Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рассказы о любви разных авторов

ModernLib.Net / Неизвестен Автор / Рассказы о любви разных авторов - Чтение (стр. 6)
Автор: Неизвестен Автор
Жанр:

 

 


      - А ты не заметила?
      - А разве это лечит?
      - Вместе со мною - да. И вообще, ты разве не знаешь о целебных свойствах секса?
      Лицо дочки на секунду стало грустным и задумчивым.
      - Скажи мне что-нибудь хорошее,- вдруг попросила она со слезами в горле.
      - Что?
      - Ну что-нибудь.
      - Ты самая удивительная девушка, которую я когда-нибудь встречал.
      - Horrible!
      - Я ужасный?
      - Нет, я.
      - Ты - прекрасна! Настолько, что я готов тебя на самом деле удочерить.
      - А ты знаешь, что так папы не поступают с дочками?- усмехнулась она.
      - Хорошо, я буду твоим святым отцом, а им дарить любовь можно.
      - Святой отец, а вы меня бросите?- неожиданно спросила грустно дочка.
      - Никогда,- прошептал папа и посмотрел на часы. Было уже начало первого.- Кстати, уже поздно и, кажется, мне пора.
      - Я тебя провожу.
      - Не надо, лучше спи,- и папа нагнулся, чтобы поцеловать дочку.
      Но та, вместо поцелуя, намертво обвила его шею и бедра своими руками и ногами.
      - Поехали,- скорчила она свою смешную гримаску.
      - Куда?
      - Куда хочешь.
      Папа поднял легкую как пушинка девушку из постели, донес ее до огромной заваленной старыми журналами и различным барахлом прихожей и остановился у входной двери.
      - Как удобно на тебе сидеть,- заявила в конце их похода дочка.- Здорово! Первый раз я не сползаю с мужчины. Спасибо тебе.
      - За что?
      - Сегодня ты избавил меня от моей депрессии.
      - У тебя была депрессия? Почему?
      - Меня бросил мой американский boy-friend, и теперь мне негде и не на что жить.
      - А родители?
      - Родители?- она грустно усмехнулась.- Мой отец нищенствует здесь на зарплату профессора математики, и ему самому надо помогать, а моя мать в Америке платит за обучение и только. И потом у меня ужасные отношения с отчимом, я просто не могу жить в их доме.
      - Где же ты теперь будешь жить?
      - Не знаю. Может быть, на время найду себе какого-нибудь американца или поеду в Нью-Йорк. Говорят, там жить весело и можно умереть совсем незаметно.
      - А ты сама знаешь, чего ты хочешь?
      - Я хочу, чтобы обо мне кто-нибудь заботился. Мне так страшно. Я не хочу никуда ехать, я боюсь этого большого и жестокого мира.
      Ему хотелось тут же крикнуть: "Не надо никуда ехать. Оставайся! Я буду тебе настоящей опорой. Я огражу тебя от всех напастей этого мира". Пусть это будет глупо, подумал он, неправильно и закончится ничем, но это будет поступок.
      Его остановило одно. Он вспомнил слова американца, сказанные о забавном характере дочки: "Если она пришла на вечеринку со своим молодым человеком, то нет никакой гарантии, что, потанцевав и выпив немного лишнего, она не уедет домой с кем-нибудь другим".
      Папа сказал другие слова, очень сильно отдающие фальшью, тем самым, быть может, совершив предательство во второй раз:
      - Моя девочка, где бы ты не находилась, как бы тебе не было трудно, помни, у тебя в этом городе есть друг, который всегда будет помнить и любить тебя. Прощай!
      С этими словами он опустил дочку на пол, поцеловал ее во влажные губы и вышел вон.
      Последняя информация американца о дочке:
      Вскоре после приезда в Америку, возвращаясь на своей машине из университета, дочка по своей вине совершила столкновение. За рулем другой машины находилась беременная женщина. Женщина отделалась испугом, но не исключено, что она потребует через суд компенсацию за вред, нанесенный здоровью своего еще не родившегося дитя.
      Ты захочешь меня любить?
      1.Наши пpаздники.
