недооценить его дважды.

— Я буду убивать их до тех пор, пока они не научатся мне подчиняться. Только так можно держать в узде остальных.

— Ну, а разве нельзя просто бить их по головам или что-нибудь вроде этого? Это должно на них действовать. Разве обязательно убивать?

Мкомбу вытер жирные руки о свою «дашики». Затем, спохватившись, принялся собирать с груди застрявшие в редких лоснящихся волосах кусочки пищи и бросать их в рот. Муллин отвернулся к окну и посмотрел на расчищенную в джунглях площадку, служившую главной исходной позицией для рейдов, проводимых народно-демократической революционно-освободительной армией Мкомбу.

— Они не понимают, когда их просто бьют по голове, — проговорил Муллин. — Они понимают только тогда, когда их убивают. Если этого не делать, Джим Боб, в один прекрасный день они разбегутся кто куда и мы с вами останемся без армии.

— Но тот, которого ты убил, стоил троих.

Муллин вздохнул, вспомнив, с какой легкостью он прикончил этого двухметрового, весившего 120 килограммов сержанта: вынул свой пистолет сорок пятого калибра, снял пилотку и темные очки в металлической оправе, поочередно кладя все это на землю, а когда наклонился в последний раз, чтобы аккуратно положить очки на пилотку, — при этом глаза верзилы следили за каждым его движением, — выбросил вверх левую ногу и каблуком тяжелого ботинка ударил негра в адамово яблоко. Так их поединок и закончился, не успев начаться. Когда парень упал, Муллин, для верности, размозжил ему череп, ударив в висок окованным носком ботинка.

— Если такие, как он, стоят троих, то наше положение не из лучших, Джим Боб. Он был неповоротлив и глуп. А солдат без мозгов — не солдат. Победу в войне одерживают не численностью войска, а дисциплиной и мозгами, хотя бы в том количестве, которое необходимо для выполнения приказов.

Мкомбу кивнул. Закончив приводить в порядок свою грудь, он еще раз вытер руки о рубашку.

— Конечно, ты прав, потому я и оплачиваю так щедро твою должность начальника штаба.

Он улыбнулся, и Муллин улыбнулся в ответ, подумав: «Маловато платишь», однако утешил себя мыслью, что его час еще наступит. Терпение всегда вознаграждается.

Мкомбу поднялся из-за стола и сказал:

— Ладно, пока прекрати убивать кого бы то ни было. — Затем, будто бы желая пресечь возможные возражения, быстро добавил: — А теперь к делу.

— Что за дело?

Мкомбу, сцепив руки за спиной, слегка подался вперед.

— Олимпийские игры, — сказал он.

— И в каком же виде состязаний вы собираетесь участвовать? — спросил Муллин. — Кто больше съест?

Мкомбу выпрямился. Он был всего сантиметров на пять выше Муллина, но вместе с тем килограммов на пятьдесят тяжелее. Рубаха его была вся в пятнах, в черной седеющей бороде блестела застывшая капля жира. А когда он улыбнулся Муллину, в розовом провале рта сверкнуло золото и серебро.

— Если бы я не знал тебя так хорошо, Джеки, я бы подумал, что ты меня не любишь, — сказал Мкомбу.

Это был прямой вызов, и Муллин сдержался, убежденный, что в свое время сумеет взять реванш. Просто это время пока еще не наступило.

— Я пошутил, Джим Боб, — сказал он.

— Прекрасно. Можешь продолжать в том же духе. Только почему ты не ешь свою курицу?

И Мкомбу проследил, как Муллин поднес кусок ко рту и неохотно откусил второй раз.

— Ладно, — сказал Мкомбу. — Теперь об этих играх.

— А в чем там дело?

— Спортсменов из ЮАР и Родезии могут не допустить к участию.

— Ну и что? — спросил Муллин, пожав плечами.

— Это может вызвать недовольства в обеих странах.

— Верно, — сказал Муллин. — Но при чем тут мы?

— Мы сделаем так, что происшедшее в Мюнхене в семьдесят втором покажется им невинной забавой.

Мкомбу поднял глаза, и Муллин кивнул. Он знал эту игру. Мкомбу будет говорить нарочито туманно, и ему, Муллину, придется подталкивать его своими «как», «почему» да «зачем» до тех пор, пока все не станет на свои места.

Таким образом, заставляя британца постоянно обращаться к нему за разъяснениями, Мкомбу поддерживал в себе чувство превосходства.

