Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Китайская головололомка

ModernLib.Net / Мерфи Уоррен / Китайская головололомка - Чтение (стр. 6)
Автор: Мерфи Уоррен
Жанр:

 

 


      – Сволочь, – гнев Мэй Сун только еще более разгорелся оттого, что она промахнулась. – Я сейчас же уезжаю из этой страны и возвращаюсь в Канаду, а оттуда – домой. Ты можешь остановить меня только одним способом – убить, как ты убил моего мужа. Но мое исчезновение станет для моего правительства последним доказательством вероломства твоей страны.
      Римо следил за тем, как она натягивает свои белые трусики из такой грубой материи, что любая американка или японка побрезговали бы надеть нечто подобное.
      Задание было провалено. Ему поручили дело, не входившее в его прямые обязанности, заставили быть телохранителем, поручили не допустить того, что как раз сейчас произошло, – и вот он наблюдает, как Мэй Сун собирается в дорогу, а все надежды доктора Смита и президента на мир растаяли, не выдержав ее ярости.
      Ну что ж, раз уж он исполняет не свои обязанности, почему бы не пойти еще немного дальше? Игра была рискованная, но раз уж вратаря заставляют бить пенальти, что ж, черт возьми, попробуем сделать все от нас зависящее.
      Мэй Сун как раз пыталась застегнуть лифчик у себя на спине. Римо сделал шаг к ней и расстегнул его. Она попыталась вырваться из его рук, в даже лягнуть в пах, но Римо легко развернул ее лицом к себе, взял на руки, и со смехом отнес в спальню, а там плюхнулся вместе с ней на бежевое покрывало кровати, всей тяжестью своего тела вжимая ее в матрас, в то время как ее руки яростно дубасили его по голове.

Глава 11

      В соседней комнате Чиун забавлялся тем, что читал скрупулезный анализ сложной политической ситуации в Китае, который доказывал только одно: газета "Нью-Йорк таймс" ни черта не смыслит в том, о чем пишет. В передовице сообщалось о милитаристах в Китае, жаждущих помешать визиту премьера в Америку, и о желании "более надежных сил в руководстве страны" – Чиун поморщился при этом – развивать и укреплять отношения с Соединенными Штатами. В Вашингтоне, писала газета, президент по-прежнему ведет подготовку к встрече китайского премьера, но, по слухам, опасается, что китайцы могут отменить визит.
      Чиун отложил газету. Газетчики потихоньку начинают догадываться о том, что генерал Лю исчез. Это уже серьезно. Но отменить визит? Никогда. Пока китайцы думают, что могут высосать хоть один доллар из этих идиотов, которые управляют Соединенными Штатами, они никогда на это не пойдут.
      От мыслей о прочитанном его отвлек шум в комнате Мэй Сун, и он навострил уши.
      Там Римо придавил к кровати ее колени всей тяжестью тела, а запястья схватил левой рукой и завел ей руки за голову. Ее милое нежное лицо было искажено гримасой ненависти, губы сжаты, зубы стиснуты, глаза превратились в узенькие щелочки – не лицо, а страшная маска. "Животное! Животное!
      Животное!" – вопила она, а Римо улыбался, глядя на нее сверху вниз, чтобы показать ей, что он не стал слабее от желания, и что полностью держит себя в руках.
      Ее тело станет его инструментом. Ее ненависть и яростное сопротивление сыграют на руку только ему, а не ей, потому что в борьбе она потеряла контроль над собой, и ему оставалось только воспользоваться этим.
      Его правая рука поползла к ее ягодицам и аккуратно разорвала трусики из грубой ткани. Пальцами он начал мять ей ягодичные мышцы – лицо его при этом оставалось бесстрастным. Потом рука его поползла вверх, на талию, и снова вниз – к другой ягодице. Нижняя половина ее тела напряглась еще сильнее.
      Он потешил себя мыслью – а не поцеловать ли ее в губы. Но сейчас это было бы неуместно. Он действовал не ради удовольствия. Чиун отнял у него даже и эту возможность. Он сделал удовольствие невозможным, а секс – скучнейшим занятием.