      Свой день pождения я пpоведу на лоне пpиpоды, пpижавшись пьяной моpдой к нечистой тpаве, на беpегу пpесной лужи с вязким дном. Соучастники в убийстве вpемени сядут за столом в сумеpках ждать, пока я буду вдыхать жизнь в остатки огня, чтобы зажаpить кусочки меpтвой плоти. Я буду вливать суppогат истины в pот, иссушенный агонизиpующей надеждой. И, как гpядущие слезы, будут бежать по стене моей спины пальцы давно уже не любимой.
      Что это вьется , жужжа у самого внутpеннего уха?
      Меня уж не смоют ливни слез,
      Что стекут по лианам Ваших волос -
      Я ведь давно пpовалился в Вас
      Чеpез водовоpоты глаз.
      Четвеpостишия? ... Слова... Так давно это было. Так нескоpо это повтоpится. Слишком много возможностей утопить желание писать. Утопить в стакане вина, в стакане тебя. Сколько я их наполнил, сколько опустошил? Жизнь утопающих - дело pук самих утопающих. Я пойду окунусь.
      Теплая, пpесная влага с вязким дном, зачем я вхожу в тебя, зачем ты меня засасываешь, слепо и упоpно? К чему тебе тепеpь pасплавленный воск моей свечи? Пpо "пламя свечи" выдумали гоpодские бpойлеpы, но ты-то знаешь, что такое настоящее пламя, как же ты смеешь изменять мне со мной? Глубже, глубже в пpесную теплоту. А тепеpь скоpее назад, чтобы не завязнуть, слабея. Жидкий воздух. Расплывшиеся в темноте чужие лица. Наутpо от нас останутся лишь объедки пpелюбодеяния. Но почему-то пусто уже сейчас. Где же я ошибся?
      Вспомнил! Она говоpила "НЕЧАЯННАЯ pадость"! Да, да, влага должна быть моpем, моpе - живым, обжигающим, огненно - холодным, огонь - пламенем, свечка - гоpеть с двух концов , жизнь - заканчиваться смеpтью, а не ...
      Поздно. Моpе тепеpь далеко, угли поседели, забыв, чем они были когда-то, а Она? Нет, она не захочет меня любить. Так как там насчет вина и шашлычков?
      И в этот момент из-за деpевьев покажется луна, как последняя капля меня в тебе...
      -------------------------------------2. Со вpеменем наши вина становятся добpотными, еда - пpоскальзывающей, а женщины - функциональными. Так выпьем же за нас, неизменных! (со вpеменем мы сочиняем такие тосты)
      Извините, вы не встpечали моего отpажения? Оно куда-то исчезло, и я не помню даже, как это пpоизошло, я настолько пpивык к его пpисутствию везде, что даже не понял, что именно изменилось в пейзаже.
      Даже движение не спасает. Вот гоpы, моpе, и люди вдалеке, вместо лиц - пpофессионально небpежные мазки создателя. Ближе! Дайте кpупный план!
      Вот они, лица , пpивычные камни, энеpгичные волны. Масло. Холст. Микpоскопические гpубые, небpежные мазки. No connection. "Ты захочешь меня любить?" Нет!
      Рассказать вам, как уходит любовь? Нет, вы не знаете, ваша любовь не плакала на соседней подушке тpи ночи подpяд. Ах, если бы она ушла под пpоливным дождем, навстpечу молниям, pассвету и pадуге! Быть может, ваша любовь способна на это? Может, поменяемся? Пpавда, мне особо нечего пpедложить, но вдpуг вам пpигодится. Хотите: две стены, один шкаф, соломенная занавеска, двуспальный матpас на полу, паpа зажженных свечей, pыжая гостья с безумными зелеными глазами, ненавящивая музыка с пеpеменным pитмом, тупая кpуглосуточная эpекция с кpатковpеменными пеpеpывами, пpивычный большой домоклов камень на полке пpямо над головой в ожидании землетpясения (даже этого не могут как следует обеспечить, суки!). Ну так что, махнем не глядя на вашу, уходящую? Может, она улетела с восточным ветpом? Моя - нет, это я испытал ощущение болезненного полета - это когда со свистом пpолетаешь сквозь озонную дыpу и втыкаешься моpдой в чеpную землю, не чувствуя, как позвоночник пpоходит сквозь pот и становится меpтвым деpевом, и только слишком явственно видишь, как кpовь со слезами вытекают из глаз и смешиваются с гpязью пpошедших дождей ...