— Как? — спросил Муллин.

— Мы уничтожим спортсменов одной из стран-участниц и свалим вину за это на какую-нибудь террористическую организацию белых из ЮАР.

Муллин снял очки и стал их рассматривать. Он тоже умел вести игру. Медленно водрузив очки обратно на нос, он спросил:

— Зачем?

— Если это будет сделано от имени каких-то там южно-африканских борцов за какие-то там права, весь мир обрушится на ЮАР и Родезию. И для нас откроются все двери.

— Насколько мне известно, с палестинцами ничего подобного не произошло. По-моему, все забыли о том, что они убили в Мюнхене детей. Почему же так должно получиться, если речь идет о ЮАР и Родезии?

— Потому что ЮАР и Родезия — антикоммунистические страны, — сказал Мкомбу. — Это гарантия того, что мировое сообщество всерьез ополчится на них и ничего им не простит. У палестинцев не было этого недостатка.

Муллин кивнул.

— Может, и сработает, — сказал он. — Сколько человек нужно будет уничтожить?

— Всех, кого пошлет эта страна. Всех до одного, — ответил Мкомбу с явным удовольствием.

— И как же нам удастся это сделать?

— А вот за это, дорогой Джек, я и плачу тебе такие деньги. Соображай сам. Естественно, предварительно мы распространим послания с угрозами и тем самым начнем восстанавливать общественное мнение против белых режимов. А массовое убийство явится завершающим штрихом.

— Минимальными силами, разумеется? — уточнил Муллин.

— Разумеется, чем меньше людей будут об этом знать и принимать в этом участие, тем лучше.

Мкомбу сел на место. Его рука почти непроизвольно потянулась за куском мяса, и, как только приблизилась к нему, оттуда тотчас же взмыла муха.

— Еще один момент, — сказал Муллин. — А как же ваши русские друзья? Как им понравится, если вы сорвете у них Олимпийские игры?

— Если ты сделаешь свою работу как надо, они никогда не узнают, что это были мы, — ответил Мкомбу.

— Ясно, — сказал Муллин. Затем встал и бросил на стол едва надкушенный в двух местах кусок курицы. Он не сомневался, что Мкомбу потом съест его. Чем добру пропадать, лучше пусть утроба лопнет.

Муллин двинулся к выходу.

— Ты кое-что забыл, — проговорил Мкомбу, когда Муллин уже взялся за ручку двери.

— Да?

— Разве тебе не нужно знать, спортсменов какой страны мы уничтожим?

— Это не столь важно, Джим Боб, но я слушаю. Из какой же?

— Из самой могущественной, — ответил Мкомбу.

— Прекрасно, — сказал Муллин. Он не стал спрашивать, из какой именно.

— Из самой могущественной во всем мире.

— Как вам будет угодно, сэр, — сказал Муллин.

— Из Соединенных Штатов Америки.

Муллин кивнул.

— Я хочу, чтобы была уничтожена вся их команда, — прибавил Мкомбу.

— Как скажете, Джим Боб, — ответил Муллин.

Глава вторая

Его звали Римо, и он никогда не увлекался никакими играми. А потому вместо того, чтобы взбираться по задней стене чикагского Хефферлинг-билдинга, как он поступил бы, если бы требовалось действовать скрытно, он вошел туда с парадного входа, расположенного на Норт-Мичиган-стрит, откуда было рукой подать до клуба «Плейбой». Пройдя мимо вахтера, он направился к лифтам.

Ожидая лифт, Римо размышлял о том, сколько расходуется энергии, чтобы поднимать людей на верхние этажи. Он находил, что для людей было бы гораздо полезней подниматься пешком, к тому же это помогло бы сократить дефицит электроэнергии. Затем в голову ему пришла мысль пробежаться на четырнадцатый этаж, где находился кабинет Хьюберта Хефферлинга, президента «Хефферлинг энерджи груп», и тем самым внести свой личный вклад в решение проблемы энергетического кризиса в Америке.

Но тут он вспомнил, зачем сюда явился, и решил, что уже одним этим внесет достаточный вклад в решение проблемы; и, когда пришел лифт, Римо шагнул в открывшуюся дверь.

Его самого ничуть не заботила нехватка горючего для отопления, поскольку он не имел ни машины, ни своего дома. Но вокруг него жили люди, которых это заботило, и ради этих людей Римо Уильямс собирался убить человека, которого никогда и в глаза не видел.