      Это было на одной из ранних стадий подготовки. Месячный курс в гимнастическом зале Пленсикофф в Норфолке, штат Виргиния. Маленькое здание чуть в стороне от Грэнби-стрит, и лишь немногие знали, что это – не заброшенный склад.
      Началось все с лекций, с непонятных загадок и с вопросов Римо: "Когда мне дадут бабу?"
      Чиун говорил об оргазме, о том, что он становится существенным компонентом отношений только тогда, когда ничто другое их не скрепляет. Чиун сидел на полу гимнастического зала в небесно-голубом кимоно с вышитыми на нем золотыми птицами.
      – Когда мне дадут бабу? – повторил Римо.
      – Я смотрю, ты сумел превысить свое обычное достижение в концентрации внимания. Обычно тебя больше чем на две минуты не хватает. А смог бы ты сконцентрировать свое внимание, если бы тут вдруг появилась обнаженная женщина?
      – Может, и смог бы, – оживился Римо. – Только у нее должны быть большие сиськи.
      – Американское сознание, – заявил Чиун. – Тебя стоит разлить по бутылкам и закупорить как образец американского сознания. Представь себе, что здесь стоит обнаженная женщина.
      – Я так и знал, что все это пустые обещания, – вздохнул Римо.
      Деревянный пол зала был жесткий, и зад его онемел. Он чуть-чуть переменил позу, чтобы восстановить кровообращение, и заметил, как Чиун посмотрел на него осуждающе. Вечернее солнце освещало зал сквозь покрытые пылевыми разводами стекла, глаза Римо следили за мухой: вот она показалась в столбе света, падавшего из одного окна, вот исчезла в тени, вот снова показалась в соседнем столбе света.
      – Ты концентрируешь внимание?
      – Да, – ответил Римо.
      – Ты лжешь, – сказал Чиун.
      – Ладно, ладно. Чего ты от меня хочешь?
      – Ты должен увидеть, что перед тобой стоит женщина. Обнаженная. Создай ее образ. Рассмотри ее груди. Ее бедра, ту точку, где сходятся ноги. Видишь?
      Римо решил побаловать старика:
      – Вижу, – снисходительно произнес он.
      – Видишь! – скомандовал Чиун.
      И Римо увидел.
      – Но ты не правильно смотришь. Какое у нее лицо?
      – Я не вижу ее лица.
      – Ага, прекрасно. Ты не видишь ее лица, потому что именно так вы смотрите на женщин. Вы не придаете значения их лицу. А теперь попробуй увидеть ее лицо. Я нарисую его для тебя. Очень просто. И я скажу тебе, что она чувствует, стоя здесь совсем без одежды. Как ты думаешь, что она чувствует?
      – Ей холодно.
      – Нет. Она чувствует то, чему ее учили с самого раннего детства. Это может быть стыд, или возбуждение, или страх. Может быть, ощущение силы и власти. Но все ее чувства по поводу секса социальны. И в этом ключ к женскому телу, к тому, чтобы разбудить его. Через ее социальное происхождение, и через ее воспитание. Понимаешь, мы должны…
      Римо заметил еще двух мух. Они сцепились в яростной драке. Лампочки на потолке горели, но очень слабо, не давая никакого эффекта – только обозначая сам факт своего присутствия.
      Потом он получил оплеуху.
      – Это очень важно, – сказал старик.
      – Фигня, – заявил Римо. Щека его горела. Он следил за лекцией до тех пор, пока боль не прошла, а это составило около получаса. За это время он узнал, как выпустить на свободу чувства женщины, как выбрать нужное время, как держать самого себя в руках, как превратить свое тело в оружие против ее тела.
      При ближайшем после этого половой контакте женщина была в полнейшем экстазе, а Римо испытал чувства, которые вряд ли можно было назвать приятными. Он попробовал еще раз с другой женщиной. На этот раз он все равно что выполнил учебное задание, хотя его партнерша получила умопомрачительное удовольствие. Еще одна попытка убедила его, что Чиуну удалось украсть у него радость сексуального наслаждения, и превратить секс всего лишь в очередное оружие.