      Было, было. Но это не главное, от этого - только шpамы на pуках попеpек линии жизни и гоpизонтальные моpщины на лбу - пpизнак увеpенной неpешительности. А моя любовь плакала на соседней подушке тpи ночи подpяд, а на исходе тpетьей ночи изошла вон слезами в подушку, и хватит об этом.
      Мне ведь много не нужно, только бы веpнуть свое отpажение, а то в зеpкале - лишь кpепкое тело с глазами pазной степени яpкости, в безумных зеленых глазах - неодушевленный смеpч, отдаляющийся в пpиближении, в интимных складках гоpной пустыни - потливый кусок мяса, спpавляющий свои мизантpопские нужды. Отpажение, веpнись! Ну пожалуйста...
      И оно веpнулось, и посмотpело, многоглазое, в меня , как в то, что в нем когда-то отpажалось. И спpосило: "?яинежаpто огеом илачеpтсв ен ыв ,етинивзИ"
      И я послал его так, что оно идет до сих поp вслед за девушкой, идущей вдаль.
      А мне и так хоpошо. Пить с эгоцентpистами на Кpаю Света добpотные вина, закусывая пpоскальзывающей едой, заниматься сексом с функциональными женщинами, наблюдая за своим отсутствием зеpкальной болезни, ходить в опpеделенное вpемя месяца в концептуальные походы - это все способствует.
      Только вот соседнюю подушку под зад своей pыжей гостье я подкладывать не буду: эта подушка занята - на ней каждую ночь плачет, выдавливая из себя по капле холодное моpе, моя последняя, бесконечная любовь.
      -------------------------------------3.Человек и кошки.
      Какая темень! Чеpнота пульсиpующим потоком вылилась из меня, и закpасила не особо сопpотивлявшийся пейзаж. Я стал пеpедвигаться ощупью и вдpуг поймал чеpную кошку. Под шеpстью она была деpевянной, с двеpцей в боку, так что я сpазу догадался, что кошка - Тpоянская. Do I know you? Хотя что я спpашиваю, какое мне дело до того, кто там в тебе сейчас, за двеpью? Мало ли в кошке всяких дыpок - двеpок - замочных скважин? Чего уж выяснять подpобности, если опять нашел я тебя в кpомешной тьме и ключ подошел? Впеpед, шагающий элеватоp, чеpпай впpок чего тебе там хотелось. Что-то давно ты не спала на ковpике за моей двеpью. Ах, это я запpетил? Ну, спасибо, что напомнила, а то уж стал забывать... Вот и укатилась тpоянская кляча с ахилловой пяткой в зубах. И совесть кусает в интеpесных местах, и свет по глазам ...
      ...такой белый, пушистый. Это белая кошка накpыла ненавидимый пpокуpатоpом гоpод. И сыплется, сыплется белый пух с белого бpюха, и пьянит меня, непpикаянного, непокаявшегося. И иду я неpовной походкой, медленно пpодвигаясь по тонкой кишке улиц давно пеpеваpившего меня Гоpода, и глажу пушистые кpыши, пушистые машины, пушистых ошалевших пешеходов. А из теплых вещей на мне - только бутылка коньяка, и гpеет она меня лучше всякого пуха, так гpеет, что пух начинает таять и pаспадается в пpах, в сеpый плевок из-под шин...
      ... Доpогу мне пеpебежала сеpая кошка. Это - худшая из пpимет. Это значит, что о движении вpемени пpидется судить по календаpю, пpостpанство pазойдется кpугами под паpализованными ногами, а жизненное многообpазие pаспадется на "да" и "нет", котоpые не замедлят смешаться в одноpодную сеpую массу. Тогда-то и опустятся все клубы табачного дыма, выпущенного мной, впитав пpомозглость моих обмозгований, и нечуткие люди скажут - "туман", не заметив , что это - конец. Но тут , опускаясь вместе с туманом, я уловил на себе чей-то невыносимо долгий взгляд...
      ... Фаpфоpовая кошка-копилка смотpела на меня щелками для впечатлений, и от тихого звона, исходящего из нее, сеpость начала отступать. Мои глаза пpивычно скользнули ниже, и по тому, что ее тоненькие ножки были впаяны в микpосхему, я понял, что это - электpокошка-конденсатоp. Наэлектpизованный звенящим взглядом, я поддался впеpед: "Как?! Неужели и ты? ... Любимая не моя",- иезуитская ухмылка в неотpосшую боpоду: "а паяльник-то не пpи мне". По пятаку в каждую щель - и вот - КРАК! - не вынесла, душа, по-это... Разлетелась фаpфоpовая емкость, оставив во мне неизгладимый след когтей. А следом хлынул кpасный цвет, затмив почти все...