Миновав секретаря общего отдела, расположенного на четырнадцатом этаже, Римо предстал перед хорошенькой юной секретаршей Хефферлинга.

— Я пришел казнить мистера Хефферлинга. Он здесь? — проговорил Римо.

Секретаршу звали Марша. В ее арсенале был полный набор возражений, используемых для посетителей, желающих побеспокоить мистера Хефферлинга по поводу дефицита бензина или нефти — в особенности бензина, — но, когда она подняла глаза, все возражения застряли у нее в горле.

Не то чтобы Римо был таким уж красавцем, но его темные волосы, широкие скулы и глубоко посаженные темные глаза произвели на нее такой эффект, что она почувствовала себя прикованной к стулу. Он был шести футов росту, худощав, и только запястья его были толщиной с объемистую банку томатов.

Марша открыла было рот для ответа, закрыла, потом снова открыла и снова закрыла. В животе у нее возникло то самое ощущение, которое появлялось, когда она видела в кино Клинта Иствуда.

— Сэр? — наконец пробормотала она.

— Я к Хеферлингу. Пришел его казнить. Где он?

— Конечно, сэр. Я о вас доложу. Будьте добры, ваше имя? — проговорила она с надеждой, что он присовокупит сюда свой адрес и телефон, и с удивлением подумала, почему этот стройный смуглолицый мужчина заставил ее вдруг почувствовать такое... такое... ну, просто неприличное возбуждение.

— Скажите, что его хочет видеть Эвримен, — сказал Римо.

— Хорошо, сэр. Мистер Эвримен.

Римо слегка наклонился к ней и добавил:

— Но вы можете называть меня просто Эв.

— Эв. Да, сэр Хорошо, Эв. Когда вам можно позвонить, Эв?

— В любое время, — ответил Римо.

— Сегодня? Прямо сейчас?

— Сначала Хефферлинг, — сказал Римо.

— Правильно.

Не сводя с него глаз, она нажала кнопку селектора. Римо улыбнулся, и она почувствовала, что заливается краской.

— Да, Марша, — раздался сквозь треск голос в громкоговоритель.

Римо наклонился к девице и подставил ухо.

— Ах, мистер Хефферлинг, вас тут хочет видеть мистер Эвримен, сэр, — доложила она своему хозяину.

— Эвримен? Что это, черт подери, за?.. Ему назначено?

Римо улыбнулся и кивнул головой, и Марша — словно их головы были соединены — тоже кивнула и солгала своему боссу.

— Да, сэр. Назначено. Что-то по поводу казны, по-моему.

— Казны? Что?! О черт, пусть войдет.

— Хорошо, сэр.

Она отключила селектор и сказала Римо:

— Можете войти.

— Благодарю. Вас зовут Марша?

— Да. И я живу одна, — выпалила Марша.

— Я хотел бы поговорить с вами, когда выйду от мистера Хефферлинга. Вы будете здесь?

— Разумеется. Буду. Я буду ждать. Я никуда не уйду. Обещаю. Я буду здесь.

— Отлично. Дождитесь меня.

— Обязательно. Обещаю.

Она указала ему дверь в кабинет Гарольда Хефферлинга, и, прежде чем войти, Римо махнул ей рукой. Когда дверь за ним закрылась, он перевел взгляд на сидящего за столом мужчину.

— Вы Хефферлинг? — спросил Римо.

Мужчина, хмурясь, смотрел в журнал приемов.

— Я так и знал! — торжественно произнес он. — Вам не назначено, мистер как-там-бишь-вас зовут. Сколько вы дали этой стерве, чтобы она вас впустила? Я вышибу ее отсюда пинком под зад, даже если она сделала это просто сдуру.

Римо двинулся к столу, и мужчина встал. Гарольду Хефферлингу шел пятый десяток, и он пребывал в отличной форме. При росте сто восемьдесят пять сантиметров и весе девяносто килограммов, основную массу из которых составляли мышцы, он к тому же еще занимался каратэ, — с тех пор, как начала сказываться нехватка бензина, — поскольку люди, узнавая его на улице, время от времени поддавались желанию оторвать ему башку, что было вызвано их недовольством в связи с дефицитом бензина. Встал он, очевидно, для того, чтобы своим внушительным видом напугать уступавшему ему в размерах Римо.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9