      И вот теперь в гостиничном номере в Бостоне он приводил в действие это оружие для того, чтобы взять приступом тело и сознание молодой китаянки с маленькими, но изысканно-симметричными юными грудками.
      Он позволил ей ерзать под ним, пока на лбу у нее не выступил пот, и не участилось дыхание. И все это время он массировал ей талию и ниже. Когда Римо почувствовал, что ее теплое сочное тело сопротивляется все слабее, признав как неопровержимый факт, что он находится сверху, смирившись с тем, что она ничего не может поделать с этим империалистом, белым человеком с южноевропейскими чертами лица, которого она ненавидит, и который вот-вот изнасилует ее, – тогда Римо прекратил массаж спины и ягодиц и медленно правел кончиками пальцев вниз по бедру до колена, очень медленно – так, чтобы она не подумала, что это хорошо рассчитанное движение.
      Она смотрела на него отсутствующим взором, глаза ее были пусты, рот крепко сжат, она молчала, но все ее мышцы от долгой борьбы наконец-то разогрелись и наполнились дыханием жизни.
      Он посмотрел ей прямо в глаза и оставил правую руку у нее на колене – так, словно она уже никогда оттуда не уйдет, так, словно день за днем, до самой последней минуты жизни, они так и останутся в этом положении. Она пахла свежестью – запах, который невозможно заточить во флакон, живой свежий запах юности. Кожа у нее была золотистая и нежная, лицо – правильной овальной формы, глаза – черные-пречерные. И наконец, в этих глазах Римо увидел то, чего ждал, – слабый проблеск желания, чтобы его рука снова погладила ее бедро.
      Он так и сделал, но нерешительно, и даже медленнее, чем раньше. Но когда рука поползла обратно вниз к колену, он совершил это движение быстрее, и с более сильным нажимом, потом начал гладить внутреннюю поверхность бедра – непрерывные нежные поглаживания, вверх-вниз, но всегда останавливаясь, чуть-чуть не доходя во влагалища. Темные соски на ее золотых грудях заострились, и Римо дотронулся губами до этих концентрических кружочков, потом языком провел линию между ними вниз до пупка, и при этом ни на секунду не прекращал медленных ритмичных поглаживаний внутренней стороны бедра.
      Он видел, как разжались до того стиснутые губы. Теперь она позволит ему взять ее, даже если ей это не понравится. Так она будет говорить себе. Но это не правда. Она хочет его.
      Римо по-прежнему держал ее руки у нее за головой. Стереотип изнасилования не должен быть нарушен. Если он отпустит руки, то воспитание заставит ее попытаться освободиться. Так что ему приходилось держать ее руки. Но легонько.
      Правой рукой он принялся ласкать ее груди, затем пупок, плечи, бедра и наконец, добрался до влажного влагалища. "Ублюдок! Белый ублюдок!" – стонала она.
      Потом он вошел, но не до конца. Задержался, ожидая, когда она сама попросит. И она попросила: "Черт побери! Я хочу тебя!" Стон перешел в сдавленное рычание, ее темные глаза почти исчезли под полуопущенными веками.
      Теперь он отпустил ее руки, и обеими руками снова принялся мять ягодицы, увеличивая давление, входя все глубже, всей силой воздействуя на ее главный орган чувств, силою воли вводя ее в оргазм. Лишь на одни краткий миг, когда ее чувства достигли полного исступления, он остановился, а потом сразу расслабился, когда начались обычные прерывистые вздохи и истеричные женские визги.
      – А-а-а! – вопила Мэй Суй, закрыв глаза в экстазе. – Мао! Мао! – И Римо внезапно отпрянул и встал на ноги. При других обстоятельствах он бы остался, но сейчас ему нужно было, чтобы она следовала за ним, чтобы она сомневалась, захочет ли он ее снова. Он оставил ее лежать в полном изнеможении на кровати и застегнул молнию брюк – весь акт он совершил полностью одетым.