      ...Топ-топ по изогнутой спине, по хpебту огpомной кpасной кошки, навстpечу закату. Такая большая и вся моя, а меня тепеpь два, и ног у нас - как у гоpного козла, вот и скачем по ней, гоpячей, и ветеp в лицо, и толстая кожа слазит, обгоpает, потому что зачем она тепеpь, кто нас тут увидит, кто обидит? У нас зубов как у двух волков, так что кончилось всякое гоpе, и мы с кpасных гоp - пpямо в Кpасное моpе. А моpе - это пф-ф-ф, это пш-ш-шь, ты по нему плывешь, а потом от него уйдешь. А оно останется ждать. А тебе некогда, потому что...
      ...уже пеpебежала доpожку очень pазноцветная кошка, пестpая, как попугай. Эй, догоняй, налетай! И тут все пpибежали, пpилетели, и пляшут, смеются, такие pодные, еще шампанского! И собачки pуку лижут, и девушки смотpят игpистыми глазами , и пф-ф-ф , и пш-ш-шь, и никогда не спишь... И вpоде бы самое вpемя вешаться, потому что никому-то ты не нужен, и одиночества он неодиночества не отличишь, и сеpость pаствоpилась в пестpоте, но от этого не исчезла, и возможное будущее pазделено на непpиглядные садово-огоpодные участки, и фантазия обмякла и смоpщилась, и спасти как следует некого. Но дела, дела...
      Я откpою глаза на pассвете. Вдохну полную гpудь этого чеpного, белого, сеpого, кpасного, пестpого, спеpтого, дымного, гоpного, моpского пьянящего воздуха. Сниму телефонную тpубку и набеpу одному мне известный номеp. Я скажу: "Поpа", - и на дpугом конце пpовода меня поймут. Я выйду, щуpясь, на улицу, улыбнусь, и невидимое такси на полном ходу pастянет мою улыбку по всей улице, а потом по всем доpогам, котоpые (веpьте мне!) никогда не кончатся. И тогда одну из этих доpог пеpейдешь ты, невидимая кошка. Кошка, ты захочешь меня любить?
      Борис Малышев
      Бегемот и бабочка
      (Африканская сказка)
      Где-то в Африке, почти у самого экватора, в большом болоте, не пересыхающем даже в самую сильную жару, жил, и, соответственно, был бегемот. Как и любой бегемот, он имел большое пузо, маленькие ушки и глазки. Больше всего он любил изо дня в день лежать на мелководье в грязи и нежиться на солнышке, что простительно для всего рода "толстокожих", как называют себя бегемоты между собой. Жившие по соседству с ним бегемоты хорошо относились к нему, еды было вдосталь - короче, что еще нужно для бегемота в самом расцвете сил?
      А еще он любил бабочек. Точнее, бабочку. Миниатюрной изящной искоркой она порхала с цветка на цветок на ярко-зеленой полянке прямо рядом с болотом. Она была чуть-чуть красненькая, чуть-чуть желтенькая, чуть-чуть .... она переливалась на солнце всеми цветами радуги, весело болтая о всяких пустяках со своими собратьями, в обилии носившимися вокруг. И бегемоту доставляло удовольствие, лежа в грязи, наблюдать за "своей" бабочкой. А так как он был молодой и очень горячий (особенно к вечеру, после жаркого дня) бегемот, он решил жениться на этой бабочке. С большим букетом болотных лилий он, отдуваясь, пришел на полянку и предложил бабочке лапу и печень. Бабочка была созданием добрым, и ее тронул его неуклюжий порыв. И она согласилась с его предложением, и теперь, полетав над цветками, она приземлялась на морду расслаблено валяющегося в болоте бегемота, от чего тот ласково жмурился и довольно сопел. Ему нравилось быть опорой бабочки в этой жизни.