      И тут он увидел, что в дверях стоит Чиун и качает головой:
      – Механически, механически, – произнес он.
      – Так чего же ты хочешь, черт тебя подери! – возмутился Римо. – Ты сам дал мне точные указания насчет двадцати пяти стадий, а теперь говоришь, что это было механически.
      – Всегда есть место для творчества.
      – А почему бы тебе не показать мне, как это делается?
      Чиун оставил этот вопрос без ответа.
      – И кроме того, я считаю, что заниматься этим в присутствии постороннего – просто отвратительно. Но, впрочем, вы, американцы и китайцы – свиньи.
      – Ну, ты и фрукт, – заявил Римо. Он получил от секса куда меньше удовольствия, чем собирался получить человек на другой стороне улицы от убийства Римо.

Глава 12

      – Мне надо поговорить с тобой, Чиун, – сказал Римо. – Он закрыл дверь, оставив Мэй Сун лежать в полном изнеможении поперек кровати.
      Чиун уселся на серый ковер, покрывавший пол комнаты, и скрестил ноги в позе лотоса. Лицо его ничего не выражало.
      Римо сел перед ним. Он мог, если бы пожелал, просидеть в таком положении много часов подряд – годы тренировок научили его концентрировать внимание и полностью контролировать тело. Он был выше Чиуна, но сейчас, когда они сидели друг против друга, глаза их находились на одном уровне.
      – Чиун, – начал Римо, – тебе придется вернуться в Фолкрофт. Прости, но ты доставляешь слишком много хлопот.
      И тут Римо уловил нечто, и в то же время был уверен, что этого нет. Он не мог точно определить, что это. Во всяком случае, когда речь идет о Чиуне.
      Если бы перед ним был кто-то другой, Римо решил бы, что тот собирается напасть на него, или хотя бы подумывает об этом. Но с Чиуном это было невозможно. Римо знал наверняка, что Чиун не испускает никаких сигналов, по крайней мере, ни в выражении глаз, ни в движении позвоночного столба, никогда нельзя было уловить ни малейшего намека на то, что Чиун готов к нападению. Большинство специалистов этой профессии выучивается не посылать никаких сигналов глазами, но движение позвоночного столба – это все равно что плакат: "Берегись!".
      И Римо, если бы он не знал, что Чиун не посылает сигналов, и если бы он не знал, что Чиун испытывает к нему чувство искренней и глубокой привязанности, мог бы поклясться в этот момент, в гостиничном номере в Бостоне, где закрыты все двери, и занавешены все окна, что Чиун только что решил убить его.
      – Тебя что-то беспокоит, – заметил Чиун.
      – Сказать правду, Чиун, ты стал совершенно невыносим. Своим бредом по поводу китайцев ты можешь просто-напросто сорвать все задание. Никогда раньше мне не доводилось видеть в тебе и в твоих поступках ничего, кроме верха совершенства, а теперь ты ведешь себя как ребенок.
      – Смит приказал тебе отправить меня в Фолкрофт?
      – Да ладно, не расстраивайся. Это просто вопрос профессионализма.
      – Я спрашиваю тебя: мое возвращение в Фолкрофт – это приказ Смита?
      – Если я тебе скажу, что да, тебе будет легче?
      – Я должен знать.
      – Нет, это не приказ Смита. Я так хочу.
      Чиун поднял правую руку, давая понять, что то, что он хочет сказать, имеет исключительную важность, и что Римо должен слушать предельно внимательно.
      – Я объясню тебе, сын, почему я делаю то, чего ты не понимаешь. Чтобы понять действия, надо понимать человека. Я расскажу о себе и о людях с моей родины. И тогда ты узнаешь, почему я делаю то, что делаю, и почему я ненавижу китайцев.
      Многие люди решат, что я злой человек, профессиональный убийца, лишающий людей жизни и обучающий других делать то же самое. Пусть будет так.
      Но я не злой человек. Я хороший человек. Я делаю то, что должен делать.
      Таков образ жизни у нас в Синанджу, и только так мы можем выжить.
      Ты родом из богатой страны. Даже самые бедные страны Запада значительно богаче моей родины. Кое-что я уже рассказывал тебе о моей родной деревне Синанджу. Это бедный край, такой бедный, что тебе не понять. Земля может прокормить лишь одну треть семей, живущих там. Да и то только в хорошие годы.
      Прежде чем мы нашли способ выживания, нам приходилось уничтожать половину рождавшихся девочек. Мы бросали их со скалы в море, и, скорбя, говорили, что отправляем их домой, чтобы они родились вновь, в лучшие времена. В голодные годы мы так же поступали и с новорожденными мальчиками – отправляли их домой, ожидая, когда наступят лучшие времена для их появления на свет. Я не верю, что, бросая детей в море, мы в самом деле отправляли их домой. И в не думаю, что большинство людей в это верило. Но матери легче сказать себе так, чем считать, что она отдает своего ребенка акулам и крабам. Это такая ложь, которая помогала пережить горе.
      Представь себе географическую карту. Китай. Это тело. Тогда Корея – рука. Как раз подмышкой расположена деревня Синанджу, и именно в эту деревню владыки Китая и владыки Кореи отправляли людей в ссылку. Принцев, предавших своих коронованных отцов, мудрецов, чародеев, сотворивших зло. Однажды, думаю, что по вашему календарю это был четырехсотый год, а по нашему – день соловья, в нашу бедную деревню пришел человек.
      Он не был похож ни на одного из тех, которых нам доводилось видеть раньше. Совершенно особенный. Он был родом с далекого острова за морем. Из Японии. Это было раньше ниндзя, раньше каратэ, раньше всего остального. На родном острове его обвинили в том, что он жил со своей матерью как с женщиной. Однако он был невиновен. Он не знал, что это его мать. Но его все равно наказали – выкололи глаза бамбуковыми палками.
      Голос Чиуна дрогнул, и он вдруг заговорил напыщенным тоном:
      "Мы бросаем тебя среди подонков, живущих в проклятой стране", – сказал капитан японского корабля бедному слепцу. – Смерть – слишком мягкое наказание для тебя". И слепец ответил.
      Теперь голос Чиуна зазвенел. Глаза он завел к потолку.
      "Слушайте, вы! – ответил тот. – Вы, имеющие глаза, не видите. Вы, имеющие сердца, не знаете сострадания. Вы, имеющие уши, не слышите, как плещут волны о борт вашего корабля. Вы, имеющие руки, не знаете покоя. Горе вам, когда черствость ваших душ вернется к вам, и голуби не отметят ее путь.
      Ибо ныне я вижу, что в Синанджу рождается новый народ. Я вижу, как этот народ разрешит ваши мелкие споры. Я вижу людей среди людей. Я вижу людей добра, которые всей силой своего гнева обрушатся на ваши дрязги. Отныне и впредь, когда вы окажетесь вблизи Синанджу, не забудьте захватить деньги, чтобы заплатить за войны, вести которые у вас самих не хватает сил. Вот какой податью я облагаю вас и всех тех, кто родом не из этой деревни.
      Платите за работу, которую сами вы выполнить не можете, ибо вам незнакомо чувство уважения к людям".
      Чиун был явно счастлив, что ему представилась возможность рассказать эту легенду.
      – Ну вот, сын, – сказал он Римо. – А теперь скажи мне, что ты думаешь об этой истории? Только правду.
      Римо промолчал.
      – Правду, – повторил Чиун.
      – Я думаю, это примерно то же, что и легенда о младенцах, возвращающихся домой. По-моему, жители деревни Синанджу стали профессиональными убийцами-ассасинами потому, что не могли найти другого способа заработать себе на пропитание. Я думаю, что эта история специально придумана для того, чтобы казалось, что ваш дерьмовый бизнес не так сильно воняет.
      Лицо Чиуна вытянулось, морщины стали глубиной с горные ущелья. Карие глаза запылали огнем. Губы превратились в узенькие полоски, излучающие злобу.
      – Что? – прошипел он. – Это правда? Ты не передумаешь?