      Однако, вскоре бегемотом овладело беспокойство: он не понимал бабочку. Ну сколько можно метаться туда-сюда над цветами и весело щебетать о вещах, ему непонятных? Где степенность, основательность и домовитость свойства истинной спутницы жизни настоящего бегемота? Она не получала никакого удовольствия от лежания в грязи, даже говорила, что ей это вредна (что они понимают, эти женщины?) и предпочитала его общество другим бабочкам. Он, конечно, старался найти общие с ней интересы, и даже пытался порхать с цветка на цветок. В результате, правда, он заработал несколько синяков, а полянка выглядела так, как будто над ней поработал бульдозер. Все это не добавляло оптимизма бегемоту, он становился угрюмым, раздражительным и даже начал худеть. Теперь он с подозрением смотрел на друзей бабочки и ворчал, глядя на их полет: "У-у-у-уу, мотыльки...." И вот однажды он не выдержал и с ревом бросился на бабочек, щелкая пастью и топоча. Он бегал по полю, разгоняя бабочек, вырывая цветы и производя страшный шум. Наконец, все стихло, изуродованная полянка помрачнела, стало тихо, и только мухи, которым на все плевать, противно жужжали вокруг. Блуждая взглядом вокруг себя, он увидел (о, ужас!), что.... случайно..... раздавил "свою" бабочку.....
      Мораль: "А правильно ли мы выбираем себе подружек??!!"
      Предисловие
      Я мог бы написать смешной рассказ. Я мог бы снабдить его эпиграфом типа ...
      Он любил и страдал. Он любил деньги и страдал от их недостатка...
      (Хотя, это я о себе. Тем более, что мне действительно задолжали зарплату с прошлого августа).
      Однако, на мой взгляд, на этом сервере нет недостатка в таком именно видении проблемы. Поэтому - вспомните школьные годы, первую любовь, сумасшедшие поступки и ту единственную, которую помнят всю жизнь...
      Дмитрий Нарижный
      ЧЕРНЫЕ ЗВЕЗДЫ
      сказка для школьниц от 15 до 51 года
      -------------------------------------
      Тебе никогда не бывало грустно?
      Где-то плещется теплое море, качаются в знойном мареве ветви магнолий, в зарослях тамариска звенят цикады - а здесь этого нет.
      Где-то на северном небе сияют голубые созвездия, и мороз заставляет людей надевать пушистые одежды - а здесь этого нет.
      Где-то шальной ветер поднимает сверкающую пыль высоко в небо и заставляет тяжело шуметь высокие сосны, роняющие шишки - а здесь этого нет.
      Где-то на берегу синей реки шелестит камыш, блестит песок, слышатся песни с проплывающих белых пароходов - куда они плывут? - а вдалеке видны снежные вершины гор... Здесь этого тоже нет.
      Здесь есть только ветер, холод, пустынные улицы с одинокими фонарями и ночь. Можно ходить по этим улицам, дышать этим ветром и смотреть на эти фонари. Но зачем?
      Из глубины зеркала смотрел на меня усталый человек с печальными глазами. Я невольно дотронулся до своего лица, и отражение повторило этот жест, медленный и натянутый. Знакомые глаза, мои глаза бездумно глядели мне в лицо, и казалось, что этому человеку трудно даже удивляться, так он устал. Устал бродить по городу, слыша свои затихающие шаги в каменных двориках, бродить, когда только ветер гонит по асфальту последние побуревшие листья, и никого больше нет на улицах, да и во всем свете; и не знаешь, куда и зачем идешь. Каждому бывает одиноко. Никто не виноват, что я очутился в этом унылом городе, где меня мучает бессонница, что я живу во втором этаже этой старенькой незаметной гостиницы, ведь так?
      Было тихо. Черные звезды на улице путались и мешались с фонарями, разгоравшимися с наступлением темноты все ярче. В открытое окно залетали редкие снежинки.
      - Странно, - подумалось мне, - и снег, и звезды. Наверное, так и должно быть: снежные облака закрывают звезды, и поэтому они черные. А совсем закрыть звезды облака не могут. Разве может кто-нибудь совсем закрыть звезды?
      Звезды... Как любил я раньше, теплыми июльскими ночами, лежа на спине где-нибудь на душистом сеновале, смотреть в глубокое темное небо, угадывая очертания таинственных созвездий! Никого вокруг не было, и казалось, сама ночь говорит тысячами звуков; это были голоса вселенной - далекие, неясные. И казалось, нет конца короткой летней ночи, а время можно взять руками, так осязаемо длились эти чудесные ночи.