      – Если мне, папочка, предстоит потерять твою любовь из-за того, что я говорю правду, – значит, я ее потеряю. Я не хочу, чтобы между нами встала ложь, потому что ложь убьет то, что связывает нас. Я думаю, вся эта история о Синанджу – просто миф, специально придуманный для того, чтобы объяснить, откуда взялось то, что есть.
      Лицо Чиуна смягчилось, он улыбнулся.
      – Я тоже так думаю. Хе-хе. Но ты чуть было не солгал мне, потому что не хотел меня обидеть. Хе-хе. Но история красивая, правда?
      – Прекрасная.
      – Ладно, к делу. В году тысяча четыреста двадцать первом император Чу-ди взял на службу нашего Мастера, человека, чьими заботами живет деревня.
      – Всего одного человека? – удивился Римо.
      – Больше не требуется. Если человек достаточно искусен, то больше ничего и не нужно, чтобы защитить слабых и больных, стариков и всех тех, кто не может сам постоять за себя. И наш мастер взял с собой в Китай меч Синанджу длиной в семь футов, выкованный из лучшего металла. Его заданием было казнить архитекторов и строителей императорского дворца Тай-хэ дянь, поскольку именно они спроектировали его, сооружали и, значит, знали расположение секретных ходов.
      – А зачем ему понадобился меч? – прервал Римо рассказ старика.
      – Рука для боя. Для казни – меч.
      Римо кивнул.
      – Он идеально справился с заданием. Вечером того дня, когда строительство дворца Тай-хэ дянь было завершено, император позвал всех архитекторов и строителей в один из секретных ходов и сказал, что там они получат свое вознаграждение.
      Но императора там не было, и не было вознаграждения. Только Мастер Синанджу. Вж-ж-ж – взмах мечом вправо. Вж-ж-ж – взмах мечом влево. Вж-ж-ж – вниз, и никто не видел лезвия меча и не понимал, что происходит. Вж-ж-жж!
      Чиун двумя руками вращал в воздухе воображаемый меч. Меч и не мог быть никаким иным, кроме как воображаемым, потому что никто и никогда не смог бы так легко и так неистово работать настоящим мечом длиной в семь футов.
      – Вж-ж-ж. И потом он оставил меч рядом с трупами, решив, что вернется за ним после того, как ему заплатят. Прежде чем заплатить, император пригласил его на ужин. Но мастер сказал: "Не могу. Мои люди голодают. Я должен вернуться и накормить их". Я говорю истинную правду, Римо.
      И тогда император дал ему отравленный фрукт. И Мастер оказался бессилен.
      – Разве у вас нет защиты от яда?
      – Только одна. Не есть. Знать свою пищу. Это и твоя слабость, сын мой.
      Хотя нет никакой необходимости пытаться отравить тебя, потому что ты сам травишь себя ежедневно. Пицца, сосиски, ростбиф, картофельное пюре, цыпленок с поджаристой корочкой. Бр-р-р. Ну, так вот. Мастер проснулся в чистом поле, он не умер – так велика была его сила, но все тело у него словно онемело.
      Пешком, ослабевший, лишившийся своего искусства, он добрел до Синанджу. К тому времени, как он вернулся, жители деревни снова начали отправлять новорожденных домой.
      Чиун опустил голову и вперил взгляд в пол.
      – Для меня не выполнить задание – это все равно что отправить детей домой. Я не могу себе этого позволить, даже если моим заданием станешь ты.
      На сегодняшний день я – Мастер.
      – Это твое дерьмо, и тебе его разгребать, а не мне, – голос Римо звучал холодно.
      – Ты прав. Это мое дерьмо, и мне его разгребать.
      – А что там было с архитекторами и строителями? Разве они заслужили смерть?
      – Эта та цена, которую заплатит каждый, кто работает на китайцев, и каждый должен быть к этому готов.
      – И деревня Синанджу тоже заплатила эту цену, – сказал Римо. Ему было как-то даже не до злости – он испытывал что-то вроде чувства опустошенности – и в этом состоянии, что бы он ни сказал, ответ причинял ему только еще большие страдания. Он всегда знал, что Чиун профессионал, и что в случае необходимости он сам, Римо, может оказаться жертвой. Но слышать об этом ему не хотелось.
      – Платить приходится всегда. Ничто не дается бесплатно, – заметил Чиун.
      – Ты платишь свою цену сейчас. Тебя обнаружили, узнали, лишили твоего сильнейшего оружия – внезапности. У тебя нет детей, жизнь которых зависит от того, как ты исполняешь службу, нет матерей, которые будут придумывать для себя спасительную ложь, когда ты не справишься с заданием. Со своим мастерством ты можешь обеспечить себе прекрасную жизнь где угодно. Уходи, спасайся.
      Прежнее страдание уступило место новой боли – боли, какую испытываешь, когда говоришь лучшему другу то, что не решаешься сказать самому себе. Римо наклонился вперед, пытаясь оттянуть момент, когда придется сказать это Чиуну:
      – В чем дело, Чиун? Разве ты не должен убить меня?
      – Не будь идиотом. Конечно, я убил бы тебя, если бы пришлось. Хотя умереть самому мне было бы легче.
      – Я не могу бросить это задание, – сказал Римо.
      – Почему?
      – Потому что, – медленно произнес Римо, – у меня тоже есть дети. И их тоже отправляют домой. Их отправляет домой героин, война, преступления, люди, которые считают благородным занятием взрывы зданий и убийства полицейских, и которые так манипулируют законами государства, что они перестают кого-либо защищать. Дети, которые страдают от всего этого, – это мои дети. И если у нас есть хоть малейший шанс, что когда-нибудь, в один прекрасный день, у нас прекратятся войны, и мы сможем без страха ходить по улицам, и наших детей не будут отравлять наркотиками, и люди не будут грабить друг друга, тогда, в этот самый день, я уйду. Тогда, в этот прекрасный день, я отложу в сторону меч моей страны. Но до того, как этот день настанет, я буду делать свое дело.
      – Ты будешь делать свое дело до тех пор, пока тебя не убьют.
      – Что ж, значит так, дорогой.
      – Значит так, – согласился Чиун.
      И тут они оба улыбнулись. Сначала Чиун, за ним Римо. Ибо в этот самый момент какое-то внутреннее чувство подсказало им, что кто-то подсматривает за ними сквозь опущенные жалюзи, и что недурно было бы снова немного размяться.
      В дверь постучали.
      – Войдите, – крикнул Римо, вставая. Он с наслаждением распрямил ноги.
      Дверь отворилась, и вошла женщина – та самая, которую в вестибюле он как будто не заметил, и не заметил, что она заметила его. Сейчас она была одета как горничная.
      – Здравствуйте, сэр, – сказала она. – Ваш кондиционер плохо работает.
      Нам придется отключить его и открыть окна.
      – Разумеется, – Римо был сама любезность.
      Женщина, испуская больше сигналов, чем служба информации Большого центрального вокзала, протопала в комнату и подняла жалюзи. Она не глядела ни на Римо, ни на Чиуна – вся напряженная, запрограммированная. И даже вспотевшая.
      Чиун скорчил гримасу, показывающую, что он в шоке – настолько откровенны были ее действия и надуман повод. Римо подавил смешок.
      Женщина открыла окно, и Римо с Чиуном одновременно заметили снайпера в доме напротив, в комнате этажом выше, чем их собственная. Это было легче легкого – женщина с таким же успехом могла бы просто посветить фонариком.
      Римо взял обе ее руки в свои.
      – Боже мой, я даже не знаю, как мне вас за это благодарить.
      Представляете, как здесь было душно!
      – Да что вы, не стоит, – ответила женщина, пытаясь вырваться. Римо чуть надавил ей на кисти рук сразу за большими пальцами и заглянул в глаза. До того она избегала встретиться с ним взглядом, но больше противиться уже не могла.
      – Право, не стоит, – повторила она. – Я была рада помочь. Левой ногой она принялась нервно постукивать по полу.
      – Я бы хотел позвонить дежурному и поблагодарить его, – не отпускал ее Римо.