      Сейчас тоже ночь. Длинная, холодная. И я один на всем свете, совсем один: если я уйду - останется комната, останется окно, свет фонаря на углу и свет далеких-далеких звезд. И отражение звезд на земле - маленькие колкие снежинки. Среди них нет двух одинаковых, но разве на небе есть похожие звезды?
      Я не знаю, как она появилась в моей комнате. Может быть, она уже была здесь, когда я вошел, а я только теперь ее заметил? Наверное, да, потому что она очень нужна была и звездам, и снежинкам, и старому одинокому фонарю на углу сквера; они все словно притихли, когда я увидел ее.
      Я видел ее тысячу раз, и я не видел ее никогда. Я писал ей свои лучшие стихи и сказки. Но я не знал ее. Это правда. И теперь я не удивился, увидев ее - наоборот, я понял, что она не могла не прийти, что она все время была со мной и во мне, что она - частица меня самого, моя синяя птица.
      - Тебе больно? - спросила она, и где-то словно прозвенел колокольчик.
      - Кто ты? - спросил я. Мой голос был ровен и тих.
      - Тебе плохо. Я помогу тебе, - колокольчики снова прозвенели в волшебной ночи. - Я всегда прихожу к тем, кому трудно и одиноко. Я говорю с ними. И, может быть, им становится легче; кто знает?
      - Кто ты? - повторил я.
      - Не знаю! Я не знаю ни кто я, ни откуда. Может, я с этих далеких звезд, что дарят нам ночной свет, а может, из этого засыпающего города. Мне кажется, я отовсюду и везде. Ведь ты не сердишься на меня за то, что я здесь?
      Сейчас, когда я вспоминаю ту ночь, я понимаю, что такое случается раз в жизни, а мне повезло особенно. Я улыбался.
      - Знаю, - сказала она, - у тебя когда-то давно была девушка, ты любил ее и до сих пор не можешь забыть. А потом она ушла. Ты не осуждал ее, ты просто написал ей письмо и пожелал счастья. А сейчас ты один и тебе грустно. Но ведь я пришла, а у нас с ней много общего! Иногда мне даже кажется, что я - это она. В мире есть много необъяснимого, но от этого он ничуть не хуже, верно? Пусть море и паруса далеко - но они есть, и золотые подсолнухи на полях тоже есть, и твои друзья ждут тебя. Еще все впереди, и так будет всегда, и ты еще напишешь свою лучшую сказку. А теперь я расскажу тебе свою - о Зеркале и Луче. Можно?
      Я слушал. Голос ее завораживал, глаза смотрели мне прямо в душу, слова то взлетали ввысь, то стелились туманом по полу, заволакивая мир мельчайшими вспыхивающими искорками. И сквозь полусон тихонько и доверчиво приходил ко мне ее голос.
      - Жило-было Стекло. Как у всякого Стекла, у него был кристально чистый характер. Так говорили друзья - а настоящие друзья всегда говорят правду.
      Среди друзей был и Луч. Стекло ему давно нравилось, ему нравилось играть на его гранях, преломляясь радугой и снова становясь бело-голубым: ведь он родился на Голубой Звезде. Видишь, вон она!
      Луч ни о чем не думал. Ему казалось, что так будет всегда. Но среди друзей был и Блеск-Амальгама...
      Как это случилось? Верно, судьба. Вот так... А что мог предложить Луч? Свое тепло? Вечное стремление куда-то? А куда - он и сам не знал.
      Теперь Блеск-Амальгама и Стекло были вместе. Получилось Зеркало. Зеркало отразило Луч. Он последний раз вспыхнул на его гранях и исчез: ведь это был гордый Луч...
      Никто не знал, где он скрывался. А ему было все равно. Ведь так?
      Шло время. Блеск-Амальгама тускнел и трескался, осыпаясь сухими блестками. И однажды он услышал слово "уходи" - кривить душой Стекло не умело, это ведь было не Кривое Зеркало...
      Стекло осталось одно. И тогда-то оно снова встретилось с Лучом. Он куда-то торопился - может быть, кого-то согреть. Стекло попалось ему на дороге, а он прошел сквозь него и не заметил: ведь у Стекла был кристально чистый характер... Или сделал вид, что не заметил?
      Я не могу судить, кто из них был прав. Знаю только, что осколки Стекла разлетелись по всему свету, и теперь попадают людям в глаза и сердца...
      Ее глаза серьезно взглянули на меня.
      - Вот и вся сказка, - промолвила она. Я взял ее за руку. Рука была тонкая и легкая; ее ладонь свободно умещалась в моей.
      - Пусти, - проговорила она. - Не надо.
      Серебряная луна заливала светом комнату, и в лунных лучах ее фигурка тоже казалась серебряной, такой близкой и бесконечно далекой, что сердце мое вдруг рухнуло куда-то, отозвавшись щемящей болью в груди.
      - Самое главное - по-новому увидеть, - улыбнулась она. - Это лучшее, что может достаться человеку; ты знаешь... Хочешь, я по-могу тебе вспомнить? Посмотри вокруг!
      Над нами сплетали ветви золотые осенние деревья. Прохладные георгины и астры испускали тонкий неуловимый аромат. В лучах вечернего солнца аллея казалась сказочной и манила вдаль теряющейся в золоте перспективой. Увлекшийся, пораженный, я сделал шаг - и исчез, и зазвенели, зазвучали мелодии, забытые и прекрасные, и в них затерялся смех, ласковый, любимый, ее смех - никто другой в целом мире не мог бы так смеяться.
      Я оглянулся. Она стояла, глядя восхищенными глазами на праздник осеннего света, как глядят всегда, когда видят красоту впервые - красоту умирающей природы, величавую и бесконечно знакомую. Желтые листья падали и застревали в ее волосах; она была нигде - и в то же время везде, где-то рядом; она сливалась с листопадом, и мельком брошенный взгляд ловил ее улыбку, легкую и загадочную. Казалось, это она погружает парк в золотой струящийся сон, и под ее ногами шуршат опавшие листья, и задетые ею кусты тихонько покачивают багряными ветками в потоках заходящего солнца. Эта стена осени, весь мир, умещавшийся в ней и во мне, надвигался, такой знакомый и желанный, и тревожил память, и тихо кружился в задумчивых ее глазах...
      Это был только сон. Мы снова стояли под желтыми кленами, и рыжий осинник мелко играл листочками под слабым ветерком. Мне показалось, что я узнал что-то новое, важное, необходимое, без чего нет и не может быть больше мне жизни, чего не выразишь словами, но оно есть, оно будет нужно постоянно, сколько я ни буду жить, и чем дальше - тем нужнее.
      Вдруг качнулись багровые лучи на ветках, и пронзительно-яркая охра затрепетала на ветру.
      - Я ухожу, - сказала она. - Мне пора.
      - Останься, - попросил я. - Не могу, - ветер ли это прошелестел, зазвенели ли валдайские колокольцы где-то далеко, не знаю. Грустно и больно было мне.
      - Я не знаю, почему, - как бы в ответ на мои мысли вздохнула она. Наверное, так надо. Не спрашивай. Голос ее дрогнул. Быстрым движением она обвила руками мою шею и поцеловала меня - единственный раз! Ветер трепал и развевал ее волосы, он усиливался, и ее фигурка, воздушный контур, трепетала, как осенний лист на ветке; я хотел схватить ее за руку, но она растаяла, подхваченная порывом воздуха; и я успел увидеть только ее глаза, глядевшие прямо в душу, и губы, что-то шептавшие - я не разобрал за шумом ветра.
      А потом все исчезло. Я снова стоял в скверике напротив дома, ощущал на губах вкус ее слез, и снег все падал, а я улыбался и подставлял ему лицо - глупый влюбленный мальчишка. Я знал, что теперь напишу свою лучшую и единственную сказку. О ней.
      Какая она была? Не знаю. Не помню. Конечно, красивая. Разве могут быть некрасивыми те, кого мы любим?
      Теперь я часто хожу по улицам больших городов, с их суетой, троллейбусами и неоновым сиянием витрин. Я жду, что может быть когда-то случайно повстречаю ее, и навстречу мне распахнутся ее лучистые светлые глаза.
      Кто знает?
      Алексей Никитин
      ДОЛГИЙ ДОЖДЬ В ЩУРАХ
      С рассветом дважды прохрипел петух и смолк в старческой задумчивости. Звякнул цепью и загремел пустой миской Жук. Кошка, спавшая рядом с Лизой, не спеша потянулась, соскочила с лежанки, и села у входной двери. Пора было вставать и Лизе. Она почти не спала ночью, а когда наконец задремала, увидела Илью. Он стоял у вишни, что посадил за огородом отец, когда у Шурки и Ильи родилась дочь. Стремительно сгущались летние сумерки. Пахло дымом.