      – Ой, нет, не нужно. Это входит в мои обязанности. – Женщина уже так напряглась, что ей пришлось выключить все эмоции, а не то она бы просто взорвалась. Римо отпустил ее. Она не оглянулась назад, когда выходила из комнаты, но он знал, что, как только дверь закроется, она стремглав побежит туда, где ее ждет сообщник.
      Римо были нужны они оба. Только вместе. Ему не нужны были трупы в гостиничном номере или где-то на подступах к нему – в коридоре или в вестибюле. Но если поймать их в их собственной берлоге и очень аккуратненько прикончить – что ж, тогда можно будет немного перекусить. Ведь он ничего не ел со вчерашнего дня.
      Она споткнулась на пороге, с треском захлопнула дверь и исчезла. Римо подождал немного, потом сказал Чиуну:
      – Знаешь, я бы сегодня вечером не отказался от даров моря.
      – Снайпер бывал в Синанджу, – ответил Чиун.
      – Ага, я так и думал. Я почувствовал, как он будто просвечивает всю комнату насквозь через жалюзи, – сказал Римо, берясь за ручку двери.
      – Это очень эффективный метод, – заметил Чиун. – Разумеется, кроме тех случаев, когда он становится совершенно неэффективным. А это бывает, когда жертва, а не охотник становится главным в их союзе. Знаешь, раньше это проделывали со стрелами.
      – Ты меня еще не обучил стрельбе.
      – Если ты переживешь ближайшие несколько недель, то обязательно научу.
      А пока я не дам ему скучать, – сказал Чиун и принялся медленно раскачиваться, словно отводя от себя острие длинного копья и поддразнивая человека, этим копьем вооруженного.
      – Спасибо, – сказал Римо и открыл дверь.
      – Погоди, – остановил его Чиун.
      – Что такое? – обернулся Римо.
      – Море одаривало нас вчера.
      – Закажи себе овощи. А я хочу омаров.
      – Я закажу тебе утку. Утка, если ее правильно приготовить, – это великолепно.
      – Ненавижу утку, – поморщился Римо.
      – Постарайся полюбить.
      – Пока! – заявил Римо.
      – Так ты подумай насчет утки, – напутствовал его Чиун.

Глава 13

      Рикардо де Эстрана-и-Монтальдо-и-Рис-Гернер был мертв. Он положил свою возлюбленную винтовку на мягкую постель, а сам сел в кресло, лицом к окну.
      Сентябрь холодил его кости. Бостон шумел далеко внизу.
      А он пристально смотрел в лицо улыбающегося корейца, сидящего в позе лотоса в комнате в доме напротив. Гернер видел, как поднялись жалюзи, он почувствовал присутствие своих жертв еще до того, как они поднялись, потом увидел обоих, потом начал устанавливать связь между пулей и черепом жертвы.
      Сначала дело казалось легче легкого, поскольку он явственно ощущал биение жизни, и между ним и тем, в кого он целился, возникло сильное эмоциональное поле, и чувство это было сильнее, чем когда-либо раньше.
      Его цель разговаривала с Марией, а потом Мария ушла, но сильнейшее поле, исходившее от корейца, подавило то, которое исходило от его главной жертвы, и требовало, чтобы сначала он убил корейца. И тогда Гернер начал целиться, подводя острие воображаемого копья, которым стала его винтовка, к желтому лбу. Но он немного промахнулся, и начал снова, и опять ему чуть-чуть не удалось удержать копье, и он не смог правильно прицелиться, а просто водил стволом винтовки из стороны в сторону. И тогда винтовка в его руках стала просто винтовкой, а уже многие годы, с тех самых пор, как он посетил Синанджу, он не пользовался винтовкой как просто винтовкой. Он был в Северной Корее в качестве советника, и побывал в этой деревне, и какой-то мальчишка стрелял лучше, чем он, а жители деревни долго извинялись и говорили, что жаль, тут нет Мастера, а то бы он показал, как надо на самом деле стрелять, и за смехотворно малую сумму они обучили его технике стрельбы.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12