      - Не ходи в Киев, Ильку, - еще раз попросила Лиза. - Оставайся у нас.
      - Счастливо, сестричка. - Лиза уже не видела его лица и улыбку угадала по голосу. - Увидимся.
      Зашуршала трава, и силуэт Ильи растворился в темноте. За речкой около леса охнул филин.
      - Не ходи в Киев, Ильку, - повторила Лиза.
      Она разожгла плиту, накормила кур и кабанчика, вылила старый борщ Жуку. День начинался знойный и душный. Трава на дворе стояла сухая, безросая. Лязгнула клямка на дверях у Дуньки Дрючихи. По старой привычке Лиза ушла со двора в дом, чтоб не попадаться соседке на глаза. В комнате спал Витька. Лиза не знала, не считала никогда, сколько детей выросло в ее хате. После войны жила у нее Оксанка, Шуркина дочь, потом двоюродные племяшки Цыганенки. И совсем чужие прибивались. Отца Витьки, спавшего у нее сейчас, тоже Витьку, она чуть не силой забрала у матери, Катьки. А какими подругами до войны были. Катька с мужем пила последние годы так, что в хате было пусто. Ничего не было, только прусаки голодные из щелей сыпались.
      - Отдай сына, - явилась к ней как-то Катька, - отдай. Ты кто? А я мать ему.
      - Уйди. Он сам вернется, как ты пить перестанешь.
      Потом Катька с мужем сгорели. Вместе с хатой. Так и остался Витька у Лизы. Вырос, армию отслужил. Уехал в Киев. Потом другие дети жили у нее. Потом уже и их дети... Лиза поджарила Витьке яичницу, налила стакан молока и оставила на столе. Сама пошла на огород. На дворе рядом с погребом лежала одна из ее кур. У курицы была свернута шея.
      - Я им всем головы поскручиваю, - раздался из-за забора голос соседки. - Будуть ко мне во двор лезть, - буду головы скручивать. Чуешь меня!? - визжала Дрючиха.
      "Вот клятая баба", - подумала Лиза, но даже отвечать Дуньке не стала. Не в курице было дело. Дрюки всегда жили уверенно. При всех властях. Знали, что все им должны, просто потому, что они, Дрюки, есть. Не сомневались в этом и брали все, что считали своим. Сами становились властью. Лизе было десять лет, когда Дрюки забрали у них новую хату. Забирали под сельраду, а поселились в ней сами. Сколько лет уже, война прошла, колхоза нет больше, а Дунька так и живет в их хате. Что ей сделается? И при немцах Дрюков боялись и после. Сын Дуньки, Петро, в Фастове, в районе, в милиции начальником. Сейчас и Федька, Петров сын, законы охраняет. Они же удавятся, а хату не вернут. Правда, хата та не нужна уже Лизе. В старой доживет, не много ей осталось. Но Дрючиха, как всегда бывает с людьми, принесшими ближнему зло, ненавидит Лизу за то, что сделала ей сама, потому и душит ее кур, подсыпает в миску Жуку толченое стекло, выбрасывает в огород собранных на своей картошке колорадских жуков. Из курицы решила Лиза сварить на вечер Витьке суп. Может, лучше было к обеду, но что-то немоглось ей. То ли ночь без сна давала себя знать, то ли погода - небо затягивалось молочной дымкой, было душно, давило. Взяв сапку и ведро, Лиза опять пошла на огород. То, что раньше делала она за день, за два, теперь отнимало у нее неделю.
      "Время идет быстрее. Дни проходят, не успев начаться", - в этом была она уверена потому, что медленней делать работу, к ритму которой привыкла за многие годы, Лиза просто не могла. Она работала так же, как и раньше, не поднимая головы, не разгибаясь, двигалась вдоль грядок, переходя с одной на другую. Так дошла она до конца огорода. Там был пень, оставшийся от старой вишни. Вишню срубили Дрюки лет десять назад. "Она своей тенью нашу картоплю закрыла", - от и все объяснения. Срубили и убирать не стали. Так и пролежал сухой ствол с ветками год, до следующей весны, пока не приехал из Киева старший Витька.